Текст книги "Zeitgeist"

Автор книги: Брюс Стерлинг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 17 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Старлиц прервал его вежливым жестом.

– Можешь не продолжать, Мехметкик.

Впервые Озбей выглядел удивленным.

– То есть как?

– Я и так вижу, куда ты клонишь, и могу сам досказать. Так и есть: я тебя подвел. Мне не хочется тебя огорчать, но у меня нет другого выхода. Меня подстерегли проблемы в семье. – Старлиц тяжело вздохнул. – Речь о моем отце.

Изумление Озбея было неподдельным.

– О твоем отце?

– Да, об отце.

– Не о подружке? Не о дочери?

– Ты все слышал, – хмуро буркнул Старлиц. – Об отце.

– Когда это случилось? Я ничего не знал.

– Я дал тебе слово, что если не смогу больше руководить группой, то ты узнаешь об этом первым. Так и произошло: ты первый, кто об этом услышал. Вести группу дальше мне уже не под силу. Я вынужден немедленно покинуть Кипр. У меня нет выбора. Иначе я больше не увижу своего отца.

– Не увидишь отца?.. Как печально! Грустно слышать. – Можно было подумать, что Озбей огорчен не на шутку.

– Мне тоже очень жаль, Мехметкик. Придется мне полностью передать группу под твою ответственность.

Озбей почесал подбородок.

– Понимаю.

– Надеюсь, это окажется тебе по плечу. По части рекламы и добывания денег тебе нет равных. Но этот «военный» подход, с которым ты меня сейчас познакомил, меня немного тревожит. Они, конечно, поп-звезды, но притом совсем еще юные, беззащитные. Их парики и чудо-лифчики – так, маскировка.

Озбей насторожился.

– Конечно, – продолжил Старлиц, – они много тратят, спят с любым, кто носит штаны, и почти не умеют танцевать и петь. Но учти, я провел с ними три долгих года. Мы гастролировали во всех дырах Евразии. Я нанял и прогнал девятнадцать женщин семи национальностей. А теперь самое главное: ни одна из них не умерла.

Озбей задумался: это оказалось для него новостью.

– Ни одна?

– Представь себе. Мы прошли через наркоманию, банкротства, недомогания после длительных перелетов, сексуальные скандалы. Чего только не пережили: беременности, герпес, мотоциклетные катастрофы, драки в ночных клубах со срыванием париков, бегство от толп поклонников, готовых нас затоптать, отельные кражи, много чего еще... Но только не смертельные случаи. Потому что все они должны дожить до наступления Y2K. Это самое главное в магии «Большой Семерки».

Озбей хмурился от напряжения мысли.

– Ты сказал «пережить наступление Y2K»?

– Нет, дожить до его наступления.

– Понимаю...

– Потому что тогда мы поставим на всем этом точку. После Y2K всем будет наплевать. Когда это станет вчерашним днем, это уже не будет моей проблемой. Но до Y2K это моя проблема. То есть теперь – твоя.

– Это действительно неотъемлемая часть проекта?

– Обязательно! С самого начала. Никаких смертей! Ты можешь мне пообещать, что все они останутся живы?

Озбей не улавливал в его словах смысла.

– Мы поп-импресарио, а не боги. Человеческая судьба не в нашей власти.

– Ладно, Мехметкик, подойдем к делу иначе. «Военно-развлекательный комплекс». Тут я с тобой, мне нравится эта программа. Конечно, ты можешь быть воином и одновременно большим артистом. Недаром армия не может без военных оркестров. Недаром мафия лезет в шоу-бизнес. Но если ты профессионал, ты не станешь убивать талант. Понимаешь меня? В этом вся суть: можешь убивать врагов, даже аудиторию не жалеть, но не трогай талант!

Озбею было не по себе: как видно, новое обстоятельство противоречило его прежним соображениям. Наконец он позволил себе дипломатичную улыбку.

– Зачем так волноваться? Это всего лишь семь бездарных девчонок.

– Тем не менее они – наши исполнительницы. Они делают проект тем, что он есть.

– Они ничего не знают о реальности. Они танцуют, поют, продают тряпки. Культурная война не их дело. Ведь для них эта война – тайна тайн.

– Блаженное неведение?

– Да, в этом женское счастье, – важно ответствовал Озбей.

– Хорошо, остановимся на этом. Но прежде чем я уйду, обещай мне одну вещь. Дай мне честное слово, что ты будешь заботиться об этих семи иностранках так же, как заботишься о ней. – И Старлиц указал на Гонку Уц.

– Но Гонка Уц – моя вторая жена! Великая артистка! А девчонки «Большой Семерки» просто притворщицы. Ты сам это признавал.

– Признавал и признаю. Мы оба это знаем. Но девушка – это девушка, Мехметкик. Сам понимаешь: демократия, права человека, Хельсинкская конвенция и прочая чушь. В данном случае придется все это уважать.

Озбей упрямо молчал.

– У меня к этому сентиментальная приверженность. Иначе я не буду знать покоя.

– Ты пытаешься загнать меня в ловушку, – изрек наконец Озбей. – Хочешь, чтобы я связал судьбу этих дур с великим сияющим будущим Гонки Уц. Но твои девчонки – это пустое место, просто приманка, чтобы сбывать шлепанцы. А Гонка – великая артистка, душа народа.

– Получается, ты сам признаешь, что не годишься для этого проекта, – подытожил Старлиц.

– Я этого не говорил! – сердито вскинулся Озбей.

– Всего две минуты назад ты разглагольствовал о своем великом современном оружии. И что же я слышу теперь? Что вместо применения его по всем правилам и изучения техники безопасности ты собираешься сломать его и бросить ржаветь посреди дороги, совсем как дешевый разбойник из гор Курдистана!

Озбей изобразил улыбку.

– Ты пытаешься вывести меня из себя.

– Чего я, собственно, от тебя требую? Только того, что делал бы сам. Пока их менеджером оставался я, им ничего не угрожало. Если ты доверишь моим заботам свою Гонку, то тебе будет не о чем беспокоиться.

– Ты не смеешь касаться Гонки Уц. Ни ее туфельки, ни края ее юбки!

– Для начинающего ты делаешь большой прогресс, Озбей. Но тебе еще надо разобраться, кто ты такой. – Старлиц вздохнул. – Либо ты сообразительный вкрадчивый хитрец, каким тебе хочется быть, либо просто дешевый и грязный тайный агент.

Тут по замусоренному полу зала к ним вприпрыжку бросилась Зета. Из-под модной глянцевой шляпки торчали во все стороны пластмассовые заколки и разноцветные резинки в стиле «Большой Семерки», на нос она нацепила огромные пластмассовые солнечные очки, на себя – безразмерный пуловер с рекламой турецких гастролей. На ее тощем запястье болталась желтая пляжная сумочка, набитая бальзамами для губ, гелями для волос и спреями для ног – все в стиле «Большой Семерки». Под мышкой она сжимала желанную «гастрольную модель» – целый автобус с семью куколками и водителем, заправляющийся у бензоколонки. Она успела надеть три экземпляра тайваньских «спортивных часов» и съедобное ожерелье и на бегу тянула из пластмассовой бутылки ядовито-желтый «энергетический напиток», якобы сделанный по любимому рецепту семи исполнительниц.

Озбей уставился на нее.

– Ты прав, – отчеканил он, переводя взгляд на Старлица. – Они гостьи, я хозяин. Это дело чести. Их жизнь для меня такая же ценность, как жизнь Гонки.

– Это все, чего я хотел, – с облегчением сказал Старлиц. – Теперь ты говоришь как мужчина.

Он протянул Озбею руку, тот с сомнением ответил на рукопожатие.

– Когда ждать тебя назад? – спросил Озбей.

– Не ждите меня.

– Ты не вернешься? – воскликнул Озбей, просияв.

– Дело не в этом, – сказал Старлиц со вздохом. – Просто меня бесполезно ждать.

Он взял Зету за плечо и повел к выходу. Зета брела безропотно.

– Он страшный, – сказала она немного погодя. Старлиц пробормотал что-то невразумительное, глядя сквозь пыльное стекло на желтое от засухи летное поле. Самолет разбегался на взлетной полосе, унося плоды его трехлетних усилий. Старлиц дождался, пока он взлетит, и проводил взглядом две темные дымные полосы в небе.

– Он страшный, папа, – повторила Зета. – Он ненастоящий, он смотрел сквозь меня. Он не знает, кто я. – Она поразмыслила и закончила: – Надеюсь, ты не сошел с ума.

– Все в порядке, Зета. Тебе ничего не угрожает.

– Турция могла бы быть забавной, если бы не все эти страшные люди.

Старлиц отвернулся от окна.

– Забудь про Турцию, детка. Совсем скоро мы с тобой улетим в Мексику.

Гладкий лобик Зеты прорезали задумчивые складки.

– Они ведь тоже поддельные, правда, папа? Я про девушек из «Большой Семерки». Ты ведь сам их создал? Они ненастоящие. – Старлиц смолчал. – Обе мамы терпеть не могут «Большую Семерку». Я знаю, что это подделки. Ну и что, мне они все равно нравятся. Видеоигры мне тоже нравятся, а ведь они ненастоящие. Или игра «Месть Джона Уэбстера», тоже выдуманная.

Старлиц остановился как вкопанный.

– Тебе нравятся пьесы про месть у Джона Уэбстера? [25]25
  Джон Уэбстер (ум. 1634) – английский драматург, младший современник Шекспира, популярен и в современном английском театре.


[Закрыть]

– Да. Мои любимые – это «Герцогиня Амальфи» и «Белый дьявол».

– Я все время забываю, что ты училась в американской школе.

Вертя головой, Зета заметила в глубине пустого гулкого зала Гонку Уц.

– А она кто?

– Эта, как ни странно, настоящая.

– Настоящая! Откуда она тут взялась?

– Она звезда, – объяснил Старлиц. – Настоящая восходящая звезда, о которой миру еще суждено узнать.

– До чего красивая! – Зета вытаращила глаза, но дешевые пластмассовые очки это скрывали. – Что мне делать, папа? Звезда все-таки...

– Пойди попроси у нее автограф.

– Не пойду! – внезапно застеснялась Зета.

– Иди! В этом весь смысл звездной жизни.

В безопасном отдалении Старлиц наблюдал, как его дочь приближается к Гонке Уц. Она храбро проникла в периметр, охраняемый толстошеими телохранителями Озбея, и потребовала внимания артистки. Той пришлось опустить блокнот, вынуть наушники, снять дорогие солнечные очки. Она одарила Зету лучезарной улыбкой, от которой любой мужчина превратился бы в жаркий костер.

Зета прибежала и продемонстрировала свой трофей.

– Гляди, она расписалась у меня на руке! Она такая милая! Это какая-то тайная формула! – Зета недоуменно разглядывала длинную строку турецких слов. – Интересно, что это значит?

– Лучше смыть это перед отъездом, – сказал Старлиц.

Старлиц и Зета разбудили таксиста, дремавшего на солнышке перед терминалом, и велели отвезти их в «Меридиен». Очнувшийся от спячки отель успел расцвести.

Перед фасадом вырос частокол флагштоков, на которых затрепетали подхваченные ветром с моря флаги всех развитых стран Европы. Старый неоновый указатель был удален, и теперь в траве лежал, ожидая водружения, новый, в четыре раза крупнее. На крыше отеля появилась новая эмблема и поросль ультрасовременных антенн. Под козырьком как по волшебству выстроились лимузины с номерными знаками Стамбула, Анкары и Аданы. Внутри, перед стойкой регистрации, вытянулась очередь.

– Я проголодалась! – объявила Зета. – Мне жарко, я вспотела.

– Сними шляпу и пуловер, – сказал Старлиц. – Можешь переодеться в моем номере.

Они вошли в лифт. Даже музыка, звучащая в отеле, стала другой: ностальгические британские мелодии шестидесятых годов сменились голосами турецких поп-див Сибель Кан, Эбру Гюндеш, Гюлии Авсар. Зета отбивала такт пластмассовым пляжным шлепанцем в вездесущем стиле «Большой Семерки» и ухала себе под нос.

Старлиц попытался открыть дверь номера, но электронный ключ не подошел. Зато роль ключа сыграла карточка «Американ Экспресс». На кровати не оказалось постельного белья. Ваны след простыл.

– Черт! – выругался Старлиц. – Надо найти твою мамашу.

– Зачем?

– У нее вся твоя одежда и документы.

– Но у меня нет никакого багажа! Мамаша номер один продала в Будапеште все наши вещи.

– Я обратил внимание, что она не расстается с большой гватемальской сумкой.

Зета наморщила носик, подошла к телефону и сняла его с тумбочки. Аппарат был старомодный и громоздкий «Эриксон». К его днищу оказался прилеплен американский паспорт, складная зубная щетка, три пластыря, несколько заколок для волос.

– Она всегда так прячет разные штуки, – объяснила Зета. – Ключи, номера пейджера и так далее.

Старлиц изучил потрепанный паспорт дочери. На фотографии улыбающейся девчонки с косичками он задержался.

– Не очень-то похоже.

– Я никогда не похожа на свои фотографии.

Перелистав странички с печатями, Старлиц сказал:

– Кажется, тут неверно указаны твои имена. И отметки о пребывании на Кипре нет. И даже в Венгрии...

– Что это значит?

Старлиц молча пожал плечами. В дверь вежливо постучались. Гостем оказался Виктор Билибин.

– Привет, Вик! – пропела Зета. Виктор покосился на нее.

– Забавная одежка! – сказал он по-английски.

– Как ты сюда попал? – обратился к нему Старлиц по-английски.

– Наши агенты наблюдают за казино. Тут кипит жизнь. Они увидели, как приехали вы с девочкой.

– А ее матушку они случайно не заметили?

– Уродливая старуха – ее мать? – Виктор удивленно покачал головой. – Нет, ее я нигде не видел. Наверное, она уехала из Гирны.

– Хватит болтать по-русски! – прикрикнула на них Зета.

– Узнаю Вану, – пробормотал Старлиц. – Она не из тех женщин, которых где положишь, там и возьмешь.

– Ради тебя мы переходим на английский, – галантно обратился Виктор к Зете. – Ты готова к новому полету? Мой дядя ждет. Он готов увезти тебя с Кипра.

– Не хочу опять в этот дурацкий самолет! – закапризничала Зета. – Там тесно и воняет пластмассой. – Она упала на голый матрас и скрестила на груди руки.

– Здесь больше нечего делать, – сказал ей Виктор с сочувствием и, обращаясь к Старлицу, снова перешел на русский. – Озбей вас обставил. Теперь группа принадлежит ему.

– Нет, не обставил, – возразил Старлиц. – Просто у меня есть другие обязательства.

– Вы поступаете правильно. – Виктор ударил себя в худую грудь, где билось его нежное русское сердце. – Забудьте про «Большую Семерку»! Ваша плоть и кровь важнее этой шайки шлюх!

– Откуда такая суровость, Виктор? Раньше ты был поклонником «Большой Семерки».

– Сначала они мне нравились, – угрюмо сознался Виктор. – Но мне быстро стало скучно.

– Ты случайно с какой-нибудь не переспал?

– Только с одной.

– Это с которой же?

– Какая разница? – нахмурился Виктор.

– Действительно! К черту, это часть программы. – Старлиц покачал головой. – Эти сукины сыны попытались вышвырнуть меня из моего номера! Пора собирать документы и сматываться с острова.

– Поздно. В вашем кабинете побывали люди Озбея.

– Ты шутишь!

– Не шучу. Они забрали бухгалтерские книги и все компьютерные диски. При здешней неразберихе это было нетрудно.

– Это серьезный удар... – простонал Старлиц.

– Но не все новости так плохи, есть и хорошие. Пока они шуровали в вашем кабинете, я побывал с рюкзаком в кабинете самого Озбея. – Виктор похлопал раздутые карманы на своих грузовых штанах. – Глядите, какой чудесный итальянский револьвер я нашел в его столе!

– Хорош! – Старлиц уважительно принял заряженную золотую беретту и понюхал патронник. Оружие неоднократно пускали в ход.

– А вот турецкое разрешение на владение оружием. Судя по нему, владелец – эксперт по оружию из отдела тайных операций MIT. Печать и подпись на месте.

Старлиц изучил документ, не пропустив ни одной буковки. Золотые завитушки и разноцветные чернила давали некоторое представление о кафкианском мире турецкой бюрократии.

– Занятное удостоверение, дружок! Оно в десять раз ценнее самого револьвера. Хотя за пределами Турции от него не будет толку. Забирай!

– Конечно. – Виктор благоговейно спрятал документ. – Озбей – господин с безупречным вкусом. Один шейкер для коктейлей чего стоит! Кокаин, амилнитрат [26]26
  Амилнитрат – синтетический препарат, используемый как релаксант, вызывает изменение восприятия времени.


[Закрыть], виагра и прочее. Скромная фотография его подружки Гонки, благодарственная записка от премьера-женщины в рамке. И полное собрание Яна Флеминка на турецком языке.

– Это что, бельгийский теоретик?

– Нет, британский шпион, знаменитый империалистический поджигатель войны.

– Йен Флеминг! – догадался Старлиц.

– А я что говорю – Ян Флеминк! Я видел эти отвратительные пропагандистские фильмы. «Из России с любовью»... Очень старое глупое кино! Ни малейшего представления о моей культуре, зато масса дешевых спецэффектов.

Старлиц не выпускал из рук беретту. По причине, которую он сам еще не успел уловить, интуиция ему подсказывала, что самое правильное – немедленно всадить в Виктора пять или шесть пуль. Русский доверчиво отдал ему револьвер, Старлиц знал, что он заряжен, Виктор был у него на мушке, к тому же это была последняя возможность пристрелить Виктора. От гибели Виктора в мире добавилось бы счастья, усилилось бы слабое подобие связной реальности на планете. В следующее знакомство Старлица с Виктором стрелять в него было бы уже поздно – ведь Виктор был существом с уникальными и быстро прогрессирующими личными свойствами. Зрелый Виктор, преодолевший Y2K, превратится в серьезнейшую помеху.

Но Старлиц давно уже отбросил подобные соображения. Застрелить Виктора значило бы создать себе неприятности, по сравнению с которыми померкли бы все преимущества от этой смерти. К тому же убивать его, скорее всего, было уже слишком поздно. Не говоря о присутствии в номере ребенка.

Старлиц аккуратно заткнул револьвер себе сзади за ремень.

– Виктор, – проговорил он тепло, – я знаю, что твой дядя – ворчун, но в глубине души он наверняка тобой гордится. Ты еще останешься на Кипре?

– Конечно! Я обожаю этот остров! Девушки, солнце, музыка, кебабы... Как в раю!

– Тебя не тянет в Соединенные Штаты?

– Как будто мне дали бы грин-карту!

– В таком случае прощаемся, Вик. Напоследок вот что: постарайся отыскать мать этой девочки. Заглядывай в бары для геев и лесбиянок и в вегетарианские рестораны, наблюдай за демонстрациями защитников мира. Если столкнешься с ней, дай ей сотню баксов и транквилизаторы. Я все компенсирую.

Виктор почтительно кивнул.

– До свидания, мистер Старлиц. Приятно было с вами познакомиться. Спасибо, я многому от вас научился. Как вам дозвониться?

– Просто держи наготове свой мобильник. Я сам тебе позвоню. Где сейчас Хохлов?

Хохлов дожидался их у безлюдного пляжа в городе-призраке Фамагусте. Следуя его телефонным инструкциям, они достигли края мертвой греческой метрополии. У самой запретной зоны сохранилась дышащая на ладан, построенная, видимо, еще в начале семидесятых заправочная станция. Ржавая, цвета марсианского песка заросшая водорослями колючая проволока уходила в средиземноморский прибой.

У Хохлова оказался с собой персональный аэроплан – он помещался в багажнике большого «мерседеса». Заправочная станция предоставляла все необходимое для бегства воздушным путем: горючее, сжатый воздух, относительное безлюдье и плоскую площадку для взлета.

Вдоль Зеленой линии громоздились брошенные пляжные отели с выбитыми стеклами. Гражданская война принудила эвакуироваться греческих обитателей Фамагусты. Вернуться им не разрешали, туркам тоже запрещалось здесь селиться. Крохотная карманная Ривьера превратилась в заросший травой некрополь, полный зловещих потусторонних звуков.

Рана, нанесенная 1974 годом, проникла здесь до самых внутренностей: Фамагуста превратилась в кипрскую моль, засушенную в сигарной коробке, ненужную вещь, вырванную из тисков времени. О состоянии стен и крыш заботились огромные стаи городских голубей, в трещинах стен успели вырасти деревья. Мини-экосистему крыс и бродячих собак поддерживали заросли диких лимонов и апельсинов.

– Славная у тебя машина! – похвалил Старлиц.

– Албанская. – Хохлов открыл крышку багажника. – Албанцы – главные автомобильные воры Европы. Весь их режим стоит на угонах машин. Они могут угнать из Бонна «мерседес» и уже через двенадцать часов поставить его в гараж какого-нибудь из своих министров.

– Неплохо, – одобрил Старлиц. – Лучше контрабанды сигарет.

– Охранная сигнализация шикарных машин уже не орет на всю улицу. Теперь их выслеживают спутники, – сказал Хохлов. – Попроси дочь подать мне вон тот шланг.

Зета послушно подкатила ему черную бобину и возобновила болтовню с заправщиком, усатым турком-киприотом в шрамах, по виду разбойником, вышедшим на пенсию. Облик снайпера с огромным послужным списком не помешал ему ласково угостить Зету неаполитанским мороженым. Здесь, на краю брошенной баррикады, он не мог не испытывать недостаток в клиентах. Его станция была ширмой, скрывавшей какую-то другую деятельность.

– Страшноватый тип! – высказался о нем Старлиц, щурясь на солнце. – Он нас не заложит?

– Ему заплатили, – терпеливо ответил Хохлов. – Он коммунист.

– Тогда все понятно.

– Лучше помоги мне собрать президентский лайнер. Это не так просто, как кажется.

Сербская версия «борта № 1» оказалась тяжелой. Вместе с элеронами, кабелями и шасси он весил добрую тонну. То, что тевтонское четырехколесное изделие сумело доставить его в город-призрак, вызывало уважительное изумление. Он был сложен с маниакальной швейцарской аккуратностью и образовывал множество слоев, как какое-то невозможное сочетание альпийской палатки и герметической упаковки памперсов. Поднять его вдвоем оказалось невозможно, пришлось звать на помощь заправщика.

Следующей непростой задачей была установка двух двигателей в двадцать восемь лошадиных сил. Но сложнее всего было поставить на место выдвижное шасси. Навесив плоский пластмассовый пропеллер, Хохлов принялся качать воздух. Самолет медленно приобретал достойные очертания. На заросшем травой асфальте появилось причудливое монокрыло. От кончика хвоста до пропеллера в надувном самолете оказалось все двенадцать метров, он был гладенький, сияющий, удивительный, как выброшенный на берег скат.

– Помнишь DOS и командную строку? – спросил Хохлов.

– Твоя штуковина не работает под Windows?

– Главное – загрузить систему управления растяжными кабелями. После этого моя пташка начинает подчиняться джойстику.

Старлиц подтянул широкие, надежные ленты «Велкро», которыми крепились два маленьких двигателя. Они питались горючим из двух таких же маленьких баков. Все вместе производило впечатление абсурдной хрупкости. Но было очевидно, что двигатели способны справиться со своей работой, потому что сам аппарат состоял из одних мембран, перемычек и воздуха. У него были крылья, элероны, рули направления и высоты; наполнившись воздухом, он мог набрать порядочную высоту и скорость. Немецкая полиэстеровая оболочка была неуязвима для огня из стрелкового оружия. У Старлица на глазах буквально из ничего получился четырехместный самолет весом с приличный кусок пенопласта.

– Какое октановое число? – спросил Старлиц.

– Самое высокое, – заверил его Хохлов.

– Спасибо, утешил.

– Оставь запасные баки пустыми. Балласт заменишь ты. До турецкого берега всего полчаса лету.

Коротко переговорив с заправщиком, Старлиц принялся наливать канистры и подтаскивать их к самолету. Когда-то он мог поднимать и не такие тяжести одной рукой, но теперь был вынужден, кряхтя, использовать обе, боясь за позвоночник. Наполняя бак через пластмассовую воронку, он проворчал:

– Я преклоняюсь перед этим швейцарским изделием, но раньше ты, Пулат Романович, предпочитал скорость в один-два Маха [27]27
  Число Маха – скорость звука в какой-либо среде (в данном случае в воздухе).


[Закрыть].

– Теперь главное – не скорость. Скорость – для «Конкорда» и космонавтов. Мне важнее остаться незаметным. Президент Милошевич и его жена – люди старой восточноевропейской выучки. Им не хочется кончить так же, как чета Чаушеску. Так что МИГи для них не спасение. – Хохлов с улыбкой похлопал фюзеляж, приобретший сходство с надувным матрасом. – Когда совсем припечет, они захватят знаменитое полотно Рембрандта, покинут президентский дворец в Белграде и пропадут с экранов натовских радаров. Позже они объявятся на частном греческом островке и заживут на своей вилле стоимостью в восемь миллионов долларов, под защитой православной церкви. У клана Милошевичей хватит денег в банках греческого Кипра, чтобы купить сыну и дочери по радиостанции. Годик-другой, чтобы все успокоилось, – и снова начнется круглосуточное осуществление мстительных славянских фантазий.

– Где ты раздобыл такую суперсовременную птичку, ас?

– У нас, пилотов-контрабандистов, нет друг от друга тайн. Замысел принадлежит одной немецкой фирме пневматических устройств. Она производит роботы, воздушные шары, целые надувные дома с надувными крышами и балками... Как видишь, все просто: взлет – посадка. Горячий воздух, только и всего. Никто не знает, как это работает и куда летит. Совсем как русский банк, Леха.

Старлиц уважительно кивнул.

– Всецело поддерживаю!

На пляже появились двое киприотов-велосипедистов шести-девяти лет в полосатых футболках и с улыбкой до ушей.

– Скажите им, что это волшебный цыганский шатер, – посоветовал Старлиц заправщику. – Сейчас мы исчезнем внутри шатра.

Испугавшись услышанного, мальчишки унеслись на своих велосипедах так быстро, как только позволила их детская прыть.

– Дамы вперед, – сказал Хохлов и подал руку Зете. За ней последовал Старлиц.

– Ненавижу этот драндулет! – пискнула Зета, втискиваясь в сиденье размера и формы спального мешка. – Ни орешков, ни кино! Почему нельзя летать, как все нормальные люди?

– Дядя Пулат – русский, – объяснил Старлиц. – У него переходный период. Мы должны проявлять вежливость.

Двигатели зачихали, потом дружно взвыли. Хохлов ловко погрузился в пилотскую ячейку, надел круглый прозрачный шлем и взялся за ромбовидный джойстик, словно позаимствованный из «Нинтендо». Чудо-машина нехотя прокатилась по асфальту, с трудом поднялась в воздух и полетела над морем.