Текст книги "Когда, как и кому я служил под большевиками"
Автор книги: Борис Вилькицкий
Жанры:
Биографии и мемуары
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 3 (всего у книги 3 страниц)
Не останавливаясь на технических подробностях этой экспедиции, выходящих из рамок этой заметки, упомяну лишь кое о чем, рисующем политические настроения того времени. Мне надо было срочно выехать в Голландию для осмотра больших речных лихтеров. Не имея советского паспорта, я не мог получить визу через полпредство. Мои сибирские друзья позвонили по телефону русскому консулу царского времени, который знал меня лично, но к которому я не считал удобным обращаться, так как ехать я был должен по делам советской экспедиции, объяснили ему, в чем дело, и но его рекомендации на следующий день виза была мне поставлена на белом паспорте.
Голландские лихтеры не подошли по сложности их конструкции, они не выдержали бы в открытом море буксировки на волне, но я нашел и купил у английского адмиралтейства большой морской лихтер в 2000 тонн. Для буксировки лихтера я зафрахтовал вызванный из Архангельска ледокол, послал грузовой пароход под английским флагом принимать грузы в порты Англии и в Гамбурге, заказал кое-какое оборудование для «Кооператора», чтобы возможно лучше обеспечить его океанский переход, и наконец вышел в море.
* * *
Лондонские кооператоры сообщили кого мне предстоит встретить на Енисее, на речной экспедиции, и с кем я могу говорить откровенно о всех политических вопросах.
Войдя в Карское море, я получил от одной из полярных радиостанций телеграмму: «Счастливы слышать, что Вилькицкий опять на родном Севере», с рядом подписей моей бывшей команды. Это было хорошим признаком, так как показывало известную эмансипацию и отсутствие слепой боязни репрессий. По радио я сносился с работавшими на Новой земле старыми друзьями, офицерами, и получил от них с оказией интересные письма. Придя в бухту Диксон, к северу от Енисея, я застал на своей бывшей радиостанции новых людей, но и они горячо меня приветствовали и между прочим сообщили, что скрашивают свое унылое довольствие доставленными мною в 1918 и 1919 годах консервами.
Во главе речной экспедиции, встретившей меня, состояли полковник царского времени, Георгиевский кавалер Ю. А. Конисский[51]51
Историк флота В. В. Лобыцын (Москва) пишет: «Офицера с такими инициалами Георгиевского кавалера в списках русской армии и флота 1911–1917 гг. обнаружить не удалось. В списке полковников на 1916 г. присутствует Конисский Владимир Александрович, командир железнодорожного батальона, не являющийся Георгиевским кавалером» (В. В. Лобыцын. «Именной указатель к воспоминаниям Б. А. Вилькицкого «Когда, как и кому я служил под большевиками». Машинописная рукопись. Л. 11).
[Закрыть] и сибиряк присяжный поверенный И. П. Оглоблин. Очень требовательные и придирчивые, мои противники по вопросам приемки судов и грузов, о политике они со мной говорили свободно и высказывали полные оптимизма чаяния и прогнозы.
Узнал я, что ученый физик Н. В. Розе, которому я сдал экспедицию в день эвакуации из Архангельска, оставался моим преемником на этом посту в течение двух лет, пока экспедицию не расформировали. Рассказали мне, что в первые дни, когда советские власти послали мне вдогонку телеграмму с предложением вернуться, большевики бахвалились: «Вот Вилькицкий вернется, мы его в тюрьму; настанет время идти в море, – мы его на корабль, а как снова вернется, – мы его опять в тюрьму!» Но в этом 1923 году никаких признаков такого отношения не было. Сообщили также, что с расформированием экспедиции мои бумаги и моя личная ценнейшая библиотека по Ледовитому океану и Северному морскому пути, которую начал собирать еще мой отец, была сдана в опечатанных ящиках на хранение в Главное гидрографическое управление как личный архив и библиотека Б. А. Вилькицкого.
Начальники речной экспедиции подтвердили мне сведения о НЭПе и о постепенной эмансипации интеллигенции. Говорили: «Живем вопреки большевикам и налаживаем жизнь во всех отраслях. При каждом из нас состоит по одному, а часто и по два архангела-комиссара из несведущих рабочих. В дело они не путаются, только загромождают административный аппарат, получают жалование и беспробудно пьют». Один из таких «архангелов» был и на речной экспедиции, тоже из рабочих, тоже пьяница и тоже довольно безвредный. Говорили они также, что приходится очень много работать, что всюду чувствуется недостаток сведущих лиц и что если бы их было больше, то изживание коммунизма шло бы более быстрым темпом.
Интересно отметить, пожалуй, следующий характерный случай: как-то вечером, после длинного рабочего дня и нудных обсуждений разных придирок к приведенному мной «Кооператору» малосведущих речных капитанов и механиков, остались мы одни в кают-компании и мирно беседовали на волнующие нас темы о грядущих судьбах России, и вот входит неизвестный мне молодой человек, опрятно одетый в суконную солдатскую гимнастерку. Вежливо обращаясь ко мне, он просит разрешения посидеть с нами. Я был готов предложить ему стакан чаю, как И. П. Оглоблин вскочил в сильном раздражении, стал на него кричать и выгнал его вон. Я с удивлением спросил И. П. Оглоблина, почему он так взъелся? Тогда он мне объяснил, что это был агент ГПУ или ЧеКа, не помню уже, как тогда называлось это малопочтенное учреждение, что в Красноярске ему хотели навязать официального представителя от этого учреждения, но что он категорически протестовал. Тогда ГПУ провело этого субъекта в артель грузчиков, нанятых на время плавания на бирже груда, что он, Оглоблин, восстал и против этого, но должен был в конце концов согласиться, получив заверения, что этот заведомый агент будет жить и работать наравне с другими грузчиками и ни во что вмешиваться не посмеет.
Тогда это происшествие произвело на меня сильное впечатление, являясь одним из доказательств того, что это учреждение, охватившее впоследствии своими щупальцами всю советскую страну, теряло почву под ногами в эпоху расцвета НЭПа. Евреев тогда не было ни на речной, ни на моей, Карской, экспедициях ни одного человека.
Ни разу никто не посмел меня назвать ни товарищем, ни господином начальником, чувствуя, по-видимому, что и то и другое обращение было неуместно. Звали все патриархально, по имени и отчеству.
Закончив все дела сдачи судов и грузов, – приемки небольшого количества экспортных товаров, которые кооператоры успели собрать с того дня, как им было дано разрешение снарядить свою собственную экспедицию, я вышел в обратный путь в Европу на английском пароходе, который пришел со мной. Чтобы лучше окупить расходы по фрахтованию парохода, я по дороге зашел в Архангельск, чтобы загрузить пароход лесом.
Население Архангельска меня хорошо знало и помнило. Знакомые и незнакомые останавливали меня на улице, кто просто, чтобы пожать руку, а кто, – чтобы посоветовать быть осторожнее и опасаться западни.
Как-то вечером сидел я в единственном ресторане с музыкой с двумя английскими капитанами своей экспедиции. За соседним столиком сидели человек восемь, по-советски, довольно невзрачно одетых. Один из них вдруг подошел ко мне, шаркнул по-военному ногой и сказал: «Ваше Превосходительство, разрешите сказать Вам несколько слов!» Я встал и ответил ему: «Меня зовут Борис Андреевич. Кто Вы такой и чем я могу быть Вам полезен?» Он тогда сказал: «Я капитан Чаплинского полка Орлов. Мы все очень хотим Вас приветствовать как первую ласточку новой эпохи, заказали отдельный кабинет, послали искать хорошего вина и когда все будет готово, просим Вас пожаловать». Я расспросил его, кто остальные в его компании, узнал, что это бывшие молодые офицеры и чиновники, и сказал, что в отдельный кабинет не пойду, а за стол к ним с удовольствием подсяду.
В непринужденной беседе они расспрашивали меня, как устроился и живет за границей Г. Е. Чаплин, не бедствует ли, не нужно ли послать ему денег, рассказали, что сами пережили в первые дни, как их никуда не принимали на службу и как теперь, с НЭПом, все пристроились и живут прилично.
В этот поход из Лондона в Сибирь ходил пассажиром старший лейтенант Гвардейского экипажа А. А. Абаза[52]52
Абаза Александр Алексеевич (1888–1943. Бордо). Старший лейтенант. По данным В. В. Лобыцына «во время гражданской войны находился в Англии, где по заданию адмирала Колчака в 1919 году организовал службу военно-морской разведки, т. н. “ОК” (от “О’кей” – все хорошо), в которую входило более 200 офицеров российского флота. В начале 1922 г. “ОК” была им распущена, а сам А. А. Абаза переехал во Францию» (В. В. Лобыцын. Именной указатель. Л. 12).
[Закрыть]. Последние годы войны он провел в Лондоне офицером связи при английском адмиралтействе от русского Морского Генерального штаба. Он предпринял это путешествие по поручению группы английский промышленников для разведки экономических возможностей. Советским морским агентом в Лондоне состоял в то время адмирал Е. А. Беренс[53]53
Беренс Евгений Андреевич (1876–1928. Москва). Капитан 1 ранга. В 1920–1924 гг. – советский военно-морской атташе в Англии и Франции.
[Закрыть], брат адмирала М. А. Беренса[54]54
Беренс Михаил Андреевич (1879–1943. Мегрин. Тунис). Контр-адмирал.
[Закрыть], командовавшего русской эскадрой при эвакуации из Крыма армии генерала Врангеля. Через Беренса (морского агента, которого мы оба хорошо знали) Абаза получил разрешение идти с моей экспедицией, подняться с речной экспедицией до центров Сибири, свободно проехать дальше по Советской России, получив обещание, что его выпустят обратно за границу. Он проделал весь намеченный путь, побывал в Москве, вел кое-какие переговоры и благополучно вернулся в Лондон. Он всюду разъезжал свободно и только в Москве, в ГПУ или комиссариате иностранных дел, не помню точно, его предупредили, что знают, что в России живет его мать и не советовали с ней видеться, иначе за ней придется установить слежку.
В результате моего похода в Сибирь и обратно у меня тогда окрепла вера в скорое возрождение России, в то, что лихолетие будет изжито, и исчезли последние сомнения в пристрастии сведений, полученных раньше через кооператоров. Я видел своими глазами всю ту разруху, которую советская власть устроила за первые три года, и те героические усилия, которые честные русские люди делали, чтобы снова поднять жизнь в стране вопреки большевикам, видел также возрастающий престиж этих людей, уважение и поддержку, коими они пользовались и среди населения, и среди подчиненных. Вместе с тем у меня сложилось впечатление, что эмансипация населения от большевиков зашла дальше в Сибири, чем, например, в Архангельске, и это подтвердило мои надежда в ожидании спасения России из Сибири. Абаза после своего путешествия вынес подобные же впечатления.
Так закончился в 1923 году мой второй этап службы под большевиками.
В Лондоне я поделился своими наблюдениями с друзьями-кооператорами. Они были очень рады благополучному завершению очень трудной, с морской точки зрения, экспедиции и были уверены, что дальнейшее дело эксплуатации Северного морского пути останется за ними.
В Лондоне я приступил к составлению подробного отчета об экспедиции.
К. И. Морозова, главного директора прежнего «Закупсбыта», в Англии в этом году не было. Он ездил в Америку, в Китай и другие страны совещаться с прочими представителями «Закупсбыта» о дальнейшей линии поведения относительно советской власти. По возвращении его в Лондон выяснилось, что и для них этот год оказался поворотным. Они решили, что наступило время вернуть заграничный актив в распоряжение кооперативов, продолжающих работу внутри страны, и также поверили в эволюцию.
Лондонский «Центросоюз», во главе которого остался П. М. Линицкий, вел оживленную переписку с Сибирью и начал подготовлять к навигации 1924 года новую экспедицию в большом масштабе экспорта и импорта, рассчитывая, что дело останется в руках кооперативных организаций.
Через некоторое время по возращении моем из Сибири, адмирал Беренс, советский морской агент, показал мне секретную бумагу, полученную от Троцкого, который поручал Беренсу, с согласия комиссара иностранных дел Чичерина, предложить мне вернуться в Советский Союз для продолжения моих работ в Ледовитом океане. На мой вопрос, что он сам по этому поводу думает, он мне сказал, что не имеет права в таком вопросе давать мне советы, идущие вразрез с полученным поручением, но по старой дружбе все-таки скажет, что на моем месте не поехал бы, что в советской политике возможны новые перемены, что, живя за границей и участвуя в Карских экспедициях, я сохраняю большую самостоятельность и приношу большую пользу России, имея возможность свободно выбирать момент, когда нужно будет возвратиться на родину.
Наступила весна 1924 года, время подготовки новой Карской экспедиции. У кооператоров, вопреки ожиданиям, начались по этому поводу трения с Внешторгом, который снова захотел передать организацию и речной, и морской экспедиций своим органам и лишь только брать товары «Центросоюза» для перевозки. В конце концов организация Карской экспедиции была передана «Аркосу», но в его состав, специально для руководства этим делом, был причислен К. И. Морозов, бывший главный директор «Закупсбыта». «Центросоюз» согласился передать свои грузы при условии, чтобы руководство морской частью было бы снова поручено мне.
Надо сказать, что мой авторитет в этом деле был признан и за границей, что видно хотя бы из того, что английские страховые общества понижали ставки за страховку кораблей и грузов в случае моего руководства плаванием через Карское море. Это было, вероятно, следствием снятия с мели парохода «Байминго» в 1919 году и спасения его грузов, которые капитан начал было выбрасывать за борт.
Продолжая находиться под впечатлением виденного в Сибири и в Архангельске в 1923 году, я тогда считал, что настало время для каждого из нас, кто только может, работать для России, для ее возрождения, изнутри, и я взялся за руководство морской частью Карской экспедиции 1924 года.
Таким образом наступил третий и последний этап моей деятельности под большевиками.
Эта экспедиция состояла из нескольких грузовых пароходов, плававших под английским флагом, с английскими командами, но принадлежавших «Аркосу» или другим заграничным полусоветским обществам.
Предвидя всякие осложнения со старыми английскими капитанами, привыкшими к погрузке у хорошо оборудованных набережных и неискушенными в грузоприемных маневрах в условиях открытого моря, я между прочим выписал из Москвы водолазов, причем мне было обещано, что таковые будут тщательно подобраны из студентов высших учебных заведений. На деле же прибыли три распущенных и наглых матроса-коммуниста. Английские капитаны не хотели их держать на своих кораблях, жалуясь, что они роняют дисциплину и развращают команду. Когда нужно было работать, они отказывались спускаться в воду за оговоренное в контракте вознаграждение и, пользуясь опасным положением корабля, намотавшего на винт стальной перлинь, или опасностью окончательно потерять катер, затонувший у борта, торговались и вымогали крупное вознаграждение. Когда я старался их образумить, они в результате послали через партийцев на меня донос в Москву.
В Обской губе я снова встретился с пришедшим на речной экспедиции полковником Ю. А. Конисским, но он уже не был на должности начальника, а лишь «суперкарго» (заведовал грузами) «Центросоюза». На речной экспедиции, кроме комиссара, были официальные представители ГПУ, молодые евреи, совавшие свой нос всюду. Заметив, что Конисский часто в свободное время заходит ко мне в каюту поговорить, они потребовали от него, чтобы он не встречался со мной с глазу на глаз. Конисский бравировал этим запрещением, но я уверен, что это не прошло для него безнаказанно.
Бестолочь и беспорядок на советских судах, радиостанциях и в других организациях сильно увеличились по сравнению с прошлым годом. Дисциплина на советских судах сильно пала, и капитаны с большим трудом и кое-как справились с делом, постоянно пререкаясь с судовыми комитетами. Не помню, умер ли тогда или был только парализован Ленин, но видно было, что внутренняя политика резко переменилась. Коммунисты очень обнаглели, почувствовав свою безнаказанность и привилегированное положение, все интеллигенты и техники были взяты под подозрение, и комиссары уже перестали быть безвредными «архангелами», как в прошлом году, не интересовавшимися ничем и не входившими ни во что.
В результате доносов, посланных, как выше было рассказано, водолазами в Москву, оттуда пришло распоряжение разобрать дело. Комиссия комиссаров и агентов ГПУ взялась за разбор, допросила водолазного старшину, самого зловредного из троих, и двух других. В конце концов меня выручил председатель комиссии, комиссар речной экспедиции, заявивший:
– Я не знаю политических убеждений Бориса Андреевича, но во всяком случае считаю, что он настолько умен, что не стал бы коммунисту (водолазу) даже с глаза на глаз ругать советы и большевиков, так что считаю выдвинутые против него обвинения неправдоподобными.
Пожалуй, было достаточно еще одного такого инцидента, чтобы безвозвратно попасть в лапы ГПУ. Думать о какой-либо плодотворной работе в таких условиях больше не приходилось!
Закончив и эту экспедицию с успехом, я с тяжестью на душе вернулся в Лондон, убедившись в том, что политический маятник в Советской России снова и сильно качнулся влево, что техники, интеллигенты и научные работники снова сильно зажаты, что вопросы коммунистической политики доминируют над экономикой и бытом, что работать с пользой нельзя, а зря сложить свою голову легче легкого.
Расчеты на эволюцию и изжитие большевиков были биты!
Составив и на этот раз подробные отчеты, которые могли бы помочь моим преемникам возможно лучше организовать дело столь важное для экономической жизни Сибири, я уехал зимой 1924/25 года во Францию, занялся там птицеводством и отошел от всякой политической деятельности.
Сентябрь 1942 года
Брюссель, Бельгия