Текст книги "Тухачевский"

Автор книги: Борис Соколов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 35 страниц) [доступный отрывок для чтения: 15 страниц]

Наступление советских войск началось только 28 мая. В июне значительная часть антоновцев еще продолжала становившуюся все более безнадежной борьбу. Установленный Политбюро месячный срок для ликвидации восстания не был выдержан. 9 июня Тухачевскому пришлось объяснять другим членам Полномочной комиссии ВЦИК, почему это произошло. Нашлись, как водится, объективные причины: «Бандитизм не удалось ликвидировать согласно заданию ЦК в месячный срок, так как сосредоточение сил закончилось только в двадцатых числах мая. Кроме того, до самого последнего времени операции не были достаточно согласованы. Теперь надо учесть прошлый опыт, предусмотреть допущенные ошибки, в первую очередь провести разгром новых сил Антонова одним или несколькими оглушающими ударами».

Несомненно, удары планировались вроде тех, что произвели «сильнейшее» и «ошеломляющее» впечатление на обитателей Туголунова и Остроуховки. Но главный сюрприз для крестьян был еще впереди. Чтобы сломить последние отряды непримиримых, Тухачевский решает применить еще одно средство – впервые в гражданской войне. Для подавления восстания на летние сборы 1921 года в Тамбовскую губернию было направлено 7 тысяч курсантов из Москвы и Орла. Среди орловских оказались военные химики, которые подали командующему идею с помощью отравляющих веществ выкурить мятежников из труднодоступных лесов и оврагов, куда добраться войскам было очень трудно. И 12 июня последовал «оперативно-секретный» приказ за номером 0116: «Остатки разбитых банд и отдельные бандиты, сбежавшие из деревень, где восстановлена Советская власть, собираются в лесах и оттуда производят набеги на мирных жителей. Для немедленной очистки лесов ПРИКАЗЫВАЮ:

1. Леса, где прячутся бандиты, очистить ядовитыми газами, точно рассчитывать, чтобы облако удушливых газов распространялось полностью по всему лесу, уничтожая всё, что в нем пряталось.

2. Инспектору артиллерии немедленно подать на места потребное количество баллонов с ядовитыми газами и нужных специалистов.

3. Начальникам боевых участков настойчиво и энергично выполнять настоящий приказ.

4. О принятых мерах донести».

Вместе с Тухачевским приказ подписал начальник штаба Н. Е. Какурин, полковник царской армии, который был вместе с Михаилом Николаевичем еще со времен неудавшегося похода на Варшаву. За Тамбов Николай Евгеньевич получил орден Красного Знамени, за «выдающиеся организаторские способности и работоспособность», впоследствии стал видным историком гражданской войны, написал двухтомник «Как сражалась революция». Тухачевский аттестовал Какурина очень высоко: «Образованный, интеллигентный генштабист. Отличный начальник штаба, а также хороший строевой начальник, умеет правильно поставить служебные взаимоотношения и пользуется общим уважением. Настойчивый в работе. Выдающийся». Но блестящая аттестация не спасла, а, быть может, даже погубила интеллигентного и уважаемого генштабиста. В июне 1930 года как бывшего офицера (и, думается, как близкого к Тухачевскому человека) Какурина арестовали по обвинению в участии в мнимом антисоветском заговоре. Он сломался быстро, и на следствии оговорил множество сослуживцев, впервые заявив о будто бы заговорщической деятельности Тухачевского. Получил 10 лет тюрьмы и умер в заключении в 1936 году. От тех, кто был арестован по какуринским показаниям, потом потянулась ниточка к другим, от кого уже потом брали показания для фабрикации «дела Тухачевского» в 1937-м. Но в 21-м году ни Михаил Николаевич, ни Николай Евгеньевич, этот, по выражению историка А. П. Ненарокова, «кристально честный и чистый человек», своих судеб не знали и с увлечением готовили химическую атаку против тамбовских крестьян.

19 июня вопрос о применении газов обсуждался в Москве комиссией по бандитизму под председательством Склянского. Она предложила: «Тамбовскому командованию к газовым атакам прибегать с величайшей осторожностью, с достаточной технической подготовкой и только в случае полной обеспеченности успеха…» Газы – оружие обоюдоострое. В случае, если ветер внезапно переменится, от них могут пострадать и свои войска. Кроме того, большевики опасались, что о химических атаках станет известно за границей. Это нанесло бы большой удар по престижу первого в мире пролетарского государства. Так что никто из жертв боевых отравляющих веществ не должен был остаться в живых – именно это считалось «полной обеспеченностью успеха». Тухачевский также настаивал: «Во всех операциях с применением удушливого газа надлежит провести исчерпывающие мероприятия по спасению находящегося в сфере действия газов скота». Скот ведь – достояние Республики, а вот люди, особенно такие несознательные и просто вредные, как в Тамбовской губернии, – нет. Кстати, на завершающей стадии борьбы с антоновцами Тухачевский проявлял трогательную заботу о сохранении материальных ценностей и коммуникаций. Например, 7 июля, отметив, что «разгромленные банды… вымещают свою бессильную злобу на местном населении, сжигая мосты и прочее народное достояние», приказал, заботясь о крестьянском благе, из расположенных вблизи мостов деревень брать по 5 заложников, «коих в случае порчи моста надлежит немедленно расстреливать».

Началась техническая подготовка к атаке. 20 июня помощник начальник Штаба РККА будущий маршал Б. М. Шапошников сообщил Тухачевскому: «Главком (С. С. Каменев. – Б. С.) приказал срочно выслать в распоряжение Тамбовского губернского командования 5 химических команд с соответствующим количеством баллонов с газами для обслуживания боевых участков». В тот же день инспектор артиллерии Шейдеман приказал: «Ввиду возможного получения боевого задания химическую роту, находящуюся в лагерях Орловского округа, надлежит срочно доукомплектовать личным составом. По укомплектовании приступить к интенсивному ведению занятий». Во всяком деле нужна тренировка, тем более в таком серьезном, как газовая атака. Но время поджимало. Уже 24 июня начальник оперативного управления штаба войск Тухачевского передал начальнику 6-го боевого участка (район села Инжавино в долине реки Ворона) А. В. Павлову приказ командующего «проверить умение химической роты действовать удушливыми газами». И тогда же инспектор артиллерии Тамбовской армии С. Касинов докладывал Тухачевскому: «Относительно применения газов в Москве я выяснил следующее: наряд на 2000 химических снарядов дан и на этих днях они должны прибыть в Тамбов. Распределение по участкам: 1, 2, 3, 4 и 5-му по 200, 6-му – 100». 28 июня Касинов и Павлов проинструктировали подчиненных, как эти снаряды надо использовать:

«1. Химические снаряды применяются в тех случаях, когда газобаллонный выпуск невозможен по метеорологическим или топографическим условиям, например: при полном отсутствии или слабом ветре и если противник засел в лесах в местах, труднодоступных для газов.

2. Химические снаряды разделяются на 2 типа: удушающие и отравляющие.

3. Быстродействующие снаряды употребляются для немедленного воздействия на противника, испаряются через 5 минут.

4. Медленно действующие употребляются для создания непроходимой зоны, для устранения возможности отступления противника, испаряются через 15 минут.

5. Для действительной стрельбы необходим твердый грунт, так как снаряды, попадая в мягкую почву, не разрываются и никакого действия не производят. Местность для применения лучше закрытая, поросшая негустым лесом. При сильном ветре, а также в жаркую погоду стрельба становится недействительной.

6. Стрельбу желательно вести ночью. Одиночных выстрелов делать не стоит, так как не создается газовой атмосферы.

7. Стрельба должна вестись настойчиво и большим количеством снарядов (всей батареей). Общая скорость стрельбы не менее трех выстрелов в минуту на орудие. Сфера действия снаряда 20–25 квадратных шагов. Стрельбу нельзя вести при частом дожде и в случае, если до противника не более 300–400 шагов и ветер в нашу сторону.

8. Весь личный состав батарей должен быть снабжен противогазами».

Мы не знаем, обстреливали повстанцев медленно– или быстродействующими снарядами, не знаем, благоприятствовала ли погода химическим опытам с людьми. Можно только догадываться, что не слишком густые тамбовские леса и твердая местная почва сделали губернию превосходным полигоном для испытания боевых газов, как удушающих, так и отравляющих. Очевидно, в лесистых, труднодоступных местностях газобалонный выпуск оказался неэффективным, и пришлось ждать подвоза химических снарядов. Создается впечатление, что все, участвовавшие в подготовке «химзачистки», воспринимали ее с чисто профессиональной стороны, как технически сложную, но эффективную военную операцию, не испытывая никаких нравственных терзаний и мук совести.

Наконец, баллоны и снаряды прибыли. 1 июля газотехник с забавной фамилией Пуськов доносил Касинову: «Мною были осмотрены газовые баллоны и газовое имущество, прибывшие на Тамбовский артиллерийский склад. При сем нашел: баллоны с хлором марки Е 56 находятся в исправном состоянии, утечки газа нет, к баллонам имеются запасные колпачки. Технические принадлежности, как то: ключи, шланги, свинцовые трубки, шайбы и прочий инвентарь в исправном состоянии в сверхкомплектном количестве…» Вот только прибывшие химические снаряды техник не успел еще осмотреть, так как два вагона с ними «находились в состоянии маневрирования». Главной же проблемой оставалось отсутствие противогазов. Пуськов констатировал: «Противогазов нет. При наличии противогазов из имеющихся на складе баллонов могут быть произведены атаки без всякого дополнительного инвентаря, так как имеется все оборудование, даже бандажи для переноски».

Из-за задержки с противогазами первую газовую атаку произвели только 13 июля. В этот день артиллерийский дивизион бригады Заволжского военного округа израсходовал 47 химических снарядов. К тому времени восстание фактически уже было подавлено. К 15 июля в Тамбовской губернии осталось не более 1200 повстанцев, загнанных в леса, голодных, почти без патронов, не представлявших реальной угрозы ни восстановленным органам Советской власти, ни тем более 120-тысячной группировке войск, которую начали готовить к возвращению в места прежней дислокации. 16 июля Тухачевский докладывал Ленину о победе: «В результате методически проведенных операций на протяжении 40 дней восстание в Тамбовской губернии ликвидировано. СТК (руководивший восстанием «Союз Трудового Крестьянства», находившийся под влиянием эсеров. – Б. С.) разгромлен. Советская власть восстановлена повсеместно».

Казалось бы, раз восстание ликвидировано, надобность в применении химического оружия отпала. Ан нет! 3 августа командир батареи Белгородских артиллерийских курсов доносил начальнику артиллерии Инжавинского боевого участка: «По получении боевого задания батарея в 8-00 2 августа выступила из с. Инжавино в с. Карай-Салтыково, из которого после большого привала в 14–00 выступила на с. Кипец. Заняв позицию в 16–00, батарея открыла огонь по острову, что на озере в 1,5 верстах северо-западнее с. Кипец. Выпущено 65 шрапнелей, 49 гранат и 59 химических снарядов. После выполнения задачи батарея в 20–00 возвратилась в Инжавино».

Мы никогда не узнаем, сколько людей погибло от химических снарядов, выпущенных по острову на озере вблизи селения Кипец и во многих других местах. И сколько среди них было женщин и детей. Раз Тухачевский опасался, что во время обстрела мятежников химическими снарядами может пострадать скот, значит, повстанцы укрывались в лесах со своими коровами, овцами. За животными кто-то должен был ухаживать, следовательно, хотя бы часть «бандитов» скрывалась от карателей вместе с семьями, которые тоже стали жертвами «газовой зачистки» по Тухачевскому. По крайней мере, в одном следует признать абсолютный приоритет «красного маршала» в мировой военной науке: он впервые в истории применил боевые отравляющие вещества против безоружного мирного населения. Боюсь, славные предки Тухачевского, капитан Александр Николаевич и штабс-капитан Николай Николаевич, служившие вскоре после Отечественной войны 1812 года в лейб-гвардии Семеновском полку, перевернулись бы в гробу, узнай они о тамбовских «подвигах» своего потомка и однополчанина. Военной необходимости в газовых атаках в начале августа уже не имелось, восстание было раздавлено. Но Тухачевскому и другим очень хотелось испытать на тамбовских мужиках химическое оружие, посмотреть, сколь оно эффективно. Ведь надежды на скорую мировую революцию в 1921 году еще не были оставлены, и Михаил Николаевич вполне мог предполагать, что в будущем газы пригодятся при усмирении польских, немецких или французских крестьян.

Заметим, все эти драконовские меры применялись тогда, когда продразверстка была отменена, в стране начинался нэп, и непосредственные причины, вызвавшие восстание, были устранены. К тому же приближалась пора сбора урожая. Чтобы не обрекать себя и свои семьи на верную смерть в недалеком будущем, повстанцы все равно через несколько месяцев после прибытия Тухачевского вынуждены были бы прекратить борьбу. Мятежная губерния была блокирована, подвоз продовольствия туда прекратился. И вряд ли бы в условиях нэпа вчерашние повстанцы захотели после окончания уборочной страды вернуться в леса. Но позволить антоновцам вернуться к мирному труду несдавшимися, не признавшими свое поражение большевики не могли. Это значило бы хоть частично признать победу крестьян и поражение власти. Как и в случае с Кронштадтом, требовалось преподать повстанцам предметный урок, чтобы не только им, но и детям и внукам бунтовать было неповадно. Для этого и нужны были расстрелы заложников и газовые атаки против искавших убежища в лесах. И цель была достигнута. Через несколько лет насильственная коллективизация и «год великого перелома», добивший нэп, прошли куда спокойнее, без восстаний масштаба антоновского, хотя, возможно, даже с еще большими жертвами. Впрочем, сколько народу истребили бойцы Тамбовской армии под руководством «красного Наполеона», мы вряд ли когда-нибудь узнаем. Наверняка счет шел на тысячи, если не на десятки тысяч.

Боевую химию Михаил Николаевич вообще очень уважал и считал весьма перспективным средством в будущей войне. В своем главном военно-теоретическом труде «Новые вопросы войны», начатом десять лет спустя после подавления Тамбовского восстания, Тухачевский восхищенно писал: «Быстрое развитие химических средств борьбы позволяет внезапно применять все новые и новые средства, против которых старые противогазы и прочие противохимические средства оказываются недейственными. И одновременно, эти новые химические средства вовсе или почти не требуют переделки или перерасчетов материальной части. В большинстве случаев снаряд можно залить любым химическим веществом, точно так же, как и распылители легко приспособить к любому ОВ. Фуллер, в "Реформации войны", как одно из светил империалистов – знатоков военной техники, дает очень интересную характеристику этой своеобразной стороне развития химических средств войны. Таким образом, новые изобретения в области техники ОВ могут быть немедленно применены на поле боя и как средство борьбы могут быть наиболее внезапным и деморализующим противника новшеством. Авиация является наивыгоднейшим средством для распыления ОВ. Широко будет применяться ОВ танками и артиллерией».

В книге, с которой заместитель наркома обороны мечтал ознакомить тысячи и тысячи командиров Красной армии, он не мог прямо сказать, что почерпнул мысли о захватывающих дух перспективах химического оружия не только из книги британского генерала Джона Фуллера, но и из собственного боевого опыта, когда устрашения ради травил газами тамбовских крестьян и действительно убедился, как деморализует противника боевая химия. Особенно когда этому противнику ни ответить, ни защититься нечем.

Друг Тухачевского и его первый советский биограф генерал Александр Иванович Тодорский, сам попавший в волну репрессий 37-го года, но выживший в сталинских лагерях, по поводу участия Михаила Николаевича в подавлении тамбовского восстания писал: «На тамбовском фронте Тухачевский применил новые методы борьбы. Они состояли в том, что боевая работа войск сочеталась с огромной политической деятельностью на местах, была тесно связана с органами Советской власти». Брошюра Тодорского вышла в серии «Герои и подвиги». Теперь читатели, надеюсь, поняли, какие подвиги совершил Тухачевский на залитой кровью и отравленной хлором тамбовской земле, в чем была новизна применявшихся им методов боевой работы.

Александр Солженицын в «Архипелаге ГУЛАГ» рассматривал скорый и неправый суд и казнь Тухачевского и его товарищей как Божью кару за то, что творил будущий маршал в Тамбовской губернии: «Где было им тогда представить, что История все-таки знает иногда возмездие, какую-то сладострастную позднюю справедливость, но странные выбирает для нее формы и неожиданных исполнителей. И если на молодого Тухачевского, когда он победно возвращался с подавления разоренных тамбовских крестьян, не нашлось на вокзале еще одной Маруси Спиридоновой, чтобы уложить его пулею в лоб – это сделал недоучившийся грузинский семинарист через 16 лет». Кажется мне, что неправ тут нобелевский лауреат. Нельзя считать справедливым возмездием за самые что ни на есть действительные преступления приговор и казнь по совсем не справедливому, выдуманному обвинению.

Но тогда, в 1921-м, возвращаясь с Тамбовщины, Тухачевский не догадывался, какой страшный конец его ждет. Наоборот, Кронштадт и Тамбов, казалось, приглушили память о катастрофе под Варшавой, подняли его авторитет среди коллег и политического руководства. Впереди открывались новые соблазнительные перспективы. Тухачевский был самым молодым из командующих военными округами. Да и округ его, Западный, приграничный, по мощи сосредоточенных здесь войск был одним из крупнейших. Михаил Николаевич имел все основания надеяться рано или поздно встать во главе всей Красной армии и повести ее в новый, на этот раз успешный, поход на Запад.

Глава восьмая
Тайна Лидии Норд

Для вернувшегося с подавления Тамбовского восстания командующего Западным фронтом Тухачевского наконец-то настали мирные будни. Но еще до командировок в Кронштадт и Тамбов, вскоре после завершения польской кампании, в личной жизни Михаила Николаевича произошло важное событие: он во второй раз женился. Вот как описала обстоятельства этого брака журналистка Лидия Норд, к книге которой о Тухачевском мы уже не раз обращались: «Неподалеку от Смоленска, где тогда находился штаб Тухачевского, в лесной чаще стоял большой деревянный двухэтажный дом. В нем жил лесничий „со своим выводком“, как говорили лесники. Выводок состоял из пяти молодых девушек. По существу, сам лесничий в этом изобилии девиц был неповинен. Их подбросили ему на попечение родители, дабы уберечь девушек от всех принесенных революцией бед, и они приходились ему родными и двоюродными племянницами. Лесничий и его жена действительно опекали весь „выводок“, как наседки. Время было тяжелое… Они сами случайно нашли приют в этом глухом уголке вздыбленной революцией страны. Правда, у лесничего был охранный мандат совслужащего и даже разрешение на ношение оружия, но все же жена зарыла все уцелевшие драгоценности, да и наиболее ценные вещи, под кормушкой в конюшне, где стояли принадлежащие лесничеству лошади, и каждое утро протыкала тоненькой железной палкой землю, чтобы удостовериться – не выкопал ли их кто-нибудь».

Дальше события развивались почти как в женском романе или «жестоком романсе». В лесничестве появился прекрасный принц в лице нашего героя и покорил сердце одной из барышень «выводка», предоставленного заботам переквалифицировавшегося в лесничие предводителя дворянства одной из губерний в центре России. Лидия Норд продолжает: «Как-то случилось, что Тухачевский с начальником артиллерии Садлуцким заехал по делу в лесничество. Садлуцкий заговорил с лесничим, и их пригласили к обеду. С тех пор Тухачевский с Садлуцким, или один стал заезжать довольно часто. Анна Михайловна (жена лесничего Евгения Ивановича. – Б. С.) сообразила, что не беседы с мужем являются приманкой для красного генерала, а какая-то из племянниц». Избранницей Михаила Николаевича оказалась самая младшая и озорная из них – шестнадцатилетняя девушка, которую Норд называет Ликой, любимица лесника: «Если старшие племянницы все отличались красотой и… добрым нравом, то у младшей и того, и другого сильно недоставало. И эстетические чувства Анны Михайловны часто страдали от вида вечно растрепанных кос, синяков, ссадин и царапин на лице и руках, следов бешеной скачки на лошади и лазания по деревьям».

Любовь Михаила Николаевича открылась довольно быстро. Как-то раз Анна Михайловна заметила, как он, здороваясь с Ликой, дольше обычного задержал ее руку в своей, а потом поцеловал. Анна Михайловна с удивлением говорила мужу: «Ты можешь себе представить – он ведь увлекся Ликой. Я думала, он ездит ради Ани или Веры… Не понимаю… Ну что ему в ней понравилось?» Лесничий забеспокоился: «Она ведь совсем ребенок, он может вскружить ей голову. Надо придерживать ее теперь дома».

Дальше события развивались стремительно. После того как две попытки увидеться с Ликой были пресечены бдительным дядей, не питавшим симпатий к красному генералу, Тухачевский сделал официальное предложение руки и сердца. Евгений Иванович ответил, что племянница слишком молода для брака. Но тут на помощь ошеломленному полководцу пришла Анна Михайловна: «Я сама вышла замуж шестнадцати лет и считаю, что согласие зависит не от нас, а от Лики». Она вызвалась поговорить с племянницей, но Тухачевский настоял, что сделает это сам. Лидия Норд рассказывает: «Он нашел Лику во дворе. Скинув варежки, она лепила снежки и бомбардировала ими старшую кузину, укрывшуюся за стоявшим у сарая большим деревянным щитом и взывавигую оттуда о пощаде. Увидев Михаила Николаевича, девушка смутилась, но озорство взяло верх, и она ловко угодила бывшим у нее в руках снежком в поспешившую вылезти из-за щита кузину. Тухачевский усмехнулся и взял ее покрасневшие от холода руки в свои: "Лика, я полюбил вас. Могу я надеяться, что вы станете моей женой?"

Та явно опешила. Потом кровь отхлынула от ее лица и, вырвав руки, она понеслась куда-то… "Мне тогда стало очень страшно", – после призналась она журившей ее тетке. Анна Михайловна, наблюдавшая всю эту сцену из окна, накинула шубку и поспешила спасать положение: она объяснила, что девушка сильно смутилась, обещала поговорить с ней и просила его приехать на другой день за ответом. Тухачевский уехал, не заходя в дом. Но Анна Михайловна простилась с ним как с будущим родственником.

После его отъезда в доме лесничего воцарилась необычайная тишина. Евгений Иванович, крупно поговорив с женой, из своего кабинета не показывался. Лика, после долгого разговора с теткой с глазу на глаз, вышла из спальни с покрасневшими глазами и бродила по дому притихшая, растерянная. Старшие девушки, узнав от тетки о предстоящем браке, – ахнули… Тишину нарушал только шум швейной машины – Анна Михайловна успела сбегать к жене делопроизводителя лесничества, бывшей московской портнихе, и та спешно переделывала два вынутых из сундука платья Анны Михайловны для невесты.

На другой день был сговор. Лесничий, дав, скрепя сердце, согласие, поставил условием, чтобы брак был церковный. Тухачевский согласился. Но венчание должно было быть тайным (коммунисту Тухачевскому не пристало прилюдно участвовать в том, что партия называла «религиозным предрассудком». – Б. С). Оно должно было состояться через месяц – Тухачевский заявил, что и это очень долгий срок. Его всегда могут назначить на другой пост.

Первое время Лика держалась с ним отчужденно и больше льнула к дяде. Но став в доме на правах жениха своим человеком, Михаил Николаевич сбросил с себя панцирь спокойной, даже чуть холодной вежливости, которой он устанавливал дистанцию между собой и окружающими, держал себя просто и с большим тактом. Не навязываясь невесте, он сумел завоевать ее доверие. Единственная интимность, которую он позволял себе с ней – это обертывать ее длинные, тугие косы вокруг своей шеи, серьезно уверяя всех, что он пойман и привязан "этим арканом".

Венчание произошло вечером, в деревенской церкви. Когда сани с невестой подъехали к церкви, – лошади вдруг захрапели и поднялись на дыбы, едва не вывернув всех. Вошли в церковь, – и женщины вскрикнули, а Лика тяжело опустилась на руки успевшего подхватить ее лесничего: в церкви стоял гроб с покойником.

Пока на паперти невесте терли виски, покойника перетащили в дальний угол притвора и чем-то закрыли. Тухачевский со своим свидетелем комкором Уборевичем опоздали и приехали, когда суета окончилась».

И здесь Норд делает интересное наблюдение над поведением жениха во время обряда: «Когда мне приходится слышать разговоры о чуть ли не кощунствах Тухачевского, то я невольно вспоминаю его, когда он стоял под венцом… Не могло быть сомнения, что он глубоко чувствовал весь обряд. Одна из родственниц невесты, с большим трудом добравшаяся из Петербурга до лесничества с единственной целью помешать свадьбе, смягчилась в церкви до того, что поздравляя его после венца, сказала: "Надо было вам первому стать на платок…"»

С этого колоритного эпизода начинается мемуарная книга Лидии Норд о Тухачевском, впервые полностью опубликованная в 1957 году в парижском журнале «Возрождение». Отдельного издания «Маршалу Тухачевскому» пришлось дожидаться 21 год. А вот та часть книги, где рассказывалось о мнимом «военно-фашистском заговоре», увидела свет еще в апреле 1950 года в парижской газете «Русская мысль». И с тех пор до самого последнего времени не прекращались гадания, кто же скрывается под псевдонимом Лидии Норд. Сама мемуаристка сообщает о себе только то, что она – одна из пяти племянниц лесника, с которыми познакомился Тухачевский, и приходится второй жене Михаила Николаевича сестрой, но не родной, а двоюродной или даже троюродной. Позднее Лидия Норд вышла замуж за приятеля Тухачевского, советского военачальника, казненного вместе с маршалом. Дружбу с Тухачевским она сохранила до его последних дней.

То, что «Норд» – это псевдоним, сомнений не вызывает. Насчет имени Лидии тоже нет уверенности, что оно – подлинное, а не выдуманное. Интересно, что избранницу Тухачевского Норд называет Ликой – сокращенным именем от Лидии (вспомним чеховскую Лику – Лидию Мизинову). Если это – подлинное имя ее кузины, то выходит, что они с Норд – тёзки. Однако на самом деле вторую жену полководца звали Ниной Гриневич. Возможно, мемуаристка наградила несчастную кузину своим собственным именем – быть может, сама питала неразделенную любовь к красавцу военному? В 1921 году, когда Нина вышла за Тухачевского, ей было не 16 лет, а больше двадцати. К тому же она уже была замужем за армейским комиссаром Лазарем Аронштамом. Есть серьезные подозрения, что ее роман с Тухачевским стал причиной самоубийства его первой жены Марии Игнатьевой. Обо всем этом Лидия не пишет, заменяя не слишком приглядную историю супружеской измены романтической легендой. Это заставляет с осторожностью относиться и к другим местам ее довольно путаных воспоминаний. Однако психологический портрет Тухачевского нарисован ею точно; их общение явно было достаточно близким и долговременным. Одно это уже делает мемуары женщины-псевдонима ценным историческим источником.

Лидия Норд написала не только книгу о Тухачевском, но и роман «Офелия» о жизни советской интеллигенции в 20-е и 30-е годы. Этот роман публиковался в «Возрождении» за два года до «Маршала Тухачевского». В «Офелии» среди персонажей есть некая Лена, жена военного. В эпилоге, написанном в 1958 году, уже после «Тухачевского», рассказывается о ее судьбе «20 лет спустя»: «Мужа Лены, красного генерала, расстреляли в 1937 году и месяцем позже арестовали и ее, хотя они давно разошлись… С тех пор Леночка пропала без вести…» Возможно, прототипом Лены послужила та, кто в книге о Тухачевском названа Ликой (как мы увидим, их брак с Михаилом Николаевичем продлился недолго).

Французский журналист русского происхождения Виктор Александров, выпустивший в 1962 году книгу о деле Тухачевского, утверждал, что настоящая фамилия Лидии Норд – Загорская. Но и это свидетельство не проясняло вопрос. Было непонятно, идет ли речь о девичьей фамилии свояченицы Тухачевского, и если это так, то носила ли Лика фамилию Загорская? Или Александров назвал фамилию ее мужа? И сколько мужей было в действительности у Лидии Норд? Ведь среди осужденных вместе с Тухачевским не было человека с фамилией Загорский. А, быть может, Загорская – это еще один псевдоним, под которым Лидия Норд была известна в Париже?

Попытаемся подойти к решению задачи с другой стороны. Вот как Лидия Норд отвечала на упрек в том, что она «упорно не называет фамилию своего мужа»: «Да, не называю. Ибо я еще не сошла с ума и не настолько обессовестилась, чтобы рисковать участью своих родственников, которые, возможно, частично уцелели в СССР. Мне могут возразить, что Советы-де всё равно уже знают, кто я. Возможно. Но дело не в том – знают ли они или не знают, но пока я сама не назвала себя, мои близкие имеют юридическое право отрицать свое родство с Лидией Норд. А для эмиграции совершенно не важно, кто был мой муж – важно – кто я и кем навсегда останусь, независимо от всех советских реабилитаций. Я никогда не могу простить коммунистической власти гибели моего мужа, гибели наших родственников и друзей, а также зверского уничтожения в советских тюрьмах и концлагерях лучшей части российского народа. Советское правительство, какое бы оно ни было, не купит меня никакими пожизненными пенсиями и другими земными благами».

Сегодня давно уже нет в живых и той, что писала в Париже под псевдонимом Лидия Норд, и искренне ненавидимого ею Советского Союза. Раскрыв псевдоним автора «Маршала Тухачевского», мы никому теперь не нанесем ни малейшего вреда. Для решения этой непростой задачи нам с вами, дорогие читатели, придется обратиться к списку тех, кого судили вместе с Тухачевским. Лидия Норд однажды перечисляет их, но с одним примечательным исключением: «Тухачевский был смещен в мае 1937 года, а в июне того же года Особое заседание военного трибунала под председательством Ульриха творило суд "скорый и справедливый" над Тухачевским, Уборевичем, Примаковым, Корком, Якиром, Путной и Эйдеманом…» Здесь блистательно отсутствует один человек, игравший далеко не последнюю роль в руководстве наркомата обороны и являвшийся одним из самых ближайших друзей Тухачевского. Речь идет о комкоре Борисе Мироновиче Фельдмане, начальнике управления по начальствующему составу РККА (по сегодняшней терминологии – Главного управления кадров). Кстати, дальше в своих мемуарах Лидия Норд всё-таки называет это имя среди подсудимых на процессе Тухачевского, но тогда, когда цитирует рассказ анонимного очевидца, присутствовавшего на суде. Таким образом, может показаться, что она выполнила свое обещание ни разу прямо не назвать подлинной фамилии своего мужа и что именно Фельдман и был этим мужем. Столь нехитрым способом – пропуском одной фамилии в списке подсудимых, – Лидия Норд могла дать понять вдумчивому читателю, кем именно был ее супруг.