355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Борис Евсеев » Пламенеющий воздух » Текст книги (страница 14)
Пламенеющий воздух
  • Текст добавлен: 17 сентября 2016, 20:09

Текст книги "Пламенеющий воздух"


Автор книги: Борис Евсеев



сообщить о нарушении

Текущая страница: 14 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Часть III. РОМА БЕЛЕНЬКИЙ

На ферме и в городе

«Ах ты, грусть романовская, песня светлая! Песня светлая, но по временам и темная.

Ах ты, грусть-тоска, сука грязная. Сука грязная, еще и будка немытая!

Ой, печали мои, шибко странные, сами роскошные, но, как струны рваные…

И-ех-х! Грусть романовская, обнадеживающая! Часто – шерстинки на коже ежащая.

– А дальше, дальше-то что?

– Дальше – глубже!

Пахнут запахи. Чувства чувствуют. Вот только ум умаялся, краснотой мигать…

Дальше? Радость скучная – кручина веселая! Скромность бойкая – чистота развязная! Без вас жить-поживать, черт, тошнехонько! С вами жить-поживать – как-то по-дурацки выходит.

Ну а есть ли на земле нашей жизнь вообще – это всем давно Трифон Петрович рассказать грозился…»

Так смеясь и труждаясь, подвывая и голося, так в момент рассказа восходя к плавной песне, а во время пения сбиваясь на спотыкающийся рассказ – так ухватывали умом и оценивали жизнь пятью чувствами обитатели Романова. А вместе с ними – Тима-туземец, Савва-урывай-алтынник, Ниточка с иголочкой, Пенкрат в капюшоне…

* * *

Внезапно среди этой песенно-размеренной жизни, как явная издевка над здравым смыслом, произошел самый нелепый в ту осеннюю пору налет.

Стояла волжская непроглядная ночь. Ферма «Русская Долли» давно спала. Спали овцы, бараны, люди и два кенгуру, привезенные, чтобы веселить хозяйских детей баскетбольными прыжками и другими австралийскими ужимками…

Внезапно насторожились овчарки.

За высокой оградой послышались фырканье и треск. Затем взлетела ракета, и тут же все стихло, провалившись в немоту и тьму.

Однако охранники забеспокоились. Один из них приоткрыл ворота глянуть: в чем, блин горелый, дело?

В неосторожно приотворенные ворота, уронив походя выглянувшего охранника на землю, проскользнуло сразу пятеро или шестеро мужиков: в лаптях, в шейных платках, подтянутых до самых глаз. Проскользнувшие вырядились мужиками, чтобы сбить охранников хоть в первые минуты с панталыку. И хотя до веселых святок было еще топать и топать – охранники на красные кушаки, длинные бороды и долгополые музейные кафтаны по-детски купились.

Секундная заминка влетела ферме «Русская Долли» в копеечку!

Охранников вмиг скрутили, рот каждому заклеили лентой, обмотав ее для верности еще и вокруг головы (ленты было много), дали каждому, отчески вразумляя, сапогами под ребра, уложили рядком на землю.

В ожидании худшего охранники затихли.

Но уже через некоторое время приободрились.

Резать лапотники вроде никого не собирались. Золота не искали, мехов не ворошили, детей хозяйских, спавших в одной из верхних комнат (хозяин и хозяйка отъехали на пару дней в Углич), в осеннюю слякоть босиком не выталкивали, к машинам, связав, не волокли!

Лапотники сразу кинулись к загончикам для овец. Тех на зимние квартиры еще не определяли. Поэтому овцы радостно заблеяли, предвкушая выгон на потемневшие от дождей, полусгнившие, но в некоторых местах еще очень и очень питательные приволжские луга.

Вскоре во двор фермы въехала машина, за ней другая. Старший охранник по звуку определил: армейские «Уралы»-пятитонки!

Все кончилось быстро. Фырканье моторов, удаляющееся блеянье овец, темень, надсада, тоска…

Около трех часов ночи овец привезли в город и стали бережно, по одной выпускать. Машин в тот час на улицах города Романова не было ни одной, господа полицейские и случайные прохожие тоже отсутствовали.

Овцы и бараны поодиночке и небольшими гуртами стали разбегаться…

Овцы были умными, а окошки в старинных домах на изгибистых улочках – низкими. Умные овцы, становясь на задние ноги, стукались лбами в стекла, проснувшиеся дети смеялись от счастья, богомольные старушки брякались с высоких кроватей на пол: дьявол, дьявол с рогами в Романов пожаловал!

Овцы на улицах – это хорошо или это дурно? С одной стороны: Романов овцой славен. Но с другой-то, с другой стороны!

«Мы не овцы, и нечего нас вообще с баранами равнять! Станут потомки сличать записи, станут узнавать: кто себя умней вел на улицах города? Романовские мужики или романовские бараны? Романовские овцы или романовские – такие же скрытно-резвые – девушки?»

Так ранним утром пытались рассуждать горожане. Был, конечно, немалый соблазн: пойманных овец у себя дома до Рождества или до Старого Нового года додержать, хорошенько их выкормить, а потом…

Но в том-то и дело, что все почти горожане – и за это им хвала и слава – оказались патриотами города и навсегда с городом связанной романовской овцы. Чтобы показать: не в новогодней жратве дело, – кое-кем из жителей было тем же утром решено в «Парке советского периода» устроить новый загончик. И несколько дней, пока не объявится хозяин, публично – начало октября выдалось теплым – рассказывать историю романовской овцы всем желающим. Ну а потом возвратить овец по принадлежности!

Однако хозяин «Русской Долли», примчавшийся в Романов из Углича где-то около полудня, то есть уже после того, как все овцы с улиц давно исчезли – одни были спрятаны в сарайках и чуланах, другие отнесены на руках в «Парк советского периода» – так вот, хозяин ни на какие парковые басни не соглашался.

Он кричал про громадные убытки и гибель всего овечьего дела в России. Он собирался – если не выделят бесплатных скотовозок – гнать овец на ферму через весь город: пусть и в нарушение правил уличного движения, зато немедленно.

Свободных скотовозок, как назло, не оказалось. Начальство было занято неотложными делами. Овцы – разысканы не полностью…

Несмотря на это, хозяин «Русской Долли» вместе с обескураженными ночной трепкой и теперь на все готовыми охранниками погнал тех овец, каких удалось собрать, к окраине города и дальше на ферму.

Правда, некоторые овцы упирались и возвращаться на ферму нипочем не желали. В «Парке советского периода», где полтора десятка из них успели побывать, было вольготно и весело, а на ферме «Русская Долли» ждало неизвестно что. Овцы брыкались, норовили нарушить строй…

На третьей сотне метров демонстрационный марш овец по городу Романову пришлось отменить. Разыскали пусть и не скотовозки, но вполне пригодные для такого дела машины с высокими бортами.

Хозяин нервничал, овец грузили. Некоторым овцам, вспомнившим ночную свободу, удалось-таки сигануть во дворы. И уже оттуда, из дворов, потихоньку выставляя острые мордочки, они глядели на то, как хватают поперек туловища и кидают в кузова машин их товарок…

Произошел и один досадный случай.

Охранники, рыскавшие по дворам в поисках заблудших овец, в одном из палисадов вдруг наткнулись на какого-то паренька. Паренек играл с двумя небольшими овечками: черной и белой.

Картина была наглой и вызывающей.

– Тут не знаешь, где пропавших найти, а он, здрасте-пожалуйста, с чужими овцами, как со своими собственными, на травке забавляется!

Двое охранников, негодуя, кинулись овец отбирать.

Но паренек – почти подросток, худенький, беленький – овечек не отдавал, кричал: «Это мои, мои!».

Ему, конечно, не поверили. Какие, блин, в городе овцы? А не поверив, слегка за вранье накостыляли. Ну, может, чуть сильней, чем следовало.

Паренек подросткового вида остался лежать на земле. Двое охранников на руках понесли овец хозяину.

Тот глянул и тут же велел нести обратно.

– Мне чужого не надо! У меня овечки – глаз не оторвешь! Одна к одной. А эти зачуханные какие-то. И не романовской породы…

Овец понесли обратно. Там же, близ палисада, выпустили. Овцы побежали к пареньку. Тот лежал бездвижно.

Машины с овцами уехали. В городе опять стало тихо.

Но разговоры, конечно, утихли не сразу.

– Тоже мне, капхозяйство! Не могли овец устеречь… – говорил эфирозависимый Пикаш эфирозависимому Вицуле.

– Не кап, а капец-хозяйство, – поправлял Пикаша умный Вицула, бывший студент-медик, а теперь человек без определенных интересов, хотя и склоняющийся к народной философии. – Этим курчавым что там, что здесь – один конец. А вот нам с тобой и со Струпом – как быть? Где денег на дурь взять? Эх, грусть моя, грусть романовская, житуха новая – пустокармановская…

* * *

Не грусть, а ветер! И не простой ветер – эфирный! И притом не на всем белом свете – только в Средней России.

В Переславле-Залесском ветер. В Угличе и Солигаличе – ветер посильней. В окрестностях Ярославля – резкий, штормовой ветер!

С открытыми ртами ловили этот необыкновенный ветер – имеющий все признаки ветра обычного, но также и едва ощутимые признаки ветра эфирного, – горожане Романова.

И прежде всех – Трифон Усынин.

Вышел он в очередной раз на 2-ю Овражью улицу, на волжский обрыв, и никак не мог насытиться снедью ветра!

Даже сладковато-медвяный запах гнили такому насыщению не мешал. А ведь всплывали поверх ветра еще и новые зрительные образы, с упрятанными в них сообщениями.

Образы эти были приманчивей запаха, острей вкуса, сильней ветровой упругости!

А сообщения… Сообщения ветра были особого рода. Трифон это понял давно.

– Если в сообщениях нет красоты – это не информация, а колотуха или страшилка. Дал колотухой по голове – и с ног долой!

Необыкновенный ветер не только насыщал ободряющими мыслями, но и толкал к неожиданным действиям. Даже, казалось, параболы таких будущих действий в воздухе вычерчивал.

И тогда высоко над Волгой вырастали не воздушные замки – вычерчивались едва уследимые, но по мере вглядыванья все подробней раскрывающиеся «образы действия».

К действиям же эфирный ветер толкал вот каким: бросить все к чертовой матери, закатиться куда-нибудь дальше Углича и Пшеничища, забиться в глухомань, лежать в радостной той глухомани и ждать – пока эфир накроет с головой, перестроит по атому тело, сделает тело иным, неподвластным тлению, порче! Или наоборот: лежать и ждать, пока необыкновенный ветер перестанет морочить голову и покинет землю навсегда.

«Нет, не так. Последняя мысль – лишняя! – сразу определил Трифон Петрович. – Когда уходит ветер, приходит соблазн: оставаться и дальше водой, костями, слабо по кишкам жизни проходящим калом… Оставаться и ждать непонятно чего, обманывать себя вздором и мутью непроясненной современности и еще более туманной будущности».

Трифон свесил голову на грудь, но потом вдруг молодецки вскинул ее:

 
Придумал атом Демокрит, —
 

стал неожиданно декламировать он вполголоса, —

 
Ньютон разъял на части свет.
Песчаный смерч науки спит,
Когда мы слушаем Завет…
 

– Так, может, и эфирный ветер – всего лишь песчаный смерч науки? Соблазн – и только… А может, наоборот? Может, именно эфир – звук и дуновение Завета?

«Баланда соловецкая»/«Кандер лефортовский»

Трактир «Стукачевский» был закрыт на санитарный день.

Псы демоса и слуги кратоса, высолопив усталые языки, отдыхали по коттеджам и дачам. Но кое-кого из своих, не знавших сна и отдыха, потихоньку в трактир пускали. А поскольку Рогволд Кобылятьев был уже вроде как свой, его пустили тоже.

Как та дворняга на мелко звякающей цепи, ходила поперек подмосковного хозяйственного двора, сорила шерстинками и лениво повизгивала ранняя утренняя пора.

Из-за такой сонной рани предложить Рогволденку смогли только дежурный набор блюд: закуску «Петушок на параше» и «Козла праздничного, нашинкованного» – на второе.

Выбор первых блюд тоже был неширок: «Баланда соловецкая» и «Кандер лефортовский». На десерт – «Фиги иерихонские». Из напитков – темное, слегка подогретое – к Москве потихоньку двигалась настоящая, с бурями и ветрами осень – баварское пиво и настойка смоковницы сорокаградусная.

Однако Рогволденок спешил, и сильно рассиживаться ему было некогда.

А спешил он в городок Романов, где так непредвиденно и так надолго задержался Савва Куроцап. Ехал Рогволд на машине, в сопровождении своего нового литературного негра Гиви Куцишвили. Гиви был старинного дворянского происхождения, и Рогволденок знатностью и древним родом литраба страшно гордился.

Машину Рогволденок вел сам. Ни жене, ни только что уволенному шоферу он не доверял.

В «Стукачевского» же завернул, чтобы потребовать у Горби-Морби (про которого дома сказали, что он в трактире) отчета: почему загодя и прилично оплаченный «стук» и «перестук», связанный с Куроцапом, не принес плодов? Почему Савва до сих пор считает, что у него есть какой-то наследник? Почему вскрытие им, Кобылятьевым, наглого юридического обмана еще не вознаграждено по достоинству? Почему Савва – как про то договаривались с Горби-Морби – не звонит ему, Рогволденку, не умоляет приехать помочь в написании книг, не плачется на горестную бездетность?

Рогволденок думал кончить дело с Горби миром и быстро. Но вышло по-другому.

Как только он опустил свой тощий и, как поговаривали, тоже синеватый задок на стул, к нему за столик подсели двое.

– Слышь, Кобылятьев… Тут такая тема нарисовалась. Ты в Романов не езди. Поворачивай оглобли.

– А это почему еще? – Раньше никаких бандюков Рогволденок в «Стукаче» не видал и счел их появление досадной случайностью.

– Говорят, не езди, значит, не езди. Сегодня не езди и вообще не езди… Серьезные люди твоим клиентом заинтересовались.

– А бабло? Я же огроменные бабки за встречу отвалил!

– Про бабло не наше дело решать. Может, и вернут часть. А может, и нет. Поехали с нами, там скажут.

– Никуда я… Ник…

Игрушечные ножки и точеные ручки Рогволденка резво мелькнули в воздухе. Как шахматную, с невысоким, но крепким хохолком, черную фигурку, сбили его с доски, сунули в холщовый мешок, возможно как раз для фигур, скинутых с доски, и предназначенный.

Мешок один из собеседников Кобылятьева сразу взвалил на спину, потом понял, что с этим поторопился, и пару раз грохнул мешком о стол.

После такого гроханья мигом стихший Рогволденок с горизонта общественного и горизонта литературного на время исчез.

Два часа прокашляв в машине, негр знатного рода вошел в трактир, хотя Рогволденок еще ранним утром ему это строго-настрого и воспретил. Гиви сперва не хотели пускать, но потом он с кем-то имеющим вес по мобилке побалакал – пустили.

Подождав окончания кавказских церемоний и сообщений про свободную Грузию, бармен, терший стаканы светлой тряпочкой, сказал:

– Слышь… Ты своего недомерка тут не ищи. Нечего ему тут делать. Запрещено его теперь сюда пускать. И сам вали отсюда. А если стукнешь в полицию, то велено тебе передать… – Бармен полез в карман, достал бумажку и прочел по складам: – «Мы на тебя, Гиви, стукнем про то, как ты жопой своей прыщавой московских мальцов подманиваешь». А за такое, сам знаешь…

Седеющий, но еще бодрый негр, негодуя на вздорность законов, из «Стукачевского» нехотя убрался. Трущий стаканы ему сильно понравился. Однако начинать любовные игры в незнакомом трактире было опасно.

На ходу Гиви в раздражении приговаривал: «Пири товарище Сталине било Главное управление лагерей? Било. Там за дело люди пропадали? За дело. А теперь Главупра – нет. Сталина нет. Люди за свои же бабки пропадают. А тогда, что лючче? Главупр, дорогой Гиви, Главупр…».

Больше о Рогволденке в тот день не справлялся никто. Жена его отдыхала от слез и обмороков. Гиви работал над первой частью давно замысленной биографии Михаила Саакашвили из серии «Жизнь продвинутых фигур» (ЖПФ). Ну а Савва Лукич о каком-то там Кобылятьеве и думать забыл…

Меж тем Рогволденок, с которым серьезные ребята поговорили, но поговорили, как ему показалось, неосновательно, – на собственный страх и риск все-таки двинул в Романов.

Правда, на следующий день и уже на поезде.

– Медом, что ли, тебе там намазали? – спрашивал он сам себя по дороге. Но в точности ответить на вопрос не мог.

Впрочем, пробыл в Романове Рогволд Арнольдович недолго. Потому как охранники Саввы сразу его признали и предупредили куда серьезней, чем бандюки из «Маршала Стукачевского».

Рогволденок попытался узнать про намерения Саввы через давнюю свою знакомую Лелю Ховалину, но от этого расклад только ухудшился: Леля приехала к Рогволденку в «Буй Тур» и прямо на пороге гостиницы зачем-то надавала ему по морде.

– Просто так, – говорила она позже портье и одному случайному знакомому, ставшему свидетелем этой учено-писательской разборки, – просто взгляд его мне сегодня не особо понравился.

Однако, несмотря на мордобой, в номер к Рогволденку Леля поднялась, чтобы буквально через час-другой заштатную гостиницу – не идущую ни в какое сравнение с отелем «Князь Роман» – навсегда покинуть.

Весть о краткой встрече «мастистого» писателя и красавицы Ховалиной распространилась по городу Романову быстро, но из-за полной неясности – куда бы эту новость приткнуть – вскоре угасла…

Поэтому на следующее утро некоторые из романовцев уже без всякого интереса созерцали, как Рогволденок садится в обшарпанную легковушку, как, не выступив даже в самом отдаленном библиоклубе, не поговорив о своих писательских достижениях на местном телевидении или хотя б на Волжском цементном заводе, этот поработитель талантов и одновременно свиная вша, так и не допущенная к душе и телу Саввы Куроцапа, город Романов не солоно хлебавши покидает.

Было, правда, одним из романовских летописцев отмечено: «мастистому» вслед летели не «чмоки-чмоки», не «приезжайте к нам в конце каждого квартала» или «приезжайте к нам всегда»! Летело даже не «какой вы оказывается, душка», – в обертках хрустящих оваций, подобных наскоро сминаемым пачкам жаренного московского картофеля!

А летела грубо сведенная всего к двум строкам песня заволжских геев, недовольных отсутствием интимных писательско-читательских встреч:

 
Нас на бабу променял —
Сам наутро бабой стал!
 
Храм рубят – щепки летят!

Савве Лукичу был показан наследник: исподтишка, негласно.

Русский пернач Куроцап негодовал, но русский пернач и радовался. И, конечно, пенял самому себе на свою же нерасторопность.

«Можно было бы в Романов и вовсе не ездить. Знаком ведь уже с этим пентюхом! Даже туманно догадывался: сын, наследник! Предчувствие имел… Потому, наверное, сюда и послал – овцу поэтизировать. Но вишь ты, как оно вышло: не захотелось тогда овец… Пентюх-то родимый чуть навсегда и не отвалился. Теперь придется оправдываться… Вообще: столько времени – зря, столько выгод – прахом! Ищи теперь этих выгод, как ветра в поле. Да и реальных денег просажено – не счесть. Одна предоплата за „Парк советского периода“ в такую копеечку влетела – как на Страшном суде вздрогнешь. Но с другой-то стороны – вот он, пентюх! Свой, родной, протяни руку, шлепни, обними!»

После тайного показа Савва признал сына сразу и навсегда.

Почему? Да потому! Этот самый литтуземец, так понравившийся еще при первой встрече, был, конечно, и здесь, в Романове, куль кулем.

«Но личико-то – светлое! Но глазки цепкие. Да и совести, видать, ни на грош. А это для начала – первейшее дело. Совесть, ее позже, с годами в себе открывать надо. Лучше – перед самой кончиной. Если же совесть включить в смету спервоначалу – ни тебе капиталов, ни связей, ни положения в бизнес-сообществе. А пентюх… Дай ему для начала два-три лимона зелеными – не профукает ведь!»

Но главное, что поразило в наследнике – лицо и фигура.

Как завороженный, прикидываясь безобидным сусликом, свесив кисти рук перед грудью, рассматривал себя Савва в гостиничном зеркале.

Да! Тот же лоб, та же приятная щекастость, та же лепка плеч и шеи, те же цепко сощуренные ястребиные глазки. Правда, не зеленоватые, как у самого Саввы, но все равно: с приятным сероватым отливом.

«И главное: стать, стать – моя!» – уговаривал зеркало Савва.

И шлепал себя по щекам, и, как дурак, улыбался, радуясь предстоящей очной встрече…

* * *

Приезжий москвич о тайном показе ничего не знал. О небольшом первоначальном взносе, сделанном Саввой через день после показа на нужды романовской науки, тоже. Да если б и знал, что с того? Не слухи о прибытии в Романов Саввы Лукича, и даже не эфирный ветер были ему сейчас необходимы. А была необходима Ниточка Жихарева, она одна!

– Привязался наш москвич к Ниточке, как недостача к честному бухгалтеру! – ревниво клонил голову набок Кузьма Сухо-Дроссель.

А Леля, только что тайно прибавившая себе двадцать лет возраста (небывалое для любой женщины дело), Леля, готовая выставить Тиму-Тимофея своим сыном и думавшая, как бы половчей выскочить за Куроцапа замуж, Леля, чей интерес теперь как раз в привязанности приезжего к Ниточке и состоял, добавляла задумчиво: «Как лисий хвост к зайцу».

Ну а те, кто желал Ниточке и приезжему москвичу только добра, говорили совсем по-другому, и куда как ласковей: «Привязался, как поясок к халату». Или: «Прирос, как шерстинка к барашку».

– Но вполне возможно, что барашек этот и золотой, – добавляли вместе и порознь Коля и Пенкрат, готовившие, позабыв распри, решающий этап операции «Наследник».

Ничего про такие разговоры не зная, Ниточка и приезжий думали о своем. Не уходили и от размышлений о дальнейшей совместной жизни.

Приезжий настаивал на Москве.

Ниточка склонялась к Ярославлю.

Ниточке, конечно, тоже хотелось в Москву. Но…

В общем, внезапно она заявила: пока Трифон Петрович лично ей не скажет, что дальнейшая работа с эфирным ветром бессмысленна, что он увольняет Ниточку бесповоротно и навсегда, и, кроме того, пока не будет проведен Главный эксперимент, не будут получены его результаты – никуда она из Романова не уедет!

* * *

Олег Пенкрат решил сыграть во всей этой научно-изобретательской комедии свою роль. Важную роль, решающую.

В эфирный ветер он в глубине души не верил. Но в «Ромэфире» слыл рьяным его сторонником. Теперь Пенкрат придумал подмять эфирное дело под себя: Трифона нет как нет, в городе черт знает что творится! Пора защитить науку от грязных рук и тем самым сильно двинуть и ее, и себя вперед.

Пенкрат приготовился действовать: соблазн заарканить дело как следует был велик, и поэтому просчитывать детали он не стал. Общая мысль есть – и погнали!

«Лазером будем выжигать его, лазером! – неизвестно про кого шептал иногда вечерами Пенкрат. – А не поможет лазер – есть еще одно, давнее и проверенное средство!»

* * *

Ожидая очной и решающей встречи с наследником, Савва Лукич продолжал перебегать мыслью от радости к негодованию.

Мало того, что он потратил на городок Романов уйму золотого – и это в прямом смысле – времени! Мало того, что ему никак не хотели дать окончательного разрешения на вывоз «Парка советского периода» в Москву, выставляя при этом смешные резоны, вроде того, что вывоз скульптур, построек и, главное, почвы новейшего археологического периода может повредить городу в глазах туристов.

Мало! Так теперь еще какие-то бандосы покоя не дают. Сообщают: наследника показали не того! Якобы для получения финансовых выгод нагло подсунули Савве Лукичу другого…

За предоставление наследника настоящего бандосы требовали громадных бабок. В противном случае грозились унаследовать Саввино состояние – без всяких юридических тонкостей. И, конечно, без ожиданий, как они выразились по телефону, «долгой жизненной агонии мистера Куроцапа».

– Это у меня-то агония? – хватал за грудки что-то вновь взгрустнувшего Эдмундыча взбешенный Савва. – Нету у меня никаких агоний. А вот они точно через сутки агонизировать начнут!

Такие наезды терпеть было невозможно.

Русский пернач Куроцап грозно развел в сторону руки-крылья и…

Словом, Савва взял да и позвонил в Москву.

В самую высокую, последнюю и решающую инстанцию.

Но, прежде чем позвонить, милостиво разрешил представителю бандосов – какому-то сирийцу или айсору, очень вежливому и от этой вежливости почти онемевшему хмырю – показать того наследника, которого бандосы выдавали за настоящего.

Савву провели в сияющую изнутри и снаружи церковь и показали диакона Василиска.

– Вот он, ваш наследник! – небрежно ткнул пальцем молодой бандосик. – Черный монах и честный фраер. Ничего не разбазарит. Задарма ничего никому не отдаст…

Савва вышел из храма ошеломленный. Сходство с ним самим, а также с другими Куроцапами отец диакон имел отдаленное. Может, дело было в дорогом церковном облачении, которого никто из Саввиных предков не носил, может в том, что был диакон невысок и хоть молод, а сед…

Нет, не таким Савва представлял себе наследника!

«Привык, наверное, к тому, первому… К пентюху, как к родному, душой прилепился…»

По дороге из храма Савва размышлял и прикидывал, поклевывал воздух хищным, чуть загнутым на кончике носом, и руки в стороны, как те крылья, не сгибая в локтях, опять-таки слегка разводил…

После всех Саввиных прикидок выходило: отца диакона ему, как ту нежеланную, но кому-то очень нужную бабу, – просто подкладывают.

«Годы у отца диакона не те! И стать иная… Да и как я называть его буду? Отцом? А он меня – сыном? Ну просто трахомудень какая-то. И что за имя такое – Василиск, прости господи? Может, и святого такого никогда не было. Нет же! Невозможно! Бедолага диакон, наверное, про эту бандосовскую затею слыхом не слыхал! А вдруг… Вдруг слыхал, вдруг знает?»

Савва Лукич резко остановился.

Неприятная – и в глубине души ясно сознаваемая как недостойная – мысль вдруг полоснула его, как бритвой по щеке. Савва гнал мысль от себя словами, отбрасывал ее жестами. Но мысль не уходила.

Конечно, он ни в чем не подозревал отца диакона, служившего ревностно и усердно, и к тому же обладавшего редкостным голосом: у Василиска был бас профундо. О таком голосе Савва всю жизнь только мечтал… Но ведь отца диакона вполне могли использовать втемную! Причем в многоходовке этой, возможно, участвовали не одни бандосы…

Возвратившись в гостиницу, Савва, привыкший все доводить до конца, послал одного из охранников в библиотеку за книгой историка Ключевского. Вдруг припомнились ему студенческие времена, припомнилось то, что писал дотошный Василий Осипович про монастырские земли, и в особенности про то, сколько с них и в какие века монастырские крестьяне оброку платили.

– Тридцать процентов с десятины, – шевелил через полчаса толстенькими губами Савва. – А кой-где и тридцать три… Нет же, невозможно! Даже если отец диакон наследник подлинный – он не женат и не женится, и в смертный час все добро на церковь-матушку перепишет. И та примет! Сейчас у них об имуществе первая забота… И поселят на моих землях бесправных людишек, и начнет какой-нибудь отец игумен без сообщений по начальству с людишек этих три шкуры драть, станет «держать их в цепях и железах недель по пяти и больше». Голь перекатную плодить! К новой революции народец подпихивать!.. А прибыль с фабрик, заводов, с банковских капиталов – она во что вкладываться будет? В производство? В новые технологии? Это вряд ли… А «Парк советского периода»?! Его при таком наследнике, как пить дать, закроют. Гипсовым пионерам бошки пообломают, бронзовые туловища на куски распилят. Вместо гипсовых и бронзовых – черно-мраморных монашков понаставят: унылых, с лисьими мордочками…

– Храм рубят – щепки летят! – тихо проговорил Савва.

Правда, после этих слов рот себе ладонью сразу и прикрыл. Однако, посидев немного, словно в забытьи, отбросил том Ключевского на кровать и вздохнул свободней.

– Вот, к примеру, ты, Эдмундыч… Ты ведь никаких ключевских историй не читал?

– И не стану.

– И счастлив ты?

– Счастлив, Саввушка, ох счастлив при особе твоей состоять!

– Так ты потому, дурья башка, счастлив, что от тебя всё скрыли. Отцензуровали для тебя, девять-семь, нашу историю мрачные большевички. А до них – царедворцы веселые! Ну а сейчас по-новому: тихо и трепетно цензуруют. И не дай тебе бог слово неугодное ныне сказать!

– Что ты, Саввушка! Я темный, а и то знаю: цензура у нас запрещена.

– Ну, штук пять вопросов у нас всегда и отовсюду изымают.

– Это какие же такие вопросы, уж ты позволь мне спросить, Саввушка?

– А вот какие. В первую голову РПЦ, потом хасиды, ну и, конечно, прежние и нынешние жертвоприношения людские…

– А во вторую, во вторую голову, Саввушка?

– Ты старый, Эдмундыч. И поскольку стариться тебе дальше некуда, так ты, если будешь много знать, скоро песком рассыплешься!.. А что до первых двух вопросов… Ни хасидов, ни нашу родную церковную организацию – тронуть никак невозможно… Даже мысленно! Даже если у них какие-то непорядки или неправды. Ни-ни… Затерзают, как овцу! Вот я тебе про это сказал, и ты теперь на меня, может статься, донос напишешь. Стукнешь: Савва, мол, Куроцап в городе Романове говорил то-то и то-то…

– Что ты, Саввушка, если б я что существенное на тебя имел – давно стукнул бы. Но ты хитрый и умный, Саввушка. Лишнего слова из тебя клещами не вытянешь… Всё и от всех скрываешь. А только всё одно говорят люди: бесчинства в Романове Куроцап устроил. И еще, мол, бесясь с жиру, он цельный автобус пригнал в Романов! С пуссириотками! Ну, то бишь, со старушками блядовитыми…

– Милый мой! Ты пуссириоток с профурсетками перепутал! А если стукнуть собрался, так и скажи. Я и прощу, может…

Русский пернач Куроцап ласково склонил на бок лепную, с ястребиным кончиком носа головку.

– Ты, Саввушка, лучше мне про вопросы цензуры изъясни…

– Выскочило словечко на беду! Так и хочется назад его проглотить. А ни хренашечки! И знаю ведь – не прав я! Ничего стоящего кроме церкви у нас в России не было и нет… А не могу от разноса удержаться. А ты… Ты, может, только этих слов решающих от меня и ждал… Или вот еще таких, – Савву как словно подбросило с места, он крепко ухватил Эдмундыча за грудки. – Республику Парагвай тут у нас хотят устроить! Что-то наподобие давнего иезуитства! С подчинением церковным иерархам всего и вся! Так ведь еще Вольтеришко щуплый над «Парагваем» таким смеялся. И православие наше светлое – никаких таких действий не требует… А вот церковные службисты, все эти старосты, латифундисты-экономисты, вместе с келарями и ключарями – они этого Парагвая дерзко желают!.. Прямо-таки песню складывают: «Наш Парагвай, вперед лети!..» Я директором совхоза при совке был, птица невысокого полета. А и тогда понимал: пора бы им по-новому и о новом с паствой говорить!.. Ладно, старик, иди в номер, строчи доносы…

Ступая на цыпочках, Эдмундыч ушел в номер. Сквозь неплотно прикрытую дверь он еще долго слушал горькие бормотания и тихие вскрики слонявшегося по пустому коридору Саввы, страшно растревоженного «Историей» Ключевского и сочинениями теперь никому не интересного Вольтеришки:

– Нет же, ни за какие коврижки! Так гипсовать историю! И когда? Сейчас, при свободной жизни… Не дам! Херовая история, а наша. Зыбкая, а моя… И никакого тут Парагвая! И денег больше – ни копейки. Это я – наследник Ключевского. И с наследством своим поступлю, как сам пожелаю!

* * *

Как пьяненький или принявший дозу, в заломленной на ухо конфедератке и в калошах на босу ногу, шатался эфирный ветер по улицам Романова.

Он заглядывал в подсобки и спускался в подвалы, забирался в заколоченные на зиму ларьки и стучал в забитые крест-накрест двери истлевших очагов культуры.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю