Текст книги "Костюм на чужое имя (СИ)"

Автор книги: Чулпан Тамга

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 5 страниц)

Костюм на чужое имя

Глава 1. «Возврат без чека»

26 октября. 09:00

Я всегда говорила, что Хэллоуин – это праздник, придуманный исключительно для того, чтобы у швей выпадали последние волосы.

Весь октябрь в ателье «Вторая кожа» пахло не только привычной пылью, машинным маслом и старой доброй шерстью, но и дешевой синтетикой, китайским клеем для стразов и палёным сахаром, который вечно пригорал у соседки Розы Львовны. Люди сходили с ума, пытаясь примерить на себя чужие лица. Вампиры, зомби, ведьмы, очаровательные покемоны – весь этот карнавальный бестиарий плыл через мой порог, оставляя после себя горы обрезков ниток, запах пота и счета, которые я, скрепя сердце, оплачивала.

Ателье досталось мне от бабушки, Аглаи Матвеевны. Двадцать лет назад она вышла из дома в канун Хэллоуина и не вернулась. Просто исчезла, оставив после себя запах воска, апельсинов и тяжелое наследство в виде старого здания с кривой вывеской, где буква «ж» всегда смотрела куда-то вбок, словно стеснялась своего существования.

Я не верила в магию. Точнее, я отказывалась в нее верить. В моем мире все подчинялось строгим правилам: сантиметровая лента, мелок, ровный шов и точный расчет. Магия – это для тех, у кого нет работы, ипотеки и счетов за электричество. А у меня было ателье, которое нужно было содержать в порядке.

Утро двадцать шестого октября началось с того, что мой старый термос с чаем снова остыл, потому что я забыла его закрыть. Я спустилась из своей квартиры на втором этаже в мастерскую, на ходу поправляя небрежный пучок на голове и застегивая пуговицы на темном свитере. В мастерской стоял привычный полумрак. Люминесцентная лампа под потолком мигала, издавая тихое, раздражающее жужжание, с которым я обещала разобраться еще в прошлом месяце.

Я накинула на плечи рабочий фартук с карманами, проверила наличие мелка, сантиметра и, конечно же, своего серебряного напёрстка – тяжелого, бабушкиного, с крошечными вмятинами по бокам. В нем была какая-то странная уверенность. Когда я надевала его, пальцы становились быстрее, а мысли – спокойнее.

Накинув теплое пальто, я вышла на крыльцо, чтобы проветрить мастерскую и забрать утреннюю почту.

Сырой, промозглый ветер ударил в лицо, швырнув под ноги охапку мокрых, почерневших листьев. Улица была пуста. Старый район словно вымер, прячась за плотными шторами. Я поправила коврик с надписью «Добро пожаловать», который вечно сбивался набок, и уже собиралась вернуться в тепло, как вдруг взгляд зацепился за нечто инородное.

Прямо на крыльце, аккуратно, даже с какой-то педантичной любовью, был сложен костюм.

Я прищурилась. Сверху лежала записка, вырванная из блокнота, придавленная тяжелым камнем. Я присела на корточки, снимая камень, и взяла в руки бумажку. Почерк был ровным, почти каллиграфическим:

«Возврат. Спасибо».

Без подписи. Без чека. Без имени.

Я вздохнула, чувствуя, как холодеют пальцы. В прокате такое случалось. Люди иногда возвращали вещи, просто оставляя их под дверью, но обычно они хотя бы звонили в колокольчик. Я откинула край плотной ткани, в которую был завернут костюм, и мои брови поползли вверх.

Это был Арлекин.

Клетчатый черно-белый камзол с яркими красными ромбами. Шутовской колпак с тремя бубенцами, которые сейчас безмолвствовали. Узкие штаны, больше похожие на трико, и туфли с нелепо загнутыми носами. Костюм выглядел старинным, но не поношенным. Ткань была плотной, дорогой.

Я протянула руку и коснулась рукава.

И тут же отдернула пальцы.

Костюм был теплым. Не холодным от утреннего мороза, не прохладным, как мокрая ткань, а теплым. И не просто теплым – он был нагрет так, словно его только что снял живой, разгоряченный человек. Словно кто-то стоял здесь, на моем крыльце, минуту назад, сбросил с себя этот дурацкий наряд и растворился в сыром октябрьском тумане.

Я нахмурилась, принюхиваясь. От вороха ткани пахло воском и апельсинами. Этот запах… я не любила его. Он напоминал мне о детстве, о той самой ночи, когда исчезла бабушка. Когда в доме пахло точно так же, и кто-то невидимый шептал мне на ухо: «Не отдавай пуговицу».

– Так. Ладно, – сказала я вслух, прогоняя неприятные мурашки. – Кто-то перепутал адрес. Или решил пошутить.

Я подхватила костюм на руки. Он был тяжелее, чем казался. И почти сразу я заметила её – пуговицу. Огромную, тускло-серую, отлитую из олова, пришитую к левому борту камзола, чуть ниже ключицы. Она была неровной по краям, словно её отливали в кустарной мастерской. А по центру, прямо поверх металла, было грубо, с силой выцарапано имя.

«Вера».

Мое имя.

Царапины были свежими. Я провела по ним большим пальцем – металл был шершавым, заусенцы царапали кожу. Это не была фабричная гравировка. Имя вырезали вручную, в спешке, острым предметом.

И пуговица была горячей. Почти обжигающей.

Внутри у меня что-то оборвалось. Тот самый тихий внутренний голос, который обычно советовал, какие ткани не стоит брать, а какие клиенты – сумасшедшие, сейчас кричал во все горло: «Выбрось это. Немедленно. Брось на землю и уходи в дом».

Но я была Верой Сомовой, хозяйкой ателье. Я не верила в мистику. Я верила в то, что кто-то из местных подростков решил меня разыграть. Или, что вероятнее, это был какой-то старый заказ, который кто-то вернул спустя годы, добавив для остроты мое имя.

– Очень смешно, – пробормотала я, заходя в дом и ногой закрывая за собой дверь. Колокольчик над входом жалобно звякнул.

26 октября. 09:15

Я занесла костюм в мастерскую и бросила его на огромный деревянный стол для раскроя. Теплый Арлекин растекся по столешнице, словно живое существо, вытянув свои длинные рукава. Бубенцы на колпаке тихо звякнули, когда ткань коснулась дерева.

Пуговица тускло поблескивала на левом борту камзола, и я старалась не смотреть на неё. Слишком уж странно она выглядела – эта оловянная нашлепка с моим именем, пришитая грубыми, толстыми нитками.

Я отошла к витрине, где стоял наш главный «сотрудник» и по совместительству самое старое недоразумение в этом городе.

Гоша стоял на деревянном подиуме в витрине, как и положено приличному манекену. Ему было сто лет. Его сделали из дерева еще в двадцатых годах прошлого века, обтянули тканью и дали имя Георгий. У него были подвижные суставы, на удивление реалистичные пропорции и ужасный характер. На левой руке не хватало фаланги пальца – он потерял ее в шестьдесят втором году и с тех пор ворчал по этому поводу при каждом удобном случае.

На шее у Гоши был повязан вязаный шарф с помпонами. Когда-то давно его связала бабушка Аглая. Я пыталась снять этот шарф, чтобы постирать, но Гоша так скрипел деревом и так жалобно дребезжал суставами, что я махнула рукой. Пусть ходит. Все равно он больше похож на старый скелет, чем на манекен для дорогих костюмов.

Я подошла к стеклу витрины и скрестила руки на груди, глядя на Гошу.

– Ну и что это было? – спросила я. – Там, на крыльце. Ты видел?

Гоша молчал. Его голова была повернута к улице, как и положено. Дверь витрины была закрыта на ключ, который я носила в кармане фартука.

Я достала ключ и открыла дверь, заходя в витрину. Внутри пахло пылью и старой тканью. Я провела пальцем по плечу манекена, стирая невидимую пылинку.

– У нас возврат без чека, – сказала я, чувствуя себя немного глупо. Разговаривать с мебелью – это, конечно, не признак здорового рассудка, но я привыкла. Иногда мне казалось, что Гоша меня слушает. – Арлекин. Теплый, как пирожок. И с пуговицей. Знаешь, что на ней написано?

И тут Гоша повернул голову.

Дерево скрипнуло так громко, что я вздрогнула. Его голова медленно, с ужасающим скрежетом повернулась ко мне. Я знала, что его суставы подвижны, я сама их иногда смазывала специальной мазью, чтобы они не заедали, когда я переставляла его в витрине. Но он никогда не двигался сам. Никогда.

Его пустые, без зрачков, глаза, вырезанные из дерева и покрытые лаком, смотрели прямо на меня.

– Не бери, – сказал Гоша.

Голос у него был низкий, скрипучий, словно старые несмазанные петли на тяжелой дубовой двери.

Я отшатнулась, больно ударившись локтем о деревянную раму витрины. Сердце пропустило удар, а потом забилось где-то в горле.

– Что? – только и смогла выговорить я.

– Не бери, – повторил Гоша. Его голова не двигалась. Он просто смотрел на меня. – Выбрось.

Я сглотнула. В горле пересохло. Мой мозг, привыкший искать рациональные объяснения всему на свете, лихорадочно искал причину. Механизм? Кто-то залез в витрину ночью и установил динамик? Но дверь была заперта. Замок был старый, но надежный.

– Это просто костюм, – сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал твердо. Я отступила назад, к двери. – Кто-то перепутал адрес. Или разыграл меня. А ты… ты просто… старый скрипучий манекен.

– Это не костюм, – Гоша скрипнул еще громче, и его голова чуть дернулась, словно он пытался кивнуть. – Это приглашение. И, судя по тому, как сложено, тебе.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

– Приглашение куда? – спросила я, зачем-то включаясь в этот бред.

– На бал, – ответил Гоша. – Где за чужие лица платят отражениями.

Я выглянула из витрины в мастерскую. Костюм лежал на столе, и пуговица на его борту тускло поблескивала в свете мигающей лампы. Я не стала подходить к нему. Не хотела снова касаться этой шершавой, обжигающей поверхности.

– Почему я? – спросила я, не оборачиваясь. – Если это приглашение, почему оно мне?

– Потому что ты её взяла, – сказал Гоша. – Не примерила. Приняла. Ты коснулась пуговицы и прочла имя. В таких делах это и есть подпись. А порог помнит, как ты уже стояла на нём. Тогда. Маленькой. С воском в кулаке.

– Я её впервые вижу! – вспылила я, сжимая кулаки. – Я вообще не понимаю, откуда это взялось! И никакого воска не помню!

– Вот это и плохо, – наконец произнес он, и в его скрипучем голосе послышалась странная, очень человеческая тоска. – Ты не помнишь. А пуговица помнит тебя.

И в ту же секунду – я не знаю, откуда это пришло – меня накрыло запахом. Воск и апельсины. Густой, тяжелый, знакомый до боли. На секунду я снова оказалась в детстве, в той самой ночи, когда бабушка исчезла. Я стояла на пороге её комнаты, а в воздухе висел этот запах – воск, апельсины и что-то ещё, сладковатое и тягучее. И чей-то голос шептал мне на ухо: «Не отдавай пуговицу».

Я моргнула, и наваждение прошло. В витрине снова пахло только пылью и старой тканью.

Гоша замолчал. Он смотрел на меня своими пустыми деревянными глазами, и мне казалось, что он видит меня насквозь. Я ждала, что он скажет ещё что-нибудь, но он только чуть скрипнул суставом – будто покачал головой.

Я больше не могла это слушать. Я выскочила из витрины, захлопнула дверь и повернула ключ. Мне хотелось закричать, засмеяться или просто ущипнуть себя, чтобы проснуться. Я вернулась в мастерскую, но к столу не подошла. Остановилась в двух шагах, глядя на костюм, на пуговицу, на этот нелепый клетчатый камзол, который лежал на моем столе, словно притаившееся животное.

26 октября. 09:30

Мне нужно было чем-то себя занять. Лучшее лекарство от страха и паники – это работа. Я достала свои самые острые портновские ножницы – тяжелые, с длинными лезвиями, которые я точила раз в месяц.

– Ладно, – пробормотала я, подходя к столу. – Пуговица. Костюм. Кто-то шутит. Сейчас мы это исправим.

Я взяла камзол в руки. Ткань была плотной, чуть шершавой, и пуговица на левом борту казалась ещё горячее, чем прежде. Я поддела кончик нити, которой она была пришита, – толстой, вощеной, черной, как смоль. Я попыталась подрезать ее ножницами.

Лезвия скользнули по нити, словно по камню.

Я нахмурилась и надавила сильнее. Раздался неприятный скрежет металла о металл. Я посмотрела на лезвия. На них осталась крошечная зазубрина.

– Да что за черт? – прошептала я.

Я попробовала снова. И снова. Ножницы не резали нить. Они словно натыкались на невидимую преграду. Тогда я взяла пуговицу двумя пальцами и дернула. Рывком, изо всех сил. Ткань натянулась, нить впилась в борт камзола, но пуговица не поддалась. Она сидела намертво, словно приросла к ткани.

Я перевернула пуговицу большим пальцем – просто чтобы убедиться, что мне не мерещится. На обороте, у самого края, остался неровный дугообразный след. Словно здесь когда-то была ещё одна такая же пуговица, но её срезали или перешили на другой борт. Шов был грубым, спешным. Я нахмурилась. Мне это не понравилось. Слишком много для одной пуговицы. Слишком много для одного утра.

Я снова посмотрела на оловянный кружок. Царапины в форме моего имени словно насмехались надо мной.

На краю стола, под обрезками бумаги, я вдруг заметила иглу. Не свою. У меня были свои – ровные, в бархатном валике, – а эта лежала отдельно: длинная, толстая, с тусклым ушком, словно её держали в воске. На острие темнел налёт, будто ею не шили, а царапали металл. Я машинально взяла её, повертела в пальцах. Мысль мелькнула и ушла: может, кто-то из клиентов обронил, может, старые запасы бабушки.

Я попробовала поддеть иглой узел на нити. Острие скользнуло, оставив на пальце крошечную царапину. Нить даже не дрогнула. Я сунула иглу в карман фартука – просто чтобы освободить руки, – и туда же, машинально, отправила моток чёрной вощёной нити, который лежал рядом на краю стола, видимо, из бабушкиных запасов. Про иглу и нить я тут же забыла. Длинный конец иглы с тусклым ушком наполовину торчал наружу, но в тот момент мне казалось, что странной пуговицы достаточно.

Я бросила ножницы на стол. Они со звоном отскочили.

– Ладно, – сказала я, вытирая выступившую на лбу испарину. – Ладно. Я не буду ее отрезать. Я верну костюм тому, кто его принес. Оставлю на крыльце, и пусть забирают.

В этот момент колокольчик над входной дверью звякнул.

Я вздрогнула. Звон был не такой, как обычно. Обычно он звенел легко и весело, а сейчас его звук был глухим, предупреждающим, словно кто-то ударил в маленький погребальный колокол.

Дверь открылась, и в мастерскую, стряхивая с пальто капли дождя, вошел Тимур.

Тимур Ильич Ланской. Театральный художник, мастер по маскам и просто человек, который всегда появлялся в самый неподходящий момент. Он был высоким, худым, носил очки в тонкой оправе, вечно кутался в длинный шарф и пальто с дурацкими кистями на рукавах. Его борода, которую он называл «три волоска», торчала в разные стороны, а в кармане всегда лежал блокнот с эскизами.

От него пахло краской, скипидаром и крепким кофе. Обычно я была рада его видеть – он приносил заказы на пошив масок для своих театральных постановок, и платил всегда вовремя. Но не сегодня. Сегодня мое утро и так не задалось.

– Доброе утро, Вера Дмитриевна, – сказал он, поправляя очки. Его взгляд скользнул по мастерской и остановился на столе.

Улыбка сползла с его лица. Он побледнел. Так бледнеют люди, увидевшие привидение или услышавшие смертный приговор.

Я невольно отметила, как неестественно он выглядит: пальцы дрожат, шарф сбился, а в глазах – не привычная ирония, а почти детский испуг. Раздражение всё ещё кипело во мне, но где-то под ним шевельнулось странное, неуместное желание – не выставить его за дверь, а дать ему чаю и спросить, что случилось. Я тут же одёрнула себя: сначала пуговица, потом чай.

Тимур сделал шаг вперед, не отрывая глаз от клетчатого камзола. Потом его взгляд на секунду метнулся к толстой игле, торчавшей из кармана моего фартука. Он открыл рот, словно хотел что-то сказать, и тут же закрыл. Пальцы его сжались на краю блокнота. Смотрел он на эту иглу так, будто она уже однажды касалась его шеи.

– Вы… – его голос сорвался на хрип. Он сглотнул и поправил воротник шарфа. – Вы уже надевали?

Я удивленно посмотрела на него, затем на костюм.

– Я его только что подняла с крыльца, – ответила я, вытирая руки о фартук. – Кто-то оставил его утром. Без чека. Вы не знаете, чей это?

Тимур выдохнул так шумно, словно из него выпустили весь воздух. Он даже пошатнулся, схватившись за край стола.

– Слава богу, – прошептал он. – Слава богу.

– Что с вами? – нахмурилась я. – Вы выглядите так, будто увидели расчлененный труп.

Тимур поднял на меня глаза. В них плескался такой ужас, что мне стало не по себе. Он машинально поднял руку и коснулся шеи под шарфом – коротким, быстрым движением, словно проверяя, на месте ли что-то. Я успела заметить, как его пальцы скользнули по коже, и на секунду под шарфом блеснуло что-то тусклое, металлическое – как олово или старая пряжка. Тимур тут же поправил шарф, и я решила, что мне померещилось. Но жест был слишком быстрым, слишком проверяющим, чтобы просто поправить одежду.

Он перехватил мой взгляд и снова поправил шарф. Слишком быстро. Я отметила это и мысленно поставила галочку: спрошу позже, когда разберусь с пуговицей. Тогда мне казалось, что это не моё дело.

– Вы к нему прикасались? – спросил он. – Вы брали пуговицу?

Я инстинктивно бросила взгляд на пуговицу, пришитую к борту камзола. Тимур проследил за моим взглядом. Увидев оловянный кружок с выцарапанным именем, он побледнел еще сильнее. На его лице не осталось ни кровинки. Он посмотрел на журнал проката, лежащий на полке, потом снова на пуговицу, и я готова была поклясться, что он знает больше, чем говорит.

– Вера, – он впервые назвал меня по имени без официального отчества, и это прозвучало пугающе. – Скажите, что вы ее не трогали. Скажите, что вы не читали.

– На ней написано мое имя, Тимур! – не выдержала я. – Конечно, я ее прочитала! Что здесь происходит?

Он схватил меня за руку. Его пальцы были холодными, как лед.

– Тогда у нас есть время, – сказал он, глядя мне прямо в глаза. – У нас есть время до полуночи тридцать первого октября. Чтобы вернуть его обратно. Пока он не вернул вас.

Я вырвала руку.

– Кто «он»? – спросила я, повышая голос. – Тимур, объяснитесь немедленно. Это чей-то дурацкий розыгрыш? Вы решили меня напугать к Хэллоуину?

Тимур отошел к окну, повернувшись ко мне спиной. Он нервно чертил что-то в своем блокноте, который достал из кармана.

– Знаете ли… – начал он своим обычным уклончивым тоном, но сейчас в нем не было привычной иронии. – У всего есть правила. Даже у бала. Особенно у бала.

– Какого бала? – я начинала закипать. – Тимур, прекратите говорить загадками!

Он обернулся. В его очках отразился свет мигающей лампы.

– Бала масок, Вера. Того, куда возвращают костюмы без чека. – Он замолчал. Словно следующие слова приходилось вытаскивать из него по одной. – Костюм – конверт. Пуговица – подпись. Вы взяли её в руки. Прочитали имя. И… подписали. – Последнее слово он произнёс почти шёпотом, словно боялся, что оно услышит.

Я посмотрела на него, потом на костюм, потом снова на него.

– Вы сумасшедший, – сказала я. – Вы абсолютно сумасшедший.

– Возможно, – согласился Тимур, и его губы тронула горькая улыбка. – Но это не отменяет того факта, что теперь вы вписались в список гостей. И он придет за вами. Он всегда приходит в 23:59.

Я покачала головой. Мне хотелось вытолкать его за дверь, запереться в мастерской и забыть об этом утре, как о страшном сне. Но что-то в его глазах, что-то в этом нелепом костюме и обжигающей пуговице не давало мне покоя.

– Значит так, – сказала я, принимая свою любимую позу «хозяйка ателье» – скрестив руки на груди. – Вы сейчас медленно, по-русски, без ваших театральных штучек, объясняете мне, что это за пуговица. И почему вы так испугались, когда увидели этот костюм.

Тимур тяжело вздохнул и сел на табурет. Он выглядел измученным и очень старым.

– Я расскажу, – сказал он. – Но вы должны мне пообещать кое-что.

– Что?

– Не открывайте дверь до полуночи. И не оставайтесь с ним наедине, если сможете.

Он помолчал, потом добавил тише:

– И ещё. Гоша не должен был говорить. – Он снова помолчал, словно подбирал слова. – Гоша отвечает за порог: кто вошёл и кто вышел. Примерочная и зеркало – отдельная граница, у неё своя власть. Внутренние комнаты и сам бал – третья граница. Я не хранитель. Я должник, который знает часть правил. Если он вмешался, значит, дело хуже, чем я думал.

Я машинально бросила взгляд в сторону витрины. Гоша стоял неподвижно, как обычный манекен. Слишком неподвижно.

26 октября. 10:00

Я не стала слушать его дальше. У меня была работа, и никакие сумасшедшие художники с их байками про магические балы не могли ее отменить.

Я взяла костюм Арлекина – вместе с пуговицей, которая так и осталась пришитой к борту, – и направилась в примерочную. Это было небольшое помещение в задней части ателье, отгороженное плотной бархатной занавеской. Там стояло старое трюмо в тяжелой резной раме из темного дерева. Зеркало было большим, с потертыми краями, и в его мутноватом стекле отражалась вся мастерская.

Я любила эту комнату. Здесь было тихо и спокойно.

Я повесила костюм на плечики и прикрепила его к крючку на стене, прямо напротив зеркала. Пуговица блеснула в свете лампы, и я невольно поежилась.

– Повисишь здесь, – сказала я ему, словно он мог меня слышать. – Пока я не решу, что с тобой делать.

И в этот момент зеркало помутнело.

Оно не просто запотело, как бывает от горячей воды. Оно словно подернулось дымкой изнутри, стало матовым, непрозрачным. Мое отражение исчезло.

Я замерла, глядя на стекло. Пульс толкнулся в висках.

– Тимур! – крикнула я. – Идите сюда!

Но вместо Тимура из витрины раздался скрип.

– Не вешай его здесь, – проскрежетал Гоша. Его голос был полон отчаяния.

Я выскочила из примерочной. Тимур стоял в мастерской, нервно листая свой блокнот.

– Что? – спросил он, увидев мое лицо. – Что случилось?

– Зеркало, – выдохнула я. – Оно… оно стало мутным.

Тимур побледнел еще сильнее, хотя, казалось, куда уже больше. Он бросился в примерочную. Я последовала за ним.

Зеркало все еще было мутным. Но теперь по его поверхности, прямо на стекле, начали проступать слова.

Я в ужасе смотрела, как невидимая рука выводит на мутном стекле ровным, каллиграфическим почерком:

«Арлекин. Выдан. Клиент: Вера. Дата возврата: 31.10, 23:59».

Я узнала этот почерк. Это был тот же самый почерк, которым была написана записка на крыльце.

В голове ещё ворочались дурацкие, упрямые мысли: маркер для стекла, кто-то за занавеской, старый трюк с проекцией. Всё что угодно, только не то, что я видела собственными глазами. Но пальцы уже холодели.

– Что это? – прошептала я, чувствуя, как холодеют ноги. – Кто это написал?

Тимур смотрел на надпись с таким ужасом, словно видел перед собой саму смерть.

– Это журнал проката, – сказал он тихо. – Он записывает сам. Если вещь приняли… он записывает.

Я схватила со стола старый кожаный журнал проката, который лежал там уже много лет. Я открыла его на странице за двадцать шестое октября. Страница была пуста.

Я перевернула ее. Пусто. Я вернулась обратно.

На пожелтевшей странице, ровно под сегодняшней датой, теперь красовалась новая запись. Тот самый каллиграфический почерк:

«Арлекин. Выдан. Клиент: Вера. Дата возврата: 31.10, 23:59».

– Я этого не писала, – сказала я, хотя это было очевидно. – Я этого не писала!

– Я знаю, – ответил Тимур.

Я закрыла журнал и посмотрела на костюм, висящий в примерочной. Он казался таким безобидным. Клетчатый, с красными ромбами. И пуговица на левом борту – тусклая, оловянная, с моим именем.

– Гоша, – позвала я, выходя из примерочной. – Гоша, кто это написал?

Манекен молчал. Слишком долго. Я слышала, как в его деревянных суставах что-то пощелкивает.

– Гоша! – крикнула я, подходя к витрине.

Его голова снова повернулась ко мне. Медленно, со скрипом.

– Ты, – сказал он.

Я замерла.

– Что?

– Ты. Скоро. И, боюсь, уже не в своём лице.

26 октября. 18:00

Остаток дня прошел как в тумане. Тимур ушел, пообещав вернуться вечером, но я не была уверена, что хочу его видеть. Я закрыла ателье пораньше. Впервые за много лет я не стала задерживаться, чтобы закончить срочный заказ.

Я сняла костюм с плечиков в примерочной. Зеркало уже не было мутным – оно снова стало обычным, отражая мое усталое лицо. Но я чувствовала на себе его взгляд. Словно кто-то невидимый смотрел на меня из глубины стекла.

Я отнесла костюм в мастерскую. Не хотела оставлять его в примерочной, рядом с этим проклятым зеркалом. Пуговица на его борту больше не казалась горячей – она была просто теплой, как и весь костюм.

Я накрыла его плотной темной тканью, словно накрывала покойника.

И случайно задела пуговицу через ткань. Металл под пальцами был тёплым, почти живым. Я отдёрнула руку, вытерла ладонь о фартук, но запах воска и апельсинов остался – тонкий, въедливый, будто кто-то провёл апельсиновой коркой по старой свече. Я открыла форточку. Не помогло. Запах словно прилип к коже.

– Завтра разберусь, – сказала я себе, хотя прекрасно понимала, что ни черта я не разберусь.

Я снова открыла журнал. Проверила страницу за двадцать шестое октября. Запись не исчезла. Наоборот, стала четче, словно чернила наконец-то высохли. А под ней, тонкой, едва заметной строкой, проступило:

«Подпись: принята».

Я провела по строке пальцем. Бумага была гладкой, без следов чернил, но буквы не исчезали. Я закрыла журнал. Потом открыла снова. Строка осталась.

Может, мне все показалось? Может, это был какой-то оптический обман? Или я просто сошла с ума от переутомления?

Я проверила телефон. Ни одного сообщения от Тимура.

– Ладно, – вздохнула я. – Завтра.

Я выключила свет в мастерской и поднялась наверх, в свою квартиру. Выпила чаю с бергамотом. Долго стояла под горячим душем, пытаясь смыть с себя это липкое чувство тревоги.

Легла в постель, но сон не шел. Я ворочалась с боку на бок, глядя в потолок.

Где-то внизу, в мастерской, старые настенные часы с маятником мерно отбивали время. Тик-так. Тик-так.

Я уже начала засыпать, как вдруг поняла, что тиканья нет.

Я замерла, прислушиваясь. Тишина. Абсолютная, звенящая тишина.

Я посмотрела на свои наручные часы, лежащие на тумбочке. Они показывали 23:59. Не тридцать первого октября. Двадцать шестого. Но время было то же самое – то самое, которое Тимур назвал роковым.

И в этот момент на первом этаже раздался громкий, резкий скрип.

Это был не скрип дерева. Это был звук, с которым обычно останавливаются старые механизмы, когда ломается пружина.

Я вскочила с кровати.

В мастерской что-то упало. Что-то тяжелое.

Я выбежала из спальни и помчалась вниз по лестнице, не включая свет. Я вбежала в мастерскую и замерла на пороге.

В окно витрины светила луна. В ее призрачном свете я увидела, что маятник старых часов замер. Намертво.

Часы остановились на 23:59.

Я перевела взгляд на стол для раскроя.

Ткань, которой я накрыла костюм Арлекина, лежала на полу. Смятая. Сброшенная.

А на столе лежал костюм. Клетчатый камзол, раскинувший рукава, словно живое существо. И на левом борту, там, где полагается быть пуговице, горела она – оловянная, с выцарапанным именем «Вера». Слабым, тусклым, золотистым светом, словно внутри олова горела крошечная свеча.

Я смотрела на нее, не в силах пошевелиться. В тишине ателье раздался тихий, едва различимый шепот.

Я не знала, откуда он идет. От пуговицы? От зеркала? Или из моего собственного подсознания?

– Добро пожаловать на бал, Вера.

Шепот затих.

И в ту же секунду часы снова громко тикнули. Маятник качнулся. Стрелки сдвинулись с места. 00:00.

Я стояла в темной мастерской, глядя на светящуюся пуговицу с моим именем, и чувствовала, как внутри меня что-то сжимается. Страх? Нет. Что-то другое. Что-то холодное и острое, словно лезвие ножниц, которое только что коснулось кожи.

Я сделала шаг вперед. Потом еще один. Подошла к столу и остановилась, глядя на пуговицу.

– Кто ты? – прошептала я.

Пуговица не ответила. Она просто светилась – ровно, спокойно, словно ждала.

Я протянула руку. Медленно, словно завороженная. Коснулась пальцами теплого металла.

И в ту же секунду в моей голове снова вспыхнул запах – воск и апельсины. Густой, тяжелый, из детства. Я увидела бабушку. Её руки, перебиравшие пуговицы в жестяной коробке. Её голос, тихий и спокойный: «Не отдавай пуговицу, девочка. Никогда не отдавай».

Даже сейчас я пыталась найти объяснение – стресс, запах старой ткани, память, которая играет со мной злую шутку. Но пальцы уже сами тянулись к металлу, а внутри всё сильнее росло ощущение, что рациональные объяснения здесь больше не работают.

Я отдернула руку. Дыхание сбилось.

– Бабушка… – прошептала я.

Пуговица продолжала светиться.

В кармане фартука, который я так и не сняла, что-то ткнулось мне в бедро. Я машинально сунула руку в карман и нащупала толстую иглу. Ту самую. Я не помнила, как она там оказалась. Помнила только, что вертела её в руках, – а дальше провал. Металл был теплым. Почти горячим.

Я вытащила руку и крепко сжала край стола.

Я стояла в темной мастерской, глядя на светящуюся пуговицу с моим именем, и понимала, что моя тихая, размеренная жизнь, где все решали ножницы, нитки и сантиметровая лента, закончилась.

Кто-то начал примерку. И этот кто-то выбрал меня.