Текст книги "Резиновый бэби (сборник)"

Автор книги: Д. Жужа

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Я просто хотела вернуться в отель.

– Я тебя никуда не отпущу! Поняла? Никуда!!!

Тогда я наклонилась вперед и со всей силой уперлась в это дуло, так что ему невольно пришлось согнуть руку, и отчаянно заорала:

– Я запрещаю тебе это делать! Запрещаю! Нельзя!

Потом резко встала, оделась трясущимися руками, развернулась и на непослушных ногах пошла к дверям. Он тяжело дышал сзади, а я шла, зажмурив глаза.

В подъезде подростка не было.

В зеркале лифта на меня смотрела усталая женщина, на лбу у нее горела вмятина – кружком.

* * *

Все следующее утро лил дождь. Я сидела одетая у бассейна, кутаясь в два больших полотенца. Меня трясло, было влажно, пахло хлоркой и почему-то диоровскими духами. Кто-то забегал, закричал, и из воды вытащили все того же знакомого мне мальчика. Красивая мама пыталась стянуть с него мокрую рубашку, но он выскользнул и, быстро перебирая тонкими ногами, прибежал ко мне.

– На кого я сейчас похож?

Я набросила на него свое полотенце.

– На пчелу, которую ложкой из варенья...

– Нет, я похож на бабуина. У них шерсть серо-голубая... А тут, на животе, как будто разорвана... – Он показал на свой живот. – А там, внутри, часть, как у супермена, накачанное и розовое! И как будто не лет двадцать или тридцать, сколько они там живут, это разорвано, а только что, совсем даже не загорелое. Хотя разорвано, я знаю, давным-давно, наверное, в животе у матери... Они ведь рождаются такими... Вот! Они очень сильные и привлекают самок!

– Откуда ты знаешь?

– В учебнике... У сестры...

– Сколько тебе лет?

– Пять... Будет... А еще у них сильно красный нос, вот так идет, посмотри, прямо и нос, и лоб... А щеки синие... Какие-то они не очень красивые... И грязные... Грязь у них быстро накапливается! А попа у них вот такая... – Он сделал над головой руками арку. – И еще я песню знаю!

– Тебе нужно одежду поменять.

– Была бы шля-па! Пальто из дря-па! А к ней усы и голова!

– Иди сюда! – Голос его матери задрожал над бассейном. – Не мучай людей!

– Была бы вод-ка! Да хвост селедки! А осталь-но-е трынь тра-ва!

– Слышишь!

– А ты завтра здесь будешь? – Мальчик вытер ладонью воду, текущую у него из носа.

– Нет.

– Уезжаешь?

– Ага...

– Куда?

– Не знаю.

– Не знаешь?

– Нет.

– Совсем не знаешь? – У него поднялись брови и с ними открылся рот.

– Совсем!

– Здорово!

ЧЕРЕШНЯ

Брат Антонины был женат на красавице. И вот она умерла. Большой, здоровой, дородной Зинаиды Павловны больше нет. Брат, рукастый мужик, достал где-то колонковые кисти, масляные краски и покрасил свою любимую Зину. Чтобы не видно было ни этой синюшности, ни пятен, ни теней. Голубым-нарядным веки, краплаком губы и щеки, коричневым широкие брови. Нарядил в платье, самое красивое, которое дядя из Германии привез: на темно-синем крепдешине – желтые бархатные розы. Гроб купил дорогой. Положил ее туда, головой на вышитую золотым думочку, закрепил свечу в окоченевших пальцах. Сел рядом, любовался ею и плакал.

Он никогда не мог на нее насмотреться. И всегда любил. Очень. Даже когда пьяным побил однажды за то, что она продала его золотую звезду героя. Бил, а понимал, что жить без нее не может.

За это посадили его на пять лет. Он сидел, а Зина оставалась ему верной. Ей одной тоже было нелегко, но она терпеливо ждала и все думала, как принимать его будет, когда он домой вернется. Что на стол поставит.

Он вернулся таким же – не больным. Только на лбу у него появилась такая ровная вмятинка, и он никому не рассказывал, откуда она взялась.

Стали жить наново. Все как-то начало выправляться. Она никогда не жаловалась, всегда была такой большой и веселой. А тут вдруг заболела и через неделю умерла.

* * *

Свеча темного воска горела у нее в руках, отсветы пламени создавали движение, и казалось, будто Зина вдохновенно молится лежа. Брат вышел во двор – пройтись вторым слоем олифы по простому деревянному кресту. В доме остались только Антонина, полная, еще нестарая женщина с красными руками, и соседка беззубая, когда вдруг запахло гарью и оказалось, что тонкая церковная свеча сгорела быстро и вспыхнули оборки, волосы, а потом и все крашеные поверхности.

Женщины, визжа, залили труп водой и с ужасом ждали появления брата, но, к счастью, раньше зашел Колька – невзрачный маленький мужичонка, что жил через улицу. Он увидел обожженную Зину в гробу и заорал фальцетом:

– Гвозди сюда, дуры! Молоток! И заколачиваем! Заколачиваем!

* * *

На отпевании дверь в церковь закрыли неплотно, и очень скоро стало холодно. Все съежились и из общей кучи вдруг превратились в сообщество отдельных единиц. И мысль о том, что каждый рано или позно окажется на месте Зины, наполнила сердца тоскою. Брат, не вставая, медленно заправил себя в пиджак – сначала правую руку, а потом левую. Приподняв плечи, подкинул его повыше, дернул за полы вперед и будто усадил на себе. Оделась и Антонина, долго тянула по спине куртку. Потом чуть привстала и, покачиваясь, поправила ее под собой. На ней были легкие босоножки, совсем не по погоде. Но сапоги в райцентре, сданы на ремонт, и нет никакой оказии получить их назад. Ее бледные ноги заставляли всех мерзнуть еще сильнее. Она крепче скрестила их и поджала под скамейку. Пригладила ладонью плоскую челку.

В это время хилый Колька вышел из туалета и, держась за карманы длинного пиджака, неуверенно подошел к ней.

– Тонь... А Тонь...

– Че те?

– Я тут вот чего подумал, Тонь...

– И чего ты, Коль, подумал?

– Ну, что жизнь, Тонь, так быстро проходит... Вон и Зина ушла...

– Ты че, Коль, пьяный, что ли?

– Я это, Тонь... Я сказать хочу... Ты выходи за меня, чего тут...

– Коль, ты чего удумал-то, и главное – где?!

– А что... Я наоборот! Семья вся в сборе...

– Коль, че ты мелешь-то? – Антонина перешла на шепот. – Ты еще скажи, что Зина тебя слышит...

– И Зинаида Павловна... И все...

– Коль, ты совсем у нас... Некрещеный, что ли?

– Да крещеный я... И не пью совсем...

– Коль, иди от греха! Иди, тебе говорю. Иди! – Последнее слово получилось особенно громко. – Гневно повернулся брат и, сверкая взором, приказал Кольке убраться вон.

Мужичонка согласно закивал и, придерживая карманы руками, отошел.

* * *

На следующий день в район неожиданно привезли черешню. Привезли поздно – к самому закрытию магазина. До завтра она не долежит, и так уж сильно побили по дороге.

Антонина вынесла на улицу несколько пустых ящиков – соорудила подобие прилавка. Поставила весы и крупно вывела цифру за килограмм на куске упаковочной бумаги. В сумерках быстро вытянулась очередь из баб... Через час ягода почти закончилась, и Тоня объявила, что сейчас будет давать только по полкило в руки.

Откуда-то справа из-за некрашенного забора показалась шаткая, пьяная фигура. Неизвестный шел, опустив голову, медленно выставлял вперед себя ноги, неопределенно поводя вокруг руками, – будто проверял местность на мины. Дойдя до очереди, что перегораживала его маршрут, он наткнулся на унылую женщину в сером потертом пальто. Затоптался, долго всматривался в ее лицо, потом вдруг повелительно рявкнул:

– Па-а-адем до-о-омой!

Женщина вздрогнула и покраснела.

– Вы это кому?

– Те-е-ебе! Па-а-адем домой, го-во-о-орю!

Женщина сделала шаг назад, но из очереди не вышла. Пьяного, как магнитом, качнуло в ее сторону.

– Па-а-адем, го-во-рю! Слы-шшшь!

Женщина отвернулась от него, прижавшись к лицом к затылку впереди стоящей. Мужчина удивился.

– До-мой – го-ворю! Ты че?!

– Вы меня с кем-то путаете! – Женщина дернула плечом, но с места не сдвинулась.

Антонина высунулась из-за прилавка в сторону, посмотрела на алкаша и погрозила ему тугим красным кулаком. Бабы зашептались. Мужик опять сделал шаг к женщине, закачался и схватился за нее, пытаясь не упасть, на что женщина ойкнула и стряхнула с себя его руку:

– Что вы это себе позволяете?

Старуха, стоящая за женщиной в сером пальто, дернула мужика за хлястик – тот вывернулся, широко отмахнулся от старухи и опять уперся в серую спину.

– Па-ай-дем! Ты че-го! Хри-и-истом Бо-о-огом прошу!

– Че прицепились, мужчина! – взмолилась женщина, взглядом обводя очередь – искала поддержку. – Я вас знать не знаю! Напились, ведите себя прилично!

Мужчина упрямо, как бык, закачал низко опущенной головою.

– Па-а-айдем до-о-омой! Че, как чу-жа-а-ая!

– Так я тебе и есть чужая! – Она замахнулась на него сумкой.

– Па-а-айдем, па-а-айдем... – все тише ныл мужик, потом бессильно махнул рукой, развернулся и пошел прочь от очереди, назад вдоль неровного забора. Очередь затихла и смотрела ему вслед.

Даже Антонина застыла с миской в одной руке и замусоленной гирей в другой.

Пьяный совсем сгорбился, его то и дело прижимало к забору. Тощая задница болталась в широких штанах. Он двигался медленно, шевелил пальцами, потертые локти то и дело взлетали, как тощие крылья. А когда очередь дошла уже до унылой женщины в сером пальто, она вдруг развернулась и, будто совсем забыв про ягоду, вышла из очереди и пошла за ним, старательно обходя лужи.

Глядя в спины пьяного и женщины, которая шла медленно, не догоняя его, но и не отставая, Антонина вдруг как опомнилась, – бросила миску, гирю, сложила рупором грязные руки и закричала:

– Жен-щи-на! Где ва-ша жен-ская гор-дость!

* * *

Вечером того же дня она переоделась, намыла литровую банку черешни и пошла к Кольке – проведать, как он, странный человек, поживает.

БРЮГГЕ – САН-ПЕДРО

Дом на набережной Стинхоуверсдик одной своей стороной выходил на канал, другой – на рынок. Там сильно пахло йодом и рыбьим жиром. В дни каникул и отпусков здесь всегда шумели туристы. Толкались среди каменных рядов с колоннадой, но ничего не брали. Просто глазели на всякую живность, разложенную на толченом льду. С девяти утра по каналу начинали шнырять прогулочные катера с громкоголосыми гидами, а по брусчатым улицам выезжали запряженные в экипажи лошади и возили желающих по средневековому центру. Дни затишья бывали здесь поздней осенью – и еще ранней мокрой весной.

Дом был старый, но крепкий и как-то весь на виду. И только одно очень небольшое окно из кухни выходило в тихий соседский садик – клочок зеленой травы с неряшливо подстриженными деревцами вдоль высокого каменного забора. Именно около этого окна стояла женщина с усталым лицом и нарезала твердый сыр цвета слоновой кости. Глаза у нее были редкого цвета – зеленого, чуть в желтизну. Она тяжело наваливалась на нож, пока он не касался доски, потом аккуратно откладывала в сторону тонкую пластину сыра и останавливалась передохнуть, глядя в это окно. Вернее, в ту его небольшую полоску, что не закрывала кружевная занавеска, которую ее мать купила в Брюсселе лет пятьдесят назад, в лавке «Dentelles» в галерее «De la Reine».

В окно видно было немного. Там топтались по траве мужские ботинки. Кожаные недешевые ботинки. Было слышно, что льется вода и капли оставляют на коже темный след. Лив вздохнула. Как можно поливать газон в ботинках? С ума сойти. Все-таки мужики созданы либо совсем из другого материала, либо для чего-то совсем другого – какой-то странной, ей вовсе непонятной миссии. Мужа у нее не было, но она достаточно наслушалась от собственных сестер всяких историй, и очевидно было одно: жить с существом такого рода ей – невозможно. Ну невозможно, и все! Конечно, у нее случались ухажеры, когда она была помоложе и поглупее, и даже один совсем было у нее поселился, но скоро себя выдал, и после этого провести ее стало сложно. Он бросил в стиральную машину свои носки вместе с наволочками и потом долго не мог понять, что же так ее возмутило... А, например, соседка по дому миссис Мемлинг вечно ищет пару к носкам своего волосатого мужа, так как он никогда не складывает их один в другой! Нет, они явно засланы сюда – нарушать порядок и вносить в жизнь суету, грязь и вонь! Вот как можно было додуматься выйти поливать газон в кожаных, еще не старых ботинках? Они тут же намокнут, а если потом их и высушить, то кожа все равно навсегда останется тусклой и ломкой! Лив еще раз вздохнула, отодвинула в сторону чайник на маленьких бронзовых ножках и снова налегла на нож.

Она приехала к матери два дня назад, после того как ей позвонила Лея, и все эти дни мыла дом. Мать вот уже три года жила одна – после того как вышла замуж самая младшая из них, Лота, и за эти три года здесь все постепенно покрылось трудно отмывающейся пленкой, имя которой – старость. Донышки чашек, блюдец и тарелок, плита, раковины вокруг сливов, и даже щели в столешнице обеденного стола тоже были забиты ее более плотной разновидностью.

Два года назад наконец наняли уборщицу, но та делала все кое-как, а мать стеснялась с ней об этом поговорить. Ей было неудобно. До того самого дня, когда она упала и сломала шейку бедра, она сама пыталась все сделать до прихода нерадивой работницы. Чтобы та не подумала, что мать какая-нибудь грязнуля.

Но сейчас все уже было серьезно. И поэтому они здесь собрались, все три сестры. Отложив свои дела.

* * *

Открылась дверь, и в кухню вошла Лея, – она была чуть младше, с точно такими же зелеными глазами. Вошла, села и положила на стол длинные руки. За ней появилась девочка лет десяти. Девочка легла животом на подоконник и начала пальцем водить по стеклу, рисуя контуры видимых через него предметов.

– Сколько себя помню, здесь всегда были тупые ножи! – Лив опять навалилась на сыр.

– Не знаю, что и делать?! Я даже билет ее сдать не могу! – Лея кивнула в сторону девочки. – Такой идиотизм!

– Да чего ты? Пусть едет!

– А если что с мамой?

– Пусть едет. Но почему так далеко-то?!

– Потому что ее бесплатно берут! А они там всегда отдыхают!

– Десять часов лететь, что ли?

– Что-то вроде того!

– Ну раз уже давно договорились!

– Да и эта миссис Ван де Вурде – ей шиш что объяснишь! У нее вся жизнь по часам расписана! – Лея постучала ладонью по столу. – В кои-то веки согласилась взять мою с ними на отдых, и теперь отказаться...

– Тем более!

– Кто сейчас наверху?

– Лота.

– Опять со своим идиотизмом?

– Наверное...

– Зачем мать вообще согласилась на этот бред?

– Чтобы, когда кот умрет, захоронить его на специальном кладбище для животных... Со всеми там почестями, что для них, для котов, приняты...

– Бред!

– А что... Ты хочешь за это платить?

– Нет, конечно!

– Вот и я – нет! А у Лоты, сама знаешь...

– Знаю.

– А мать хочет.

– Мам, можно я к бабушке? – Девочка заложила руки за спину, и стали видны две острые ключицы.

– Как все невовремя!

– Это никогда не бывает вовремя!

– Может, еще обойдется? – Лея опять посмотрела на девочку.

– Конечно. Пусть едет!

– Ты же видишь, какая она! Ей нужно на солнце!

– Не волнуйся, пусть едет, мы тут сами разберемся...

Девочка тихо прошла по лестнице на второй этаж.

Бабушка лежала в своей комнате и желтыми пергаментными руками теребила край одеяла. Она уже с трудом говорила, растягивала слова, рот ее чуть перекашивался вправо. Но сознание было абсолютно ясное.

* * *

У изголовья кровати сидела молодая женщина лет тридцати, очень похожая на женщин из кухни.

– Лота! – тихо позвала девочка, на что та посмотрела и грустно улыбнулась.

Старуха тоже повернулась к вошедшей, с плеча у нее сползла рубаха. Девочка опустила глаза, а Лота поправила рубашку и убрала с лица матери непослушные волосы.

Девочка медленно обошла кровать с другой стороны и дотронулась до бабушкиной руки. Кожа была похожа на вощеную бумагу, желтую, полупрозрачную, на ощупь была гладкой, как шелковый чулок, одетый на слишком худую ногу. Она собиралась под ладонью миллионами складочек и двигалась по руке совершенно свободно.

Глаза старухи были подернуты мутью, как прикрытые на минутку крышкой желтки в яичнице.

Она держала одеяло у самого подбородка. Ее ногтевые пластины были похожи на граненые стаканы. А в палец вросло кольцо, которое она не снимала никогда, золотое, с розовым александритом – камнем одиночества.

Рядом со старухой мосластый рыжий кот щурился на пятна света от воды, что двигались по стене. У кота были две залысины, которые спускались в уши и там превращались в розовые улитки.

Лота еще раз улыбнулась девочке и опять обратилась к старухе:

– Как только ты туда попадешь, попытайся все как-то записать... Все сообщение – все эти пятьдесят слов! Поняла?

– На-а чем?

– Нуя не знаю...

– Сло-о-жно как все-е, го-о-споди...

– Мы же не знаем, чего там и как – и чтобы не забыть, лучше, конечно, все зафиксировать... Они на этом настаивают! Ты же адресата там будешь, может, очень долго искать! Потому постарайся как-нибуть зафиксировать!

– Та-а-кое на себя бра-а-ть... – Старуха вздохнула и почесала плечо.

– Да не волнуйся ты раньше времени, ничего уж такого сложного.

– Да-а уж... Прямо ни-и-чего...

– Я же не говорю, чтобы ты сразу бежала и не знаю как, не знаю чем, писала. Освоишься, разберешься и как-нибудь зафиксируешь. Все слово в слово! Сама знаешь, на память полагаться теперь уже не очень-то...

– Чего я и бо-о-юсь! Где бумага-то? Ведь по-о-теряю, че-е-го доброго... Т-а-ам, может, и ручек-то ника-а-ких нет...

Она нащупала на тумбочке лист бумаги под очками и взяла его в руки. Потом другой рукой, держа очки, как лупой, стала водить ими по строчкам. Зашевелились губы.

– Можно мне посмотреть? – Девочка переводила глаза то на тетку, то на бабушку. Но никто ее не услышал.

– Может, и нет... Но что-то то есть...

– Что?

– Не знаю... Может, и ничего...

– Во-о-т и ниче-е-го... – Старуха опять заводила глазами по строчкам.

– А может, такое есть, до чего мы здесь еще и не додумались... Они еще говорили, что нужно сразу обратиться за помощью...

– Че-е-го?

– Ну помнишь, он говорил? Что как только встретишь какую-нибудь личность там...

– Ка-а-кую еще ли-и-чность?

– Ну не знаю... Увидишь...

– А-а-нгела, что-о ли? – Старуха рассмеялась, показывая желтые зубы.

– Может, и ангела... А может, они там и не выглядят как люди вообще... – Лота отвернулась к окну и посмотрела почему-то на небо.

– А мо-о-жет, и живо-о-тное говоря-я-щее...

– Может, и животное ... – закивала Лота и вдруг заплакала.

– Чего-о ты? Уста-а-ла я уже-е... Пора-а мне... По-о-нятно тебе? Уста-а-ла!

Лота закивала опять, но слезы продолжали катиться по ее лицу.

– Да хва-а-тит уж тут... Ра-а-зводить...

– Я просто как подумаю...

– А ты не ду-у-май... Вот войду туда-а... В ра-а-йские кущи... Встре-е-чу там овцу ка-а-кую и пе-е-редам ей все, как зака-а-зывали-и...

Старуха опять засмеялась, а вслед за ней засмеялась и Лота. Потом вытерла от слез глаза, достала из сумки тоненькую брошюру, нашла нужную страницу и начала читать.

– «Возможно, что травма, полученная при отходе в мир иной, повлечет за собой потерю памяти. Если это случится, постарайтесь вспомнить содержание телеграммы, насколько это возможно...»

– Ка-а-к же вспо-о-мнить, если поте-е-ря... – Они опять засмеялись. Потом старуха сказала уже серьезно: – Лю-ю-ди де-е-ньги пла-а-тят... А мы тут ци-и-рк... Чи-и-тай...

– Так, где мы?.. Вот!.. «Возможно, подобные границы есть и в загробном мире. Вы обязаны доставить сообщение, пожалуйста, не рискуйте понапрасну в вашем путешествии, надеемся на ваш здравый смысл... Более чем вероятно, там будут социальные, экономические и информационные инфраструктуры, доступные вам, и мы одобряем их использование по мере возможности. Имейте в виду, что в том мире могут быть правила, как и с кем вы можете входить в контакт. Действуйте так, как подсказывает вам интуиция».

– Все-е?

– Нет. Вот тут еще... «Во всем этом очень много неизвестного, поэтому лучший совет, который мы можем вам дать – мыслите творчески, будьте сосредоточенны, находчивы и, если необходимо, агрессивны. Главное – передайте сообщение! Счастливого пути!»

Старуха закрыла глаза.

– Уста-а-лая!

– Они имели в виду – действуй по ситуации!.. Поспи... Завтра повторим.

– А можно мне почитать?! – Девочка протянула руку к бумаге.

– Пойдем на кухню, обедать пора! – Лота встала.

Девочка надулась, посмотрела на старуху, но та лежала молча, с закрытыми глазами. Лота с девочкой пошли вниз.

За столом сначала никто не говорил. Девочка никак не могла представить, что и она однажды будет старой, некрасивой, так же будет лежать в кровати и мять белье. Все жили эти два дня, как съехались, очень тихо и обособленно. В доме будто уже поселилась скорбь. И вроде смеяться и шутить было уже невозможно. Только после приезда Лоты все чуть расслабились. Девочка посмотрела на мать – та жевала, сосредоточенно глядя в одну точку.

– А сколько они платят за слово, Лота?

– Вообще шесть, но в нашем случае двенадцать.

– Это почему?

– Потому что доктор обозначил сроки – а люди торопятся !

– Ей-богу, сколько же вокруг идиотов...

– Богатых идиотов!

– А слов сколько?

– Много.

– Ну сколько?

– Пятьдесят шесть.

– Она такое запомнит?

– Запомнит.

– А что там вообще?

– Мы не имеем права распространять. Там личное – бумагу подписали.

– Бред какой-то...

Лота закурила.

– Не кури в доме! – сказала старшая сестра, но потом осеклась.

– Я делаю это не из-за денег! – Лота бросила на стол зажигалку.

– Просто так мучаешь?

Лота спокойно затянулась и выдула жемчужную муть.

– Ты хоть раз думала о том, как сама-то будешь стоять перед лицом вечности? А так – легче!

За окном проплыли два лебедя, синхронно мотая шеями – вперед и вверх, вперед и вверх. Девочка тоже попыталась так сделать, но у нее не получилось.

– Прекрати кривляться! – негромко сказала мать.

Девочка наклонилась к тарелке, завозила ложкой в картофельном пюре. Лота кивнула каким-то своим мыслям и опять затянулась.

– Вы знаете, что это такое – когда все позади?

Девочка задумалась о жизни без будущего и испугалась, потому что она живет только тем, что впереди, а впереди у нее так много. Почти все у нее впереди. У нее будет большая любовь, та самая... Пышная свадьба... Платье обязательно с корсетом на шнуровке сзади и с юбкой на каркасе, как она видела в доме Ван де Вурде на гравюре у Елизаветы Первой – дочери Генриха Восьмого... Потом у нее родятся дети, потом много еще чего... Есть куда идти. Как же можно вообще идти, если впереди – ничего? Еще на уроке рисования объясняли – если ты рисуешь идущего человека, то впереди должно быть гораздо больше места, чем за ним – иначе ему идти некуда. А бабуле идти – некуда! Она шлепнула ложкой в пюре и тут же посмотрела на мать.

Вчера у матери была истерика перед зеркалом. Тетка объяснила, что это кризис среднего возраста. И что она должна взять себя в руки, и еще о том, что у нее растет чудесная дочь. На что мать закричала, что она связана этой чудесной дочерью как стреноженная лошадь! И еще что-то про пустые ночи... Потом стояла и некрасиво ревела, а все молча делали вид, что не замечают. И долго говорила в спальне по телефону. Кто-то пытался ее успокоить и не мог.

Наконец поели. Открыли окно. Снесли посуду к раковине. Старшая любила мыть посуду, это ее успокаивало. Все разошлись кто куда.

Девочка повисла на подоконнике и выглянула на канал. Каменные стены дома напротив ровно уходили под воду, дверь, выкрашенная синим кобальтом, висела над водой, и под ней не было ни крыльца, ни ступеней. В стороне, сбившись в кучу, спали утки, засунув головы под крылья. Вода цвета графита чуть шевелилась, будто дышала. Девочка сначала болтала головой, качая челкой перед глазами, и от этого мир распадался на множество статичных картинок, а потом вдруг застыла, приоткрыв рот. Справа по каналу медленно плыла длинная узкая лодка, в ней было семь женщин, одетых в черное. Они сидели ровно, не двигаясь, словно неживые. Их острые профили повторяли один другой, а алебастровые кисти рук лежали на длинных юбках. В уключины были вставлены горящие факелы, и свет от них плыл по воде вслед лодке.

* * *

На следующий день к дому подкатил дорогой автомобиль семьи Ван де Вурде. Старый маленький чемодан сунули в багажник, в щель между двумя большими чемоданами в бордовых чехлах. А девочка села на заднее сиденье к подруге. Ехали медленно – на узких улицах было много велосипедистов – сначала по набережной, там в ее любимой вафельной скучали два продавца в черных беретах, потом мимо свежепобеленного монастыря, потом через мост направо, по ратушной площади, так как ремонтировали улицу Оуде Бург, и, наконец, через парк к станции. В поезде она смотрела на островерхие фасады со ступенчатыми откосами. Потом на бесконечные поля. А уже через три часа самолет уносил девочку с миссис Ван де Вурде и ее дочерью в далекий Белиз на целых двенадцать дней. На Атлантический океан, под жаркое южное солнце.

* * *

А в Брюгге шел мелкий дождь, туристы сбились с пивом под зонтиками кафе. В башне уныло звонили колокола, и только лебеди, как ни в чем не бывало, качались на воде, подернутой мутной рябью. Сестры пили в гостиной кофе.

– Нужно передвинуть мебель. Станет легче. – Лив отскребла с чашки ногтем пятно.

– У нас как в древней Японии, – засмеялась Лота. – Неудачи в государственных делах – перенесем столицу. Но, видимо, есть в этом определенная правда.

– Может уж после? – Лея испугалась собственных слов.

– После чего?

Замолчали.

– Как сегодня она?

– Ты знаешь, она начала есть!

– Поможете мне?

– Что?

– Мебель двигать.

– Что за мания – сначала все мыть, потом двигать, потом мыть, потом двигать, потом опять мыть...

– Она путешествовать не любит, но обновить жизнь тем, что вещи будут стоять на непривычном месте – это, конечно, в какой-то степени выход. Будто в пути, будто на новом месте, будто не у себя, будто все заново, начисто. Черновики порвали – теперь версия окончательная, где все как нужно, как предполагалось, как планировалось! – Лота встала. – Я к матери наверх!

– Ну да... Вам же послание повторить!

– Да хватит уже. – Старшая одернула Лею. – Ты-то хоть поможешь? – Встала. Покрутилась вокруг. – Диван определенно идет к окну... У него низкая спинка, и он как раз встает и ничего не заслоняет... Ну... Стол журнальный – перед ним... А вот телевизор идет из левого угла у нас – в правый! Хорошо, что антенна входит в комнату посередине... И спокойно дотянется как до правого, так и до левого... Вот только шкаф тяжелый с книгами из ниши придется передвинуть туда...

* * *

Пляж был неширокий, с белым песком. Утыканный низкорослыми кокосовыми пальмами. Мать и дочь Ван де Вурде лежали на шезлонгах, переворачиваясь время от времени, чтобы загар был равномерным. Девочка тоже сначала лежала, но потом ей стало скучно, она нашла самый крупный орех, взяла его в руки, поболтала, послушала, как плещется внутри. Ей так захотелось сладкой копры, а открыть его она не могла. Девочка пошла вдоль берега и потащила его с собой. Орех был тяжелый, но бросить его она не хотела. Наконец, у одного из домов она увидела человека – тот сидел в кресле, вросшем в песок по самые подлокотники.

Девочка подошла к нему и попросила его вскрыть ей кокос. Мужчина кивнул, с трудом поднялся, ушел за дом и через минуту вернулся с огромным мачете в руках. Он был пьян, с трудом держался на ногах. Проваливаясь в песок, он каждый раз почти падал, но как-то сохранял равновесие и только ругался. Он подошел к девочке и вдруг угрожающе махнул мачете над самой ее головой. Девочка даже не моргнула – она стояла и смотрела ему прямо в глаза, на что он смутился, взял у нее из рук орех и прошел куда-то вправо. Девочка прошла за ним – он несколько раз оборачивался и бубнил что-то непонятное. Остановился, с силой наколол орех на железный прут, торчащий из песка, махнул своим огромным кованым мачете, разбил кокос, вернее, сделал в нем трещину, быстро бросил мачете в песок и огромными руками как клешнями разломил орех, так, чтобы сок не вытек, а остался в двух его половинах. Наклонился к девочке. От него сильно пахло перегаром, и девочка подумала, что вот так легко он мог бы размозжить этой железякой ее голову. Она взяла половинки в руки и быстро пошла в отель.

Мужчина ей в спину крикнул одну фразу, и девочка повторяла ее всю дорогу до отеля. Фраза была на языке, которого она не знала, но ей очень хотелось узнать, что же он ей сказал, а в отеле кто-нибудь из местных мог бы ей, наверное, ее перевести.

Копра была жесткая, но очень вкусная. Сок – никаким, чуть сладковатая вода с плавающей в ней шелухой от ореховой корки. Прозрачный, чуть мутноватый, совсем не похожий на молоко.

В отеле было семь бунгало, которые все здесь называли по-испански – каситас, и одна двухэтажная вилла с рестораном, украшенным пестрыми гватемальскими коврами, одеялами, деревянными масками и статуэтками.

Они обедали у окна с видом на море, когда внизу по песку неровно протащился все тот же мужчина. Девочка подозвала официанта и показала ему на пьяно качающийся силуэт.

Бармен закачал головой. Ох, если бы он не пил! Что за человек! Если бы только не пил!.. А теперь он всегда пьет, ничего не ест и, видимо, просто скоро растает. Так и сказал, – растает. И руки у него золотые, и дом свой он построил сам – все до последней ручки. Появился из далекой страны, влюбленный в женщину... Выбрал землю и на ней сам построил дом! Но в доме она не появилась. Пока он строил, нашла себе другого... Он запил и ни дня в доме не жил, а поселился в пристройке – рядом.

А девочка пыталась вспомнить фразу, что он крикнул ей вслед, но не могла.

Потом у них была экскурсия в джунгли, они прыгали на узком подвесном мосту и страшно визжали, плавали в пещере по подземной реке и всю дорогу обратно подружка клялась, что своими глазами видела там человеческий череп, но девочка, к сожалению, ничего такого не видела, а лишь думала об этом заросшем дядьке, и как он там сидит в кресле, провалившемся в песок.

Ночью ей снилось, что она тонет в пустыне и пытается за что-нибудь ухватиться, но руки лишь хватают в кулачки песок, а все вокруг с треском сыпется, скручиваясь в воронку.

На следующий день она опять пошла к его дому. Дом был действительно очень красивый. Он стоял на возвышении метрах в пятидесяти от воды. Широкая терраса обходила его кругом.

Девочка подумала о том, что хотела бы здесь жить.

Кресло стояло пустое, вдавленное в песок на прежнем месте. Девочка обошла его кругом, чуть покачала за ручку и попыталась выдернуть из песка.

И тут раздался рев. Страшный, дикий крик. Девочка отпустила стул и обернулась – на нее, размахивая мачете, бежал заросший мужик, он опять кричал, вернее, рычал фразу, которую она вчера забыла, глаза его, вылезавшие из орбит, вращались, по подбородку текли слюни. Он упал, зацепившись за корень, в метре от нее, с вытянутой вперед рукой, мачете едва не коснулся ее ноги. Он тяжело дышал, песок фонтанчиками взлетал от его открытого рта. У ног девочки почернела лужа.

* * *

Весь следующий день они провели на пляже. Рядом расположилась большая семья из Тель-Авива с собакой и детьми. Худая черноволосая женщина с маслиновыми глазами объяснила девочке, что много копры есть вредно, если она хочет следить за уровнем холестерина в крови. В копре он самый-самый вредный. Девочка отложила кокос в сторону. И тогда же глазастая предложила взять завтра на полдня надувную лодку, чтобы дети могли покататься.