355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Борис Тененбаум » Тюдоры. «Золотой век» » Текст книги (страница 7)
Тюдоры. «Золотой век»
  • Текст добавлен: 15 октября 2016, 05:40

Текст книги "Тюдоры. «Золотой век»"


Автор книги: Борис Тененбаум



сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 11 страниц]

IV

По поводу «… сотрудничества…» Кромвеля и короля в английской исторической литературе велась и ведется и по сей день оживленная дискуссия – кто из них использовал кого? То есть на первый взгляд тут и спрашивать нечего – разумеется, всемогущий король Генрих VIII использовал своего одаренного, но худородного подданного в своих интересах, как использовал бы любой другой подходящий ему инструмент.

Король был и умен, и упрям, и бразды правления из своих рук больше выпускать был не намерен, « второй кардинал Уолси» был ему решительно ни к чему. Томас Кромвель делал то, что ему было велено, и то, что его государю было желательно, – и получал за это вознаграждение в виде власти, почета, богатства, престижа и прочих приятных вещей.

Король – воитель. Томас Кромвель служит ему так, как служил бы меч. Или, если считать, что король – целитель и «… врачует раны своей страны…» (или своего самолюбия – какая нам разница?), то он делает это острым ланцетом. То, что инструментом ему служит не отточенное стальное лезвие, а человек и что зовут этого человек Томас Кромвель, – это уже подробности…

Но есть и другая точка зрения, и сводится она к тому, что слепую ярость короля против папства Томас Кромвель – уже не в качестве подданного, а в качестве политика – совершенно сознательно использовал для целей, важных ему самому.

И что для него, «… исчадия Ада и ученика Сатаны…», важнее и богатства, и почета, и власти было разрушение Церкви. Эта точка зрения имела много сторонников – и в Англии, и на континенте Европы.

В том самом 1532 году, о котором мы сейчас ведем повествование, в Италии вышла наконец в печатном виде книга Никколо Макиавелли «Государь». Автор ее к этому времени уже пять лет как умер, но написал он ее еще в 1513 году, и в рукописных копиях она ходила по рукам настолько широко, что читали ее уже не только во Флоренции или в Риме, но и в Германии, и в Испании, и в Нидерландах. Так вот, о папстве Макиавелли мнение имел довольно низкое и считал его несчастьем для Италии:

«… дурные примеры папской курии лишили нашу страну всякого благочестия и всякой религии, что повлекло за собой бесчисленные неудобства и бесконечные беспорядки, ибо там, где существует религия, предполагается всякое благо, там же, где ее нет, надо ждать обратного. Так вот, мы, итальянцы, обязаны Церкви и священникам прежде всего тем, что остались без религии и погрязли во зле…»

А то, что «… грехи Церкви вопиют к Небесам…», говорили очень многие. Понтификат папы Александра VI Борджиа с его сыном Чезаре и с его дочерью Лукрецией был источником бесконечных скандалов и обвинений папы в чудовищном разврате, включавшем даже инцест. К Церкви было множество претензий, касающихся церковных налогов, продажности высшего духовенства и неподсудности клира общему суду, – и упреки шли буквально со всех сторон.

Даже самые вроде бы благонамеренные лица, вроде Эразма Роттердамского, говорили, хотя вроде бы и в шутку, следующее:

«… А верховные первосвященники, которые заступают место самого Христа?

Если бы они попробовали подражать его жизни, а именно бедности, трудам, учительству, крестной смерти, презрению к жизни, если бы задумались над значением своих титулов – «папы», иначе говоря, отца и «святейшества», – чья участь в целом свете оказалась бы печальнее? Кто стал бы добиваться этого места любой ценою или, однажды добившись, решился бы отстаивать его посредством меча, яда и всяческого насилия? Сколь многих выгод лишился бы папский престол, если б на него хоть раз вступила Мудрость?..»

Цитата, приведенная выше, взята из книги Эразма «Похвала Глупости», и говорится все это самой Глупостью – в общем, типичая карнавальная речь шута, – но книга посвящена Томасу Мору, лорду-канцлеру короля Генриха VIII, так что эта шутка как бы не совсем и шутка.

Мартин Лютер в Германии и вовсе отверждал, что «… христианин должен следовать Евангелию и голосу собственной совести…», а вовсе не указаниям из Рима, – и его проповедь нашла широчайший отклик. Проблема была еще и в том, что Папа Римский был не только духовным главой христианства, но и светским государем, правившим Папской областью. В этом качестве он вступал и в союзы с прочими государями, и в войны с ними, и в 1527 году войска императора Карла Пятого, верного сына Церкви, в ходе войны разграбили Рим так, как не снилось и визиготам.

Споры о том, кто главнее – папа или император, – шли столетиями и закончились своего рода компромиссом: дела мирские передавались в управление главным образом империи, дела духовные – папству. Так что конфликт между Карлом Пятым и папой Климентом Седьмым, закончившийся в 1527 году разгромом Рима, был своего рода недоразумением, и спор у них шел именно о делах земных. В вопросы церковной доктрины император не входил и входить и не думал – такого рода вопросы в юрисдикцию светского государя не входили.

Но вот Томас Кромвель – в той мере, в какой это имело отношение к английской Короне, – держался совершенно другого мнения.

V

В Европе времен конца «кватроченто» – как называли в Италии XV век, с 1400-го по 1499-й – имелось две системы, претендовавшие на универсальность, – папство и империя. Империя, собственно, носила название Священной Римской империи германской нации и покрывала собой Германию и большую часть Италии. Были, конечно, и другие агрегаты мощи, но они на универсальность никогда не посягали. Скажем, король Франции удерживал владения герцогов Бургундии, Нормандии, Бретани. В Испании сложилось обьединенное государство, состоящее из унии четырех отдельных королевств: Кастилии, Арагона, Леона и Наварры. Так что и Франция, и Испания в систему светской империи не входили – но в духовных вопросах подчинялись главе универсальной единой Церкви, Папе Римскому.

Но в Англии стараниями Томаса Кромвеля был принят так называемый Акт об ограничении апелляций (Parlament Act Restraining Appeals), преамбула к которому в приблизительном переводе, опускающем формулы и образные речения, гласила следующее:

«… поскольку из разнообразных старинных и подлинных грамот и хроник проистекает, что это названное королевство, Англия, всегда было Империей и управлялось единой Главой Государства, Королем, обладавшим достоинством носителя Имперской Короны, то ему подобает оказывать почтение и повиновение в мере, следующей сразу после Господа…»

Теоретическую подготовку этого заявления обеспечил Томас Кранмер, тот самый тихий интеллектуал из Кембриджа, который предложил перенести борьбу за развод из папского суда в университеты. Он и вправду нашел несколько старинных работ, посвященных приоритету светской власти над духовной, – и с множеством натяжек их приспособили к делу. Было заявлено, что власть английских королей, будучи имперской по сути, подобна власти Константина Великого и распространялась и на Церковь и что так было издавна – но впоследствии развратившаяся церковная иерархия узурпировала права имперской власти. Так что ничего нового, собственно, не предлагается – надо только вернуть дела Церкви к их прежней первозданной чистоте.

Никакого места для Папы Римского в этой схеме не оставалось. Томас Кромвель шел тем же путем, что и Мартин Лютер, но с важнейшим различием: если Лютер полагал веру «… делом совести христианина в следовании истинному Евангелию…», то Томас Кромвель ставил веру в ведение английской Короны. Король Генрих VIII теперь требовал для себя не только полной независимости в вопросах светского правления, но и полной независимости в вопросах доктрины Церкви – и получал полные права не только в светской, но и в духовной сфере.

В такой системе не было места не только для «Папы Римского», но и «для совести христианина». То, что дело к этому и идет, было ясно еще до принятия акта. Именно поэтому в 1532 году были приняты некоторые меры, направленные на « укрепление вертикали».

Томаса Кранмера, например, сделали архиепископом Кентерберийским – и он разом, минуя все промежуточные ступени, стал примасом английской церковной иерархии.

A Томас Кромвель получил сразу несколько назначений. Например, сравнительно маловажный пост хранителя королевских драгоценностей. A заодно – и работу клерка регистрации документов, скрепленных королевской печатью. В 1533 году к этим обязанностям добавился и пост казначея (Chancellor of the Exchequer), и в результате в его руках оказались одновременно ключи и к ежедневному общению с королем, и к государственной документации, и к казне. Немало, a уж для человека уровня Томаса Кромвеля – более чем достаточно.

Но тем не менее он позаботился и о том, чтобы у него не возникало проблем в судебном ведомстве. В те времена во главе этой организации стоял важный сановник, носивший титул лорда-канцлера. Долгие годы им был кардинал Уолси, но, конечно, в самом начале своего падения он был смещен с этого поста королем, и заменили его лицом понадежнее, не священником, а мирянином, превосходным юристом, известным к тому же своим скептическим отношением к Церкви. Это был Томас Мор, тот самый, которому Эразм Роттердамский посвятил свою «Похвалу Глупости» с ехидными словами в адрес верховных понтификов. Так вот, в 1532 году Томас Мор ушел с поста лорда-канцлера в отставку. Ссылался он на слабое здоровье…

На самом деле у него проблемы были не со здоровьем, a с совестью…

Глава 9
Король Генрих VIII во всем своем великолепии

I

Джон Фишер, епископ Рочестерский, был человеком твердым и на любые полумеры смотрел в высшей степени неодобрительно. В своем служении в качестве епископа он заботился не о пышности, а о своей пастве, говорил, что не золотые сосуды служат делу веры, а праведная жизнь, носил власяницу, спал на соломенном матрасе, а трапезы в полагающемся ему по сану пышном дворце вкушал в одиночестве. Компанию ему составлял только череп, поставленный на стол как символ быстротечности земной жизни, да еще иной раз монах, читающий ему вслух устав ордена грегорианцев. И с такой же бескомпромиссной твердостью он отверг меры короля Генриха по организации своего развода с женой – отвержение авторитета Папы Римского он счел подрывом устоев Церкви и ересью. И пошел по этому пути так далеко, что даже послал императору Карлу Пятому секретное письмо с призывом использовать силу против короля Генриха, раз уже увещевания делу не помогают.

Весной 1534 года он был схвачен и помещен в Тауэр по обвинению в государственной измене.

Буквально на следующий день сэр Томас Мор, бывший лорд-канцлер, последовал за ним. Он был вызван к Томасу Кранмеру, архиепископу Кентерберийскому, из своего дома в Челси, который считался чем-то вроде платоновской Академии Англии. По крайней мере в этом был уверен друг сэра Томаса Эразм Роттердамский. Уже несколько недель его близкие уговаривали Мора принести клятву в том, что он принимает новый закон о наследии. По этому закону брак короля Генриха VIII с Катериной Арагонской аннулировался и признавался несуществующим – что делало Марию Тюдор, дочь Генриха, незаконнорожденной.

Сэр Томас последовал приглашению «… посетить архиепископа…», но не сомневался, что домой он уже не вернется. И действительно, разговор во дворце Ламбет, резиденции архиепископа, пошел по совершенно неудачному руслу. Сэр Томас Мор с готовностью признал новые правила престолонаследия – собственно, их признал даже Джон Фишер. Но он отклонил все самые вежливые просьбы и уговоры Томаса Кранмера поклясться в том, что признает верховенство короля Англии, Генриха VIII, над Папой Римским в делах доктрины Церкви и истинной веры.

Для Кранмера клятвы в признании закона о престолонаследии было достаточно. Он умолял короля удовлетвориться этим – но король Генрих не был расположен ни к каким компромиссам. Рождение дочери вместо долгожданного сына привело его в очень дурное расположение духа, и он то и дело впадал в такую ярость, что не хотел слушать никаких уговоров…

В 1966 году в Англии был поставлен фильм о Томасе Море, назывался он «Человек на Все Времена». Фильм замечательный, он получил от американской Академии киноискусства целых шесть «Оскаров». Роль короля Генриха VIII в нем сыграл Роберт Шоу, и сыграл он ее совершенно блестяще. Король появляется в доме Мора с якобы не объявленным заранее визитом – так, друг навещает друга, мимоходом и невзначай… Но на самом деле, конечно, все подготовлено заранее – и король прибывает не один, а с блестящим антуражем, и сэр Томас, извещенный загодя, уже успел подготовить достойную встречу и угощение. И вот королевский кортеж прибывает по воде – дом Томаса Мора стоит на Темзе, как и полагалось для резиденции важного человека. Король ведет себя дружелюбно и непринужденно, говорит о чем угодно, вплоть до исполняемой его музыкантами песенки, и очень мило смущается, когда сэр Томас высказывает мнение, что музыка хороша и что сочинил ее, вероятно, сам король?

А потом между гостем и хозяином начинается серьезный разговор.

II

И идет этот разговор хуже некуда. Король, который предположительно собирался поговорить со своим другом наедине, на лужайке, вдруг срывается в такой крик, что его прекрасно слышно даже его свите, удалившейся по его желанию в дом поодаль. Он требует подчинения. « Зачем ему это надо?» – спрашивает один из персонажей пьесы Томаса Кромвеля. И тот, истинный ученик Макиавелли, отвечает ему, что король – совестливый человек и хочет поступать по правде и справедливости и что если его действия будут одобрены таким достойным человеком, как сэр Томас Мор, то король убедится, что он прав.

А если они не будут одобрены, то король убедится, что сэр Томас Мор – изменник.

Томас Мор – такой, каким он представлен в пьесе, – просто восхищает. Он такой славный человек. Достоинство, простота, глубокий ум – и даже негромкий мягкий юмор. И вообще – Томас Мор понимает человеческие слабости и относится к ним снисходительно. Например, спрашивает слугу, подающего ему бутылку: « Вино хорошее?»Слуга, понимая подтекст вопроса, отвечает якобы честно: « Ну откуда же мне знать?»Сэр Томас смотрит на слугу, слуга смотрит на сэра Томаса – и видно, что они понимают друг друга…

Ну конечно же, слуга вино попробовал, и, конечно же, это известно его хозяину, но они оба знают, что слугу, конечно, простят…

Но Мор забывает и о юморе, и о снисходительности, когда отказывает дочкиному обожателю в ее руке. Обожатель – лютеранин, это опасно. A сэр Томас не хочет беды ни ему, ни своей дочери. И еще сэра Томаса Мора беспокоит его душа. Он не может принести ложной клятвы – и даже угроза смерти его не пугает.

Ему предлагают жизнь и спасение от казни – лишь бы он согласился признать развод короля Генриха законным. Он не соглашается, но прячет свои принципы за стеной молчания. Прекрасный юрист, он на молчании и строит свою защиту – ибо «… молчание есть знак согласия…», следовательно, сомнение суда должно быть разрешено в пользу молчащего, и требовать от него произнесения требуемой судом клятвы излишне. Но его надежная защита разрушается показаниями лжесвидетеля, найденного обвинением. Томас Мор идет на эшафот. И убил его Томас Кромвель. Он – злодей, напоминающий Ричарда Третьего в трактовке Шекспира.

Это он нашел надежного свидетеля, Ричарда Рича, который показал в суде то, что ему было велено показать. Кромвель в пьесе, обращаясь к Ричу, говорит ему примерно следующее:

«… мы, администраторы, служим королю и делаем возможным все то, что ему желательно. Это так просто…»

Пьеса написана просто великолепно. Диалоги строятся по всем правилам поединка, так, что совершенно захватывают зрителя. Это выглядит как притча – мудрый, спокойный, гуманный человек идет на смерть, защищая свободу своей совести.

И когда уже потом обнаруживаешь сведения, согласно которым сэр Томас Мор занимался расследованием дел о лютеранской ереси, испытываешь некоторое потрясение. Расследование, как правило, заканчивалось костром.

Примем во внимание, что до того, как Томас Мор принял на себя обязанности лорда-канцлера, в Англии за сто лет было сожжено за ересь около 30 человек. А при нем, при самом его активном участии, за два года, с 1530-го и по 1532-й, сожгли шестерых [12]12
  Справка из энциклопедии: за время канцлерства Томаса Мора на костре за ересь было сожжено шесть человек – и дальше следуют их имена: «In total there were six heretics burned at the stake during More’s Chancellorship: Thomas Hitton, Thomas Bilney, Richard Bayfield, John Tewkesbery, Thomas Dusgate, and James Bainham».


[Закрыть]
. Как раз за то, за что сам он стоял до конца, – за желание поступать по совести.

По-видимому, дело обстояло все-таки посложнее, чем оно представлено в пьесе.

III

Когда на континенте Европы возникло движение, которое позднее протестанты назовут Реформацией, а католики – «лютеровской ересью», Мартин Лютер вполне серьезно рассчитывал на поддержку таких людей, как Эразм Роттердамский и Томас Мор. Разве не они жестоко высмеивали роскошь и продажность церковных иерархов, разве не они смеялись над невежеством монахов и нелепыми суевериями верующих в чудеса?

Но из его попытки подключить к движению Реформации имена известнейших, славных по всей Европе гуманистов ничего не вышло. Томас Мор увидел в движении Лютера раскол и гибель христианского мира. Если каждому будет позволено толковать Священное Писание на свой лад, не считаясь с авторитетом папства, разве это не поведет к распаду единого учения и единого христианства? Он считал, что такую угрозу можно отразить только войной, – и потому без всяких колебаний отправлял на костер людей, которые и виновны-то были только в том, что стояли за Библию на английском.

Король в такие тонкости не вникал. Он ничего в церковной доктрине менять не хотел, но терпеть диктат Церкви даже в вопросах совести он тоже не собирался. Когда Папа Римский Павел Третий возвел сидевшего в Тауэре епископа Фишера в кардинальское звание, Генрих воскликнул, что отправит в Рим его голову – пусть они там и увенчают ее красной шляпой кардинала.

За словами последовали и дела. 4 мая 1535 года трое монахов-картезианцев, отказавшихся признать верховное главенство короля над Церковью, были казнены казнью, полагавшейся по закону государственным изменникам: их повесили, сняли с веревки еще живыми и выпотрошили. Их внутренности были сожжены перед их глазами, а сами они разрублены на части.

Руку одного из них прибили к воротам его монастыря как угрозу и напоминание о том, чем грозит неповиновение.

22 июня 1535 года епископ Рочестерский, Джон Фишер, взошел на эшафот. Он был советником Генриха Седьмого, отца короля, он был капелланом леди Маргарет Бофорт, бабушки короля, и даже был наставником самого короля, когда он был мал.

Джону Фишеру отрубили голову и выставили ее на Лондонском мосту на всеобщее обозрение. Сэр Томас Мор был приговорен к той же казни, что и монахи-картезианцы, но Генрих VIII – «… по милости своей к старому другу…» – смягчил приговор и велел просто отрубить ему голову.

Перед смертью у него хватило присутствия духа пошутить: он убрал свою седую бороду, отросшую в тюрьме за время его заточения, из-под шеи, а палачу он сказал, что борода не шея и не заслуживает быть разрубленной – «… она измены не совершала…».

Казнь Томаса Мора стала политическим поражением – он показал пример стойкости. Когда герцог Норфолк угрожал ему «… гневом короля, несущим смерть…», сэр Томас невозмутимо ответил:

« И это все? Скажу вам, ваша милость, по секрету, между нами, – я умру сегодня, а вы – завтра».

7 января 1536 года умерла Катерина Арагонская, первая королева Генриха VIII, та, с которой он так долго пытался развестись. Ee лишили всего, чего только можно было лишить. Даже ее драгоценности ей было приказано передать «… Анне Первой, королеве Англии и законной супруге короля…». К Катерине не пускали даже ее дочь, бедная женщина умерла чуть ли не в одиночестве.

Ее смерть изменила очень многое.

IV

Королю Генриху к 1536 году сильно надоела Анна Болейн. В качестве объекта его неистового желания она, право же, была хороша: ядовито остроумна, капризна и непредсказуема. В качестве супруги эти качества ее не красили. И самое главное – она не родила ему наследника. В сентябре 1533 года, к величайшему разочарованию своего мужа, Анна родила девочку, которую назвали Елизаветой. Следующая беременность и вовсе окончилась выкидышем.

Сэр Томас Мор сказал однажды Кромвелю, что «…когда лев узнает свою силу, любому человеку будет трудно им править…». По-видимому, сэр Томас намекал на то, что Кромвель сознательно манипулирует желаниями короля и что это опасное занятие. В январе 1536 года у короля Генриха возникла блестящая идея – поскольку Катерина умерла, а у Анны случился очередной выкидыш, то он, избавившись от Анны, получил бы возможность обзавестись наконец наследником.

Более того – его новый брак мог бы быть осуществлен без мучительной процедуры развода.

И буквально немедленно, пока еще королева приходила в себя после случившейся с ней беды, Генрих Восьмой объявил, что был околдован и соблазнен. Он употребил французский термин «sortilége» – что могло означать и «обман», и «чары».

Его новая избранница Джейн Сеймур была переселена в королевские апартаменты, а брату Анны, Джорджу Болейну, было отказано в обещанном ему было ордене Подвязки. Это, конечно, был знак немилости, но за этим последовали такие дела, что какой-то там орден, пусть и высокий, выглядел полной мелочью.

Томас Кромвель, мастер на все руки, получил распоряжение «… провести расследование…». Какие результаты ожидались от расследования, ему было известно – и он нашел свидетеля, Марка Сметона, музыканта из числа тех, кто служил королеве. То ли под пыткой, то ли обещаниями, то ли еще как-то – но его убедили дать показания о его любовной связи с Анной Болейн. Он запутал в дело еще одного человека, сэра Генри Норриса. А надо сказать, что сэр Генри служил королю Генриху в качестве лица, носившего королевский горшок [13]13
  Sir Henry Norris (c. 1482 – May 17, 1536) was a groom of the stool in the privy chamber of King Henry VIII.


[Закрыть]
.

Это было, как ни странно, большим отличием, ибо давало ежедневный доступ к особе короля, в любое время, когда ему потребовалось бы отправление своих естественных потребностей. «Смотритель горшка» в результате по должности часто был членом Тайного Совета, а сэр Генри к тому же еще был и другом короля – тот дал ему своего собственного коня для праздника Майского Дня. Вот прямо во время праздника Генриха Восьмого и известили о показаниях музыканта – и сэр Генри Норрис был схвачен немедленно. Обвинения он отрицал, но кто-то подслушал, как королева Анна упрекала его в том, что он навещает ее апартаменты не для того, чтобы поухаживать за одной из ее фрейлин, а за ней самой.

Очень скоро были арестованы еще три человека – Фрэнсис Уэстон, Уильям Бреретон и Томас Уайетт, давний поклонник Анны Болейн, тот самый поэт, который писал ей когда-то восхитительные стихи. Последним из взятых по делу королевы Анны был ее брат, Джордж. Его обвиняли в инцесте, и обвинение базировалось на показаниях его собственной супруги.

2 мая 1536 года Анна Болейн была арестована и помещена в Тауэр.

12 мая 1536 года обвиняемые по делу королевы Анны предстали перед судом в Вестминстере. Судили четверых – Норриса, Уэстона, Бреретона и Сметона. Томас Уайетт уцелел – вероятно, к своему собственному удивлению. Утверждалось, что из беды его вытащил Томас Кромвель по дружбе с его семьей, но, конечно, такие вещи нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть.

14 мая архиепископ Кентерберийский Томас Кранмер объявил брак Анны с королем Генрихом расторгнутым.

15 мая судили Анну и Джорджа Болейн. Их судили порознь и обвиняли в блудодеянии, инцесте и государственной измене. Анне, однако, вменялось еще и покушение на жизнь короля – она предположительно собиралась его отравить, чтобы выйти потом замуж за Генри Норриса.

Суд пэров должен был включать в себя графа Уилтширского, Томаса Болейна, отца Анны и Джорджа, но его в данном случае извинили и на участии в суде не настаивали. Герцог Норфолк, брат матери обвиняемых, в суде участвовал и голосовал за обвинительный приговор. Генри Перси, 6-й граф Нортумберленда, с которым Анна когда-то обручилась, тоже был в числе судей. Когда приговор был объявлен, он потерял сознание и упал на пол. Его пришлось унести, и через восемь месяцев он умер.

17 мая 1536 года все мужчины, «любовники» Анны, проходившие по ее делу, были казнены, включая и ее брата Джорджа. 19 мая 1536 года была казнена и Анна Болейн. По закону женщин за государственную измену казнили не четвертованием, как мужчин, а сожжением на костре. Король Генрих в милости своей заменил ей приговор на простое отсечение головы, и даже более того – по ее просьбе топор был заменен мечом. Поскольку в Англии так не казнили, был специально выписан палач из Франции, известный своим умением.

Перед смертью, уже на эшафоте, Анна Болейн отдала своей сестре Мэри свой молитвенник. По обычаю, осужденному дозволялось сказать последнее слово, и королева использовала это право. Речь ее сохранилась – ее записал по памяти кто-то из очевидцев:

«… Люди христианские! Я должна умереть, ибо в согласии с законом я осуждена, и по законному приговору, и против этого я говорить не буду. Не хочу ни обвинять никого, ни говорить о том, почему меня судили и приговорили к смерти. Я лишь молю Бога хранить Короля и послать ему многие годы правления над всеми вами, ибо более кроткого и милосердного государя доселе не бывало, а для меня он всегда был полновластным и добрым Господином. Если кто-нибудь вздумает вмешаться в мое дело, я прошу его рассудить как можно лучше. А теперь я оставляю сей мир и всех вас и молю вас молиться за меня. Господи, смилуйся надо мной. Богу препоручаю я душу мою…» [14]14
  Текст на русском дан по переводу, помещенному в книге Г. Кружкова «Лекарство от Фортуны», из его эссе о Томасе Уайетте.


[Закрыть]

По английским обычаям, после этого осужденный должен был положить голову на плаху и подставить шею под удар топора. При казни мечом, на французский лад, приговоренный вставал на колени, его шея была полностью открыта, а голову он должен был держать высоко. Дальнейшее зависело от искусства палача.

В случае Анны Болейн он оправдал свою репутацию и снес ей голову одним ударом.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю