Текст книги "Разорванная связь"

Автор книги: Чингиз Абдуллаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Глава 8

Он вышел из номера и увидел направлявшегося к нему Гарригеса. У того был мрачный вид, очевидно, их расследование зашло в тупик.

– Что-то не так? – поинтересовался Дронго. С Гарригесом они говорили по-английски. Так им было легче понимать друг друга.

– Все не так, и все против вас, – откровенно признался Гарригес. – Никто не понимает, почему Золотарев пошел ночевать в другой номер, почему вы, чужой человек, сняли ему эту комнату. Почему он не вернулся в свои апартаменты. Никто из них не понимает его поведения.

– Вы уже допросили всех?

– Почти всех. Жену, дочь, зятя. Сейчас допрашиваем его компаньона, потом будем беседовать с его женой. Больше никого не осталось. И боюсь, что все факты против вас, сеньор Дронго. А ваша специализация на преступниках в глазах нашего комиссара выглядит не смягчающим, а скорее отягчающим фактором не в вашу пользу.

– И все говорят, что ничего не понимают? – весело спросил Дронго.

– Представьте себе, – кивнул Гарригес, – комиссар даже решил поинтересоваться, не встречался ли раньше сеньор Золотарев с мужчинами…

– Он женатый человек, – напомнил Дронго.

– Есть много бисексуалов. Сейчас это модно. А в нашей стране разрешены однополые браки, и двое мужчин вполне могут снять одноместный номер. Вы меня понимаете?

– Спасибо за подсказку. Только я снимал номер совсем не для этого. Я знаю ваши законы, сеньор Гарригес, но уверяю вас, что до сих пор сохраняю традиционную сексуальную ориентацию и надеюсь не менять ее в будущем. Если вы считаете, что мы отправились туда из-за внезапно вспыхнувшей «страсти», то уверяю вас, что это самая последняя версия, которую вы можете рассматривать в качестве возможной гипотезы.

– Тогда зачем вы сняли ему номер? – не выдержал Гарригес. – Для чего? И заплатили своей кредитной карточкой, номер которой остался в главном компьютере отеля. Золотарев был очень состоятельным человеком, миллионером. Зачем вы должны были платить свои двести евро за этот номер?

– Триста, – возразил Дронго, – почти триста.

– Тем более. Вы же профессиональный эксперт. Должно быть какое-то объяснение. Морено не верит в ваш рассказ. Вы бы сами в него поверили? Поздно вечером вы встречаете в ресторане человека, которого видели только один раз в жизни много лет назад. И вы с ним беседуете, а затем решаете снять ему одноместный номер. И это несмотря на то, что у него есть два сюита в нашем отеле. Предположим, что он даже поругался со своей супругой и не хотел к ней возвращаться. Такое иногда случается. Но в отеле снимали апартаменты его дочь и его напарник. Он мог отправиться к ним. Или вообще сам снять себе номер, даже весь этаж. Его состояние позволяло ему это сделать…

– Подождите, – прервал его Дронго, – я вспомнил один существенный факт. У него в портмоне должна быть черная кредитная карточка «Американ экспресс» без ограниченного лимита. Вы нашли эту карту?

– Если вы считаете, что мы такие дилетанты, то уверяю вас, это не совсем так. Первое, на что мы обратили внимание, были его кредитные карточки. И все документы. Они были в полном порядке. Там были еще деньги. Две или три тысячи евро. Его не грабили, сеньор Дронго, за этим преступлением стоит нечто другое, и мы пытаемся выяснить, что именно. А его кредитную карточку мы вернем после завершения расследования его супруге.

– Вы уже закончили с ней разговаривать?

– Она рассказала, что в последние дни он чувствовал себя нормально. И она не понимает, почему он снял себе отдельный номер.

– Так и сказала?

– Да. Вы что-то знаете и скрываете от нас. Уверяю вас, это совсем не тот случай, когда вам нужно молчать и пытаться самому докопаться до истины. Улики против вас очень серьезные, сеньор Дронго. Я понимаю, что все это, возможно, случайное совпадение различных фактов, но они все против вас. И если вам что-то известно, то сейчас самое время мне об этом рассказать.

– Я пытаюсь понять, что именно произошло, – пробормотал Дронго, – но, кажется, ситуация действительно выглядит очень запутанной.

По коридору шел возвращавшийся Солицын. У него было мрачное настроение. Очевидно, разговор с комиссаром получился достаточно неприятным.

– Вы еще здесь, – недовольно произнес он, увидев Дронго, – я думал, вы уже давно убрались. Все пытаетесь выяснить, что произошло? А я вам скажу, что произошло. Это вы его и убили. Вас, очевидно, наняли наши конкуренты. Я так и сказал комиссару, что подозреваю именно вас. Если вы смогли справиться даже со мной, то представляю, как вы придушили несчастного Петю. Он даже пикнуть не успел в ваших мощных лапах. А потом ударили его лампой по голове, чтобы имитировать такую смерть. Вам достаточно было ударить его своей рукой, чтобы переломать ему все кости. Я видел, как вы умеете бить.

– Что он говорит? – спросил Гарригес.

– Это киллер, – громко сказал Солицын, показывая на Дронго, – киллер. И он убил моего друга.

– Глупо, – с явным сожалением произнес Дронго, – вы хотите, чтобы о ваших групповых встречах узнали все журналисты Испании? Вам нужен грандиозный скандал?

– Не смейте нас оговаривать, – разозлился Павел, – у нас ничего не было. Это все ваши гнусные выдумки. И вам не стыдно позорить вдову покойного…

– Боюсь, у меня возникнет желание еще раз дать вам по морде, – отвернулся Дронго. – Уходите, Солицын, я не желаю больше с вами разговаривать.

– А я желаю всем рассказать, что вы и убили моего друга! – снова выкрикнул Павел, на всякий случай отходя подальше.

– Он тоже считает, что вы убийца, – понял Гарригес, – у вас очень сложное положение, сеньор Дронго. На вашем месте я бы позаботился об адвокате, который мог бы представлять ваши интересы в Испании. Сеньор комиссар просил вас сдать свои отпечатки пальцев, если это возможно.

– Пожалуйста. Для этого я должен приехать в полицию?

– Нет, не обязательно. Мы снимаем отпечатки пальцев прямо здесь. Пройдите в ту комнату, и вам быстро снимут отпечатки пальцев. Не нужно будет даже пачкать краской пальцы, там все компьютеризировано. На всякий случай мы возьмем отпечатки пальцев у всех людей, которые прибыли вместе с сеньором Золотаревым. Надеюсь, вы нас понимаете.

– Пойдемте, – согласился Дронго, – вам действительно нужно иметь мои отпечатки, чтобы не перепутать их с другими.

Сама процедура заняла не больше минуты. Гарригес тактично отвернулся, словно они занимались чем-то неприличным. Дронго поблагодарил сотрудников полиции и вышел в коридор. Прошел к лифту, спустился на двенадцатый этаж и прошел к своему номеру.

«Только этого мне и не хватало, – невесело подумал он, – чтобы меня еще и обвинили в убийстве Золотарева. А рассказать всем, что здесь произошло, тоже нельзя. В конце концов, это не моя личная тайна. Он посвятил меня в свою историю, чтобы высказаться, может, хотел какого-то совета, даже сочувствия. В обычном состоянии о таком происшествии молчат. Это не моя тайна. К тому же у погибшего остались жена и дочь. Представляю, что будет с ними, если вся эта история попадет в газеты. Да и Солицыну не нужно, чтобы об этом узнали. Даже несмотря на его пристрастие к подобным „экспериментам“. Нет, нельзя об этом никому рассказывать».

Он вошел в свой номер, снял пиджак и повесил его на спинку стула. Итак, он впервые в жизни попал в столь неприятную ситуацию. Когда он сам главный подозреваемый в совершении преступления. И ведь комиссару не откажешь в логике. Действительно, все факты против Дронго. Как можно объяснить свое вчерашнее поведение? Он действительно снял номер на свою кредитку, чтобы не доставать чужую без согласия хозяина. Он входил в этот номер, трогал лампу, оставил повсюду свои отпечатки пальцев.

«Только этого мне не хватало для полного счастья, – уже во второй раз раздраженно подумал Дронго, – может, мне вправду нужно искать адвоката? Еще немного, и они предъявят мне обвинение в убийстве».

В его дверь позвонили. Он нахмурился.

«Надеюсь, это не комиссар Морено», – подумал Дронго, поднимаясь со стула.

Он подошел к двери, открыл ее. На пороге стояла молодая женщина. Ей было не больше двадцати пяти лет. Возможно даже, что она была моложе. Выше среднего роста, одетая в серое строгое платье с длинными рукавами. Коротко стриженные волосы, светлые глаза. Если бы даже она ничего не сказала, он бы сразу увидел это сходство. Отца с дочерью. Незнакомка была похожа на своего отца, с которым он вчера вечером разговаривал.

– Здравствуйте, – произнесла женщина. – Вы господин Дранго?

– Меня обычно называют Дронго, – поправил он ее.

– Да, мне так и сказали. Господин Дронго. Я могу с вами поговорить?

– Входите, – он пропустил ее в свою комнату.

Она вошла и уселась на стул, даже не спросив разрешения. Он устроился на небольшом диване, находившемся у окна.

– Я вас слушаю, – кивнул Дронго.

– Я дочь погибшего Петра Золотарева, – решительно произнесла гостья, – с которым вы вчера встречались. Муж сказал мне, что именно вы сняли для моего отца номер, в котором его убили. Учитывая, что мой отец был далеко не бедным человеком, я хочу знать, что вчера произошло. И как его убили.

– Я не могу знать всех подробностей случившегося, – печально возразил Дронго, – тем более что мы встретились с вашим отцом абсолютно случайно…

– И сразу решили снять ему номер, – перебила его Лиза. – Давайте будем уважать друг друга. Я не дурочка и должна знать все, что здесь произошло…

– Уважаемая Елизавета… Петровна, я не знаю, как именно убили вашего отца. Комиссар сообщил мне, что это был удар лампой, от которого тот скончался…

– А на лампе нашли ваши отпечатки пальцев, – громко сказала она. – Или вы об этом тоже не знаете?

– Знаю. Но это всего лишь досадное совпадение. Ваш отец вчера очень плохо себя чувствовал. Он серьезно перепил. И попросил меня отвести его в другой номер, чтобы не появляться в таком виде перед женой или дочерью. Я снял ему номер. Учитывая, что он был в таком… тяжелом состоянии, я не стал пользоваться его кредитными карточками, посчитав аморальным использовать их без согласия владельца. И заплатил по своей. После этого мы поднялись в номер, я помог ему раздеться и включил лампу, чтобы ему было удобно. Потом выключил свет и ушел. Вот и все…

– Зачем вы лжете? – гневно спросила Лиза. – Он не был раздет. Когда его убили, он был в рубашке и в брюках. Так мне сказал Ираклий. Его недавно позвали на опознание.

– Я не сказал, что он разделся до трусов. Я помог ему снять обувь и стащил пиджак. Вот и все…

– Какое благородство, – саркастически произнесла Лиза. – Посмотрите мне в глаза и скажите, зачем вы его убили? Вас кто-то нанял? Кто вас нанял? Сколько вам заплатили? Я заплачу в два раза больше только для того, чтобы узнать имя негодяя, решившего избавиться от моего отца. Это был Солицын? Или кто-то другой? Отвечайте мне и не молчите…

– Мне трудно разговаривать с женщиной, которая постоянно обвиняет меня в убийстве ее отца. Я его не убивал, Лиза, даю вам честное слово…

– Честное слово, – фыркнула она, – ваше честное слово ничего не стоит. Может, вы лично и не били его лампой, но вы сделали все, чтобы это случилось. Подготовили номер и оставили там отца одного. В беспомощном состоянии. Нет, сначала вы его напоили. Теперь я все поняла. Вы привели его туда нарочно. А потом, возможно, и ушли, чтобы у вас было алиби. И ваш сообщник вошел в комнату, убил моего отца. Все так и было?

– И после этого я сижу здесь и спокойно с вами разговариваю? – спросил Дронго. – Сначала нужно подумать, прежде чем выдвигать столь чудовищные обвинения. Если я убийца, то чего я жду? Я должен был сбежать уже сегодня ночью. Я понимаю, в каком вы состоянии, но не нужно обвинять незнакомых вам людей.

– А вы успели с ним подружиться за один вечер. Или за одну ночь. И куда бы вы могли сбежать, если платили за номер своей кредитной карточкой? Вы видите, я уже все про вас знаю. Скажите, кто и почему убил моего отца?

– Этого я не знаю. Но пытаюсь выяснить…

– Почему вы отвели его в этот номер? Почему не привели в его апартаменты?

– Он просил отвести его в другое место.

– И вы сразу послушались. И даже заплатили за него деньги. Почему вы все время лжете? Почему я должна вам верить?

– Хватит, – оборвал ее Дронго, – я старше вас по крайней мере вдвое. И пытался вчера помочь вашему отцу. А вы являетесь ко мне в номер и начинаете обвинять меня в убийстве вашего отца. Это по меньшей мере неумно.

– Я должна знать, что здесь произошло, – твердо произнесла Лиза. – Я видела вчера, что он был сам не свой. В каком-то подавленном настроении. Они почти не разговаривали с мамой. И она тоже не хочет мне ничего объяснять. Я ничего не могу понять…

Она вытерла набежавшую слезу. Взглянула на Дронго.

– И вы не хотите понять моего состояния? Считаете, что я веду себя слишком агрессивно? Как бы вы вели себя на моем месте?

Он тяжело вздохнул.

– Плохо, – признался Дронго, – очень плохо. Я недавно потерял отца. И хотя ему шел уже девятый десяток, мне его очень не хватает. Ужасно. И очень больно. Я вас понимаю, Лиза, но нужно держать себя в руках. И стараться более уважительно относиться к мнению остальных. Хотя я, наверно, на вашем месте переломал бы в этой комнате все, что здесь есть. И вы еще молодец…

Она почувствовала, что он говорит правду. Эту боль невозможно сыграть, ее можно только испытать.

– У нас с ним были сложные отношения, – призналась Лиза, – так получилось с самого детства. Какая-то дурацкая отчужденность. Может, потому, что я помнила, как они разъехались. И как мы с мамой переехали к бабушке. Отец тогда даже не появлялся у нас. Два или три года. Вместо него начал появляться какой-то тип, от которого всегда приторно пахло сладким сиропом. Я с тех пор ненавижу этот запах. Он приходил, радостно хихикал, больно меня щипал, когда не видела мама, гадко подмигивал. И каждый раз уводил маму. Я боялась, что она однажды не вернется. А потом этот тип исчез из нашей жизни, и снова появился отец. Но что-то треснуло в наших отношениях. Нет, даже не так. Не в наших. Что-то сломалось в их отношениях с мамой. Они стали чужими друг другу людьми. Внешне все было нормально. Отец начал зарабатывать большие деньги, стал известным бизнесменом, все время проводил на работе. Мы стали жить гораздо лучше. Но с мамой у него всегда были какие-то непростые отношения. Я это чувствовала по их недосказанным словам, по их жестам, по их поведению.

Мне казалось, что он не мог простить маму за появление в нашем доме того типа, пахнущего сладким сиропом. Он все время стоял между отцом и матерью. Хотя, наверно, за это время и у отца были свои знакомые. Не знаю, я никогда об этом его не спрашивала. Но отчуждение моей матери передалось и мне. Мы обычно выезжали отдыхать вдвоем, вместе с ней. Отец никогда с нами не ездил. Теперь понимаю, не только потому, что он был занят. Говорят, есть даже такая задача по психологии. Узнать, как вы привыкли отдыхать в семье. Если супруги отдыхают отдельно друг от друга, если не ездят всей семьей летом на отдых, то это означает, что семья давно распалась. Людям не должно быть комфортно в одиночку. Это неправильно, неверно. Как только возникает желание уединиться, уйти от своей жены или детей, то это конец всему. Теперь я это понимаю.

Она взглянула на Дронго. Достала носовой платок.

– Что он вам вчера рассказал? – более уверенным голосом спросила Лиза. – Что именно он вам рассказал, если вы решили снять ему отдельный номер и не возвращать его к маме? Я могу узнать, о чем вы говорили?

– Врать я вам не хочу, а правду рассказать не могу, – честно признался Дронго, – это не моя тайна. Поймите меня, Лиза, это касается и других людей. Возможно, вашей матери я бы еще и рассказал всю правду, только не вам…

– Убит мой отец, – жестко напомнила она, – и я имею право узнать, что именно здесь произошло. Что он вам рассказал?

– Не нужно настаивать, – мягко произнес Дронго, – я вам уже объяснил ситуацию.

– Нет, – решительно произнесла Лиза, – ничего не объяснили. Я хочу понять вашу мотивацию. Она должна быть более чем убедительной, если вы решились отвести его в другой номер. Должны быть очень веские причины, исключительные. Поняв которые, мы, возможно, сумеем вычислить убийцу.

– Я занимаюсь этим всю свою жизнь, – ответил Дронго, – и признаюсь, что каждый раз поражаюсь глубине человеческой низости и падения. Все не так просто, Лиза, как вам кажется. Я сам пытаюсь понять, что именно здесь произошло.

– Тогда расскажите мне все, – потребовала она. – В конце концов, я имею право знать, хотя бы как его ближайший родственник, как его дочь.

– Все, что мог, я вам рассказал. Мне нечего больше добавить, – почти виновато произнес он.

Нельзя рассказывать двадцатилетней женщине, только начинающей свой жизненный путь и лишь недавно вышедшей замуж, о свингерской встрече ее родителей. Он этого сделать не может. И никто не скажет Лизе всей правды. Очевидно, она почувствовала его твердость.

– Вы совершаете ошибку, – убежденно произнесла она, поднимаясь со стула, – и я даже не знаю, как мне к вам относиться. Если вы его не убили, то бог вам судья, а если помогали убить или сами убили, будьте вы прокляты.

Она повернулась и вышла из номера, захлопнув за собой дверь.

«Вот так, – огорченно подумал Дронго, – никогда в жизни больше не буду разговаривать с незнакомыми людьми. И тем более кому-то помогать. Как это говорится? Благими намерениями выстлана дорога в ад. Это как раз про мой случай».

В дверь опять постучали. Он поднялся и пошел открывать. Неужели Лиза решила вернуться?

Глава 9

Но на пороге стоял рассерженный Ираклий. Он грозно смотрел на Дронго.

– Что вы сказали моей жене? – спросил Ираклий. – Она вернулась от вас вся в слезах. Что вы ей такое сказали?

– Вы все неправильно поняли. Она заплакала не от того, что я ей сказал. А из-за того, что я ей не сказал.

– Я не понимаю, кто вы такой и что вы здесь делаете. Но если вы еще раз обидите мою жену, я за себя не ручаюсь, – предупредил Ираклий, – не смейте обижать Лизу. Она сейчас в таком состоянии, только ночью потеряла своего отца. А тут еще вы со своими разговорами.

– Меньше всего в этой ситуации виноват я, – напомнил Дронго, – она сама пришла ко мне поговорить. Догадываюсь, что после вашего совета.

– Да, – с вызовом произнес Ираклий, – она хотела все уточнить, и я посоветовал ей обратиться именно к вам. Но я не знал, что вы доведете ее до такого состояния.

– Она плакала из-за отца, – возразил Дронго. – Это вас позвали на опознание?

– Да. Мы решили, что так будет лучше. Женщинам не обязательно смотреть на этот ужас. Он лежал на полу, и лампа валялась рядом. Такая глупая смерть.

– Он был в одежде?

– В рубашке и в брюках.

– Вы сказали об этом своей жене?

– А разве я должен был это скрывать?

– Повторяю вопрос. Вы сказали об этом своей жене?

– Конечно, сказал.

– Что еще?

– Мне показали его бумажник. У него был черный бумажник, где он хранил свои кредитные карточки и деньги. Все было на месте. Я точно знаю, какие кредитные карточки у него были. Две золотые «Визы», золотая «Мастеркард» и черная «Американ экспресс». И еще две клубные карточки и золотая карта Люфтганзы. Все было на месте. И деньги. Там ничего не пропало. Но они обещали вернуть все эти карточки уже завтра.

– Значит, вернут, – кивнул Дронго. – Больше ничего необычного не увидели?

– Нет, не увидел. Пиджак висел в шкафу на вешалке, обувь валялась на полу. Нет, ничего необычного.

– В шкафу? – переспросил Дронго.

– Да, он там висел.

– Идите к своей жене и постарайтесь ее успокоить, – посоветовал Дронго. – И поверьте, я сказал ей все, что мог сказать, чтобы ее не травмировать. А в следующий раз не нужно начинать разговор с угроз. Вас могут не понять, Ираклий, и разговора вообще не получится.

– Извините, – пробормотал Ираклий, – но она сейчас в таком состоянии. Алиса пытается ее успокоить, но я даже не представляю, что будет дальше. Извините меня.

Он поспешно отошел. Дронго закрыл дверь. Значит, Золотарев и Инна Солицына были любовниками еще до того, как она вышла замуж за своего нынешнего мужа. А если он узнал, если во время этой свингерской встречи он неожиданно понял, что это не первое их свидание? Если он все понял? Тогда он мог войти в номер и нанести этот удар. «Каждый раз, когда вспоминаю это словосочетиние, „свингерская встреча“, так и хочется сказать „свинская встреча“, – с раздражением подумал Дронго. – Может, сказывается мой кавказский менталитет? У меня совсем иные представления о нормах отношений между мужчинами и женщинами. Да нет, я достаточно много живу на Западе, чтобы уже проникнуться их ценностями. И уже столько лет вместе с Джил. Но есть, очевидно, некоторые особенности другого менталитета, к которому мне почти невозможно привыкнуть.

А может, меня просто смущает поведение свободных людей? Ведь свобода в сексе – это часть общей свободы. А свингерство – это, по большому счету, абсолютная свобода. Когда пытаешься быть свободным от всех обязательств, от моральных догм, которые тебя сковывают, от разного рода нравственных запретов. Собственно, бисексуалы и возникли на этой почве, как вызов устоявшимся традициям. Я могу спать с женщиной, а могу и с мужчиной. Это и есть абсолютная свобода. Или я ее не совсем правильно понимаю?

Нет, свобода всегда самый важный приоритет для любого человека. Кажется, Кант сказал, что «цивилизация – это осознанное движение к свободе». Он любил повторять эту фразу. Возможно, проявлением свободы и является подобный секс. Свободный от ревности, самолюбия, тщеславия, с подавлением своего мужского «эго». Может, я не дорос до понимая подобных отношений в силу своего патриархального воспитания? И у меня не получается отрываться от своих корней? Что меня смущает? Давай по порядку.

Может ли мужчина встречаться с женщиной? Разумеется, может. Может ли он встречаться с двумя или тремя женщинами? Наверно, да, если они согласны. Может ли женщина встречаться одновременно с двумя мужчинами? Наверно, тоже да, если ей так хочется и мужчины не возражают. Тогда следующая ступень. Почему нельзя практиковать свингерство? Нет, это абсолютно невозможно. Одно дело встречаться с другой женщиной, а совсем другое – обмениваться с мужчиной, пусть даже самым близким, своей женой. Должны быть некие нормы, возведенные в ранг абсолюта. Или я опять не прав?

Начнем с самого начала. В странах Центральной Европы, особенно в Германии, есть общие сауны, в которых вместе купаются семейные пары. Часто купаются вместе соседи, друзья, сослуживцы. Абсолютно голые, не стесняясь друг друга. Мужчина приходит туда со своей супругой и приглашает соседа с его женой. Это еще не свингерство, но нечто похожее. Хотя почему сразу должны появляться грязные мысли? Обычный культ тела. Нет, для многих людей из других стран подобное просто немыслимо. Это не совсем обычные встречи. Нельзя выставлять напоказ наготу своей супруги и рассматривать наготу жены своего друга или соседа. Просто нельзя. Но культурная Германия, которая дала миру самых великих философов и композиторов, считает, что можно».

Дронго нахмурился. Представить себе такую ситуацию в Баку или вообще где-нибудь на Кавказе абсолютно невозможно. Дело не только в мусульманских традициях. Разве в православной Грузии можно вести себя подобным образом? Или в Армении? Уже не говоря о северокавказских народах. За один намек на подобное купание там могут убить человека. Даже рассказ о таком совместном купании будет расценен как неслыханное оскорбление. Или это пережиток варварства? Нет. В России тоже подобное невозможно. Православная культура отвергает такую цивилизацию. Зато в Прибалтике, наверно, возможно. Кто-то из западных политиков заявил, что грань цивилизации проходит как раз по границе между Прибалтикой и Россией. Нет. И все-таки нет и еще раз нет. Когда сознательно выставляешь голой свою жену и похотливо созерцаешь чужую супругу, то в этом есть некий противоестественный элемент, не говоря уже о свингерстве. Но Германия одна из самых культурных стран мира. Вот такая дилемма. Или признать себя человеком, далеким от передовой западной цивилизации. Или принять их нормы. Можно понять гомосексуалистов, они тоже требуют свободы. Свободы любви, и если двое мужчин хотят любить друг друга, то, наверно, это их личное дело. Никто ни имеет права вмешиваться в их отношения. Ни государство и никто третий. Так можно далеко зайти, навязывая в обществе гомосексуализм. Но это выражение свободы. Абсолютной свободы и приоритетного права человека на личную жизнь.

Дронго поднялся и прошел в ванную комнату. Умылся, глядя на себя в зеркало. «Человек с восточной иррациональной душой и западным рациональным мышлением», – невесело подумал он. Или есть нормы, до которых ему невозможно дорасти? Он точно знает, что никогда не сможет войти с раздетой Джил в чужую сауну, где на них будут смотреть другие мужчины и женщины. Он точно знает, что никогда не сможет принять свингерство как норму цивилизации, как ее составную часть. Она противоречит не просто устоявшимся человеческим отношениям, но и биологическим нормам поведения мужчин и женщин. Не может самец спокойно наблюдать, как другой самец покрывает его самку. Возможно, это проявление высшего разума, но животные начала в каждом человеке, накопившиеся за миллионы лет, все равно дают о себе знать. И мужчина восстает против подобного «эксперимента». Он привык драться за обладание лучшей самкой, привык сражаться за нее изо всех сил и не отдавать ее просто так.

В примитивных цивилизациях нет такого понятия, как «свингерство», – подумал Дронго. Зато в развитых оно присутствует. Или это всего лишь издержки нашей цивилизации, некая плата, которую мы должны платить за продвижение к свободе? Не уверен, что мы готовы платить. Хотя если в католической Испании, где еще несколько веков назад сжигали еретиков на кострах и где еще тридцать лет назад царила жесточайшая диктатура Франко, в том числе и в отношениях между мужчинами и женщинами, уже разрешены однополые браки, то, может, действительно мир меняется.

«Значит, и у меня есть некие ограничения степени моей свободы, – думал Дронго. – Очевидно, есть условности, через которые я не могу переступить. Сказывается мое патриархальное воспитание. А может, и хорошо, что сказывается? Или во мне говорит человек иной культуры? Нужно научиться толерантно относиться к любым проявлениям свободы, в том числе и в сексе, установив личные табу для себя самого. Может, так более правильно, ведь это ты всегда считал, что абсолютная свобода и есть самый главный приоритет для любого мыслящего существа. Это ведь ты считаешь, что даже скованные узами брака мужчина и женщина имеют право на свободные отношения. Это ведь ты изменяешь Джил, не задумываясь о последствиях своих поступков. И точно зная, что она никогда не изменит тебе. А ведь это грех прелюбодеяния даже по христианским законам. И по иудейским, и по мусульманским. Желать чужую женщину, связанную браком с другим мужчиной. Обладать ею. Тогда выходит, что ты ханжа и лицемер. Позволяя себе то, чего не позволяешь своим близким… Нет, это неправда. Человек рождается свободным и должен умереть свободным. И каждый должен иметь право на свое счастье, на свой выбор. Только так и не иначе.

Но тогда почему ты осуждаешь свингеров? Если ты сам никогда не был примером нравственности и добродетели, если совершал грех прелюбодеяния, если желал чужих жен, то должен быть готов и к тому, что кто-то возжелает и твою жену. Кто без греха, пусть первым бросит камень. Как же тогда быть с этой свободой и с твоими рассуждениями? И вправе ли ты осуждать свингеров, если они честно делают то, что другие обычно не выносят на суд общества? Разве честнее, когда жены изменяют своим мужьям тайно, обманывая и притворяясь? Кто решил, что это лучше свингерства?

Кажется, я пытаюсь решить неразрешимые вопросы. Каждый человек должен установить для себя некую норму морали. Некие нравственные законы. И вполне очевидно, что эти нормы начинают размываться в двадцать первом веке. Может, поэтому мусульманская община с таким остервенением и злостью борется против разлагающего влияния другой цивилизации на их нормы жизни и морали. Может, поэтому все большее число молодых девушек надевают на голову платки, даже в цивилизованных европейских странах, как форму защиты от влияния иной морали и нравственности. И полем битвы являются уже не только души, но и тела людей. Их настоящее и будущее. Кто знает, что есть истина? В Древней Греции, являющей собой классический пример развития цивилизации, одной из обязательных норм обучения для всех мальчиков были гомосексуальные отношения. Или мы возвращаемся к тому, с чего мы начали? И свингерство всего лишь пещерное проживание людей, находящихся на одной замкнутой территории и вынужденных размножаться подобным образом? Ведь эскимосы, традиционно предлагающие свою жену на ночь пришедшему гостю, на самом деле действуют в соответствии со своими традициями нравственности, направленными на выживание данного национального этноса, даже таким, кажется, невозможным и противоестественным путем, который является единственно правильным в их условиях. И, может, в каждом из наших поступков есть отражение некой целесообразности, не доступной нашему пониманию?

Хорошо, что я не эскимос. И даже не немец. Пусть я не так развит, как цивилизованный европеец, и не столь одичал, как эскимос, но мне хорошо и удобно в своей нише. И я не хотел бы менять ее на другую, даже более совершенную».

Дронго взглянул на часы. Уже полдень. Нужно узнать, как идут дела у комиссара Морено. Он переоделся, поменял рубашку и костюм, вышел из своего номера. У работавшей рядом горничной было уставшее лицо.

– Добрый день, – поздоровался Дронго.

– Здравствуйте, сеньор, – кивнула пожилая женщина, – я сейчас буду убирать в вашем номере. Сегодня у нас такой тяжелый день.

Он понял, что она ему сказала, и, кивнув на прощание, прошел к лифту. Когда он вошел в кабину, то даже заколебался. Но затем нажал кнопку четырнадцатого этажа. В конце концов, он обязан выяснить, чем все это закончилось. Ведь он был одним из основных подозреваемых.

На этаже уже никого не было. Комиссар и его сотрудники уехали в полицию, оставив одного дежурного у номера, где произошло убийство. Очевидно, они будут ждать результатов всех экспертиз, назначаемых в подобных случаях. Нужно провести вскрытие убитого, уточнить точную причину смерти, проверить все полученные отпечатки пальцев, просмотреть список гостей, ночевавших в отеле в эту роковую ночь, уточнить через генеральное консульство социальное и материальное положение убитого. На все это уйдет несколько часов, если не больше.