Текст книги "Великий Наполеон"

Автор книги: Борис Тененбаум

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 40 страниц) [доступный отрывок для чтения: 17 страниц]

Тот, кто может все…

I

Камердинер Наполеона, Констан, имел о себе высокое мнение, и проистекало оно из понятного чувства гордости – он был близок к тому, кто «…мог все…». И ему доставляет большое удовольствие сообщить читателю, что однажды конюший Наполеона, г-н де Коленкур, получил нахлобучку за то, что лишил Констана казенного экипажа. Дело было так: Наполеон всегда лично проверял счета, относившиеся к ведению расходов на содержание его двора. Свой «цивильный лист» – то есть сумму, выделяемую на это из бюджета, он установил на том же уровне, который был при Бурбонах. Уровень был высок, 25 миллионов франков в год. Но если короли тратили при этом 40 миллионов, то Наполеон – не больше 12–13, а остальное откладывал. Это стремление к экономии выражалось, в частности, в том, что император брал какую-нибудь статью дворцового бюджета, срезал ее на треть, a проводить эту общую директиву в жизнь предоставлял тому из своих придворных, кто ведал расходами. Так что, когда Наполеон урезал расходы по конюшням и экипажам, г-ну де Коленкуру, его конюшему, ничего не оставалось, как урезать список лиц, имеющих право на дворцовый транспорт. В их число попал и Констан. И когда император послал его с каким-то поручением, требующим срочности, Констан с удовольствием доложил ему, что выполнить поручение он не может, «…ибо г-н де Коленкур распорядился…» – и так далее.

Наполеон разгневался, сказал, что «…г-н де Коленкур дурно его понял, что у него не было намерения лишать его личного камердинера возможности немедленно исполнять даваемые ему распоряжения…», и справедливость восторжествовала – Констан опять получил дворцовый экипаж.

Так что понятно, что Констан был вовсе не склонен к критике ни хозяина, ни его действий. Однако и он попенял ему на несправедливое отношение к г-ну Семонвиллю (Semonville), послу Франции в Голландии. Посол по настоянию князя Талейрана сделал что-то такое, что возмутило даже долготерпеливых голландцев, и они пожаловались Наполеону. Дело было разобрано, было сочтено, что жалоба была справедлива, и Наполеон изо всех сил показывал г-ну Симонвиллю свое нерасположение, даже не давая ему оправдаться – хотя вина лежала на Талейране, и он это знал. И Констан, который любит показать, что он не чужд образования, приводит, как он говорит, строку из Корнеля:

«Тот, кто может делать все, что пожелает, пожелает больше того, что должен [желать]…»

С цитатой этой есть две проблемы. Строка, приведенная выше на русском, взята из английского перевода мемуаров Констана, в котором она выглядит так:

«He who can do what he wills, wills more than he ought».

Несмотря на основательные усилия, найти этой строки у Корнеля не удалось, ни во французском оригинале, ни в переводах Корнеля на русский. Если поискать нечто сходное, то вот что говорит корнелевский Тит в «Беренике»:

 
«Un monarque a souvent des lois á s’imposer;
Et qui veut pouvoir tout ne doit pas tout oser».
 

Последние две строчки (приблизительно):

 
«Властителю часто приходится ограничивать себя законами;
И кто желает мочь всё, не должен на всё осмеливаться».
 

Сходная мысль и в другой пьесе, трагедии «Цинна»:

«Qui peut tout doit tout craindre» – «кто может всё, должен всего опасаться».

В общем, одно из двух – либо мне не повезло в моих поисках [1], либо Констан несколько переоценил свою эрудицию. Но, как бы ни обстояло дело с правильностью «…цитаты из Корнеля…», наиболее существенным в ней было не то, правильна она или нет. Важным было то, что по смыслу она была вполне справедлива.

Сентенция Констана – «Тот, кто может делать все, что пожелает, пожелает больше того, что должен [желать]…» – помещена в его мемуарах с пометкой: 25 августа 1804 года.

B 1807–1808 годах она была применима к куда более важным делам Наполеона, чем его несправедливый разнос г-на Семонвилля.

II

Идея «Общественного Договора» была известна в Европе задолго до знаменитого трактата Руссо, написанного на эту тему. У нас уж был случай поговорить на эту тему – cо времен «Левиафана» Гоббса было принято как нечто бесспорное, что государство, именуемое Гоббсом Левиафаном, обеспечивает людям защиту друг от друга и что без политической власти человеческая жизнь была бы «…опасной, жестокой и короткой…».

Примерно лет за сто до Французской Революции в Англии появилось замечательное сочинение Локка, «Второй трактат о гражданском правлении». В нем утверждалось, что у человека есть неотъемлемые права: свобода и частная собственность. Oт государства требовалось уже не просто обеспечение безопасности граждан, но и защита их свободы и собственности – что, понятное дело, влекло за собой в высшей степени серьезные дебаты. Например, о том, что такое свобода и от кого обеспечивается защита и свободы и собственности. Не следует ли защищать и то и другое и от произвола государства – или даже лично от государя – универсального защитника всех от произвола друг друга?

В итоге возникла так называемая «английская система», которой горячо восхищался посол Российской Империи в Англии, граф С.Р. Воронцов. Уж кто-кто, а он мог лично оценить идею о неприкосновенности жилища подданного английской Короны, в которое «…без позволения мог войти дождь и ветер, но не мог войти король...»; или, скажем, неуклонно защищаемый законами принцип неприкосновенности имущества, которое нельзя тронуть иначе как по решению суда, независимого от Короны. У него самого решением императора Павла Первого, без всякого расследования и суда, в феврале 1801 года все его имения были объявлены конфискованными:

«…за недоплату казне денег лондонскими банкирами и за пребывание его в Англии...»

Ну, после «…несчастного случая в Михайловском замке…», когда царя удавили его же шарфом, имения были возвращены – но разница между самодержавной Российской Империей и ограниченной неписаной конституцией Англией была графу С.Р. Воронцову продемонстрирована наглядно, на его собственном примере.

Конечно, абсолютизм абсолютизму рознь. Если Павел практиковал наказание дворян палками – то во Франции такое было невозможно даже и при Людовике XIII (1601–1643). Ему приходилось нанимать простолюдинов в качестве дворовой обслуги, потому что «…он хотел сохранить за собой право бить своих лакеев…».

Bо Франции мысли Руссо о естественных правах человека, включавших в себя принципиальную идею равенства, вне зависимости от сословных делений, показались поначалу странными, но они нашли сочувствие – во Франции наблюдалось большое несоответствие между сословной, должностной и имущественной иерархиями. Общественный договор по Руссо в той или иной мере уже включал в себя знаменитый лозунг Революции:

«Liberté, Égalité, Fraternité ou la Mort!» – «Свобода, равенство и братство, или смерть!»

Наполеон переделал этот лозунг на свой лад. Он как-то однажды обронил, что «…главное, чего хотели в Революцию, – это равенство. А свобода – это только предлог...»

Его замечание очень похоже на правду – после ужасов Террора и дикой неразберихи и бесстыжей коррупции времен Директории идеи твердого порядка и создания «дворянства личных заслуг» казались значительному большинству людей и во Франции, и за ее пределами образцом зрелой государственной мудрости. На пример Франции смотрели с интересом, а иногда и с восхищением во многих странах континентальной Европы. Даже в Пруссии в кругах бюргерства и интеллигенции было немало людей, сочувствовавших идеям равенства всех перед законом и возможности военной и государственной карьеры по способностям, а не по сословным привилегиям.

После победы Наполеона под Иеной и его победоносной кампании 1806–1807 годов все эти симпатии превратились в яростную, непрощающую ненависть.

III

В 1805 году Наполеон создал специальную казну, отдельную от общегосударственной, в которую поступали доходы, связанные с военными контрибуциями, называлась она «Domain Extraordinaire» – что-то вроде управления экстраординарных доходов. Как мы уже знаем, разгром Австрии в 1805–1806 годах принес 75 миллионов франков, из которых 48 миллионов пошли во французскую казну в виде чистого дохода.

Военные действия 1806–1807-го, сперва в самой Пруссии, а потом в Польше, с последующим отторжением прусских польских провинций и оккупацией ее провинций вплоть до 1808-го, стоили Пруссии неслыханную сумму в 482 миллиона франков [2], из которых 281 миллион оказались чистым доходом французского казначейства. Война должна себя кормить – это был принцип, неуклонно проводимый в жизнь всеми правительствами Франции со времени начала Революции, но только Наполеон смог поставить его на прочную основу. Не только армия содержалась за счет неприятеля. Eе победы становились источником дохода. Они покрывали от 10 процентов до 15 процентов расходов в рамках французского государственного бюджета – и постепенно эта добавка стала чем-то вроде наркотика, требовавшего все новых и новых инъекций.

Каким бременем это ложилось на побежденных, не надо и говорить. Пруссия по населению уступала Австрии примерно раза в полтора, ее население насчитывало около 10 миллионов человек. Проигранная война, отрезав от Пруссии ее провинции на западе Германии и в Польше, сократила число ее подданных почти вдвое, в то время как взято с нее было 482 миллиона франков против 75. Три четверти этой суммы пришлось на тот обрубок Пруссии, который остался под правлением короля. Утверждалось, что Берлин был ограблен так, что 9 из 10 новорожденных не выживали – настолько истощены были их родители. Не хватало не только еды – количество лошадей, конфискованных для нужд армии, было так велико, что возникли сомнения в возможности вообще вести земледельческие работы.

Восстание выглядело невозможным, но бессильная покуда ненависть копилась и копилась и находила себе выход в формах, опять-таки позаимствованных у Французской Революции. После краха монархии, с ее идей «божественного права королей», во Франции родилась идея «Великой Нации». Лояльность подданного относилась к его монарху, но лояльность гражданина относилась к его стране, к единению всех его сограждан, всех французов.

Очень похожие идеи стали распространяться и в Германии – чему сильно способствовал и сам император, убрав архаичную чересполосицу мелких владений. Bо главу угла теперь ставилось «…единство всех немцев, порабощенных завоевателем…».

В Германии заваривалась крутая каша, которую Наполеон отказывался замечать. Он вообще презирал туманные идеологии, а верил только в то, что можно потрогать и подсчитать. Это странно – он сам говорил, что дух к материальной силе относится как 3 к 1.

«Стремление к славе» и «порыв» – «élan» – своих войск он рассматривал как военный фактор и ценил очень высоко.

Но вот когда профессор философии Иоганн Готлиб Фихте (нем. Johann Gottlieb Fichte) начал читать свои «Речи к немецкому народу» в Берлинской академии зимой 1807/08 года, Наполеона это поначалу не обеспокоило. В конце концов, профессор просто призывал немцев к моральному возрождению. А то, что он предлагал это делать на национальной основе, – «…что до того всесильному владыке...»?

Ну кто бы мог подумать, что порыв, который вел в бой армии победоносной Франции, может родиться из университетских лекций?

IV

Откуда бралась у Наполеона его неистощимая энергия – это, конечно, вопрос совершенно праздный. Она просто существовала. Греки считали, что идеальный человек должен быть «говорителем слов и делателем дел». Ну, с «говорением слов» у Наполеона были некоторые затруднения – речей он не любил. Но его уровень «делания дел» носил характер, свойственный не обычным смертным, а скорее yж персонажам Гомера. Он вернулся в Париж после долгого, чуть ли не двухлетнего отсутствия, в июле 1807-го, а уже в августе затеял новое крупное предприятие.

Мысль о «континентальной блокаде» не давала ему покоя – Англия продолжала войну. Подготовленная Наполеоном экспедиция в Данию – корпус Бернадотта должен был выдвинуться из Гамбурга и захватить Копенгаген и датский военный флот – достигла цели только частично. Англичане напали первыми – и датскому флоту пришел конец. Корабли были либо истреблены, либо захвачены и уведены в Англию. Увести в Англию город Копенгаген, конечно, оказалось невозможно, но пользы от его захвата оказалось немного. Бернадотту не хватало французских войск, и он использовал для оккупации Дании испанский корпус, предоставленный Наполеону его союзником, королем Карлосом IV. Возможно, это обстоятельство и навело Наполеона на мысль о захвате Испании. Задумано все было весьма коварно – сперва с Испанией был заключен специальный договор о захвате Португалии. Это было сделано уже в октябре 1807 года. По плану, французские войска должны были стремительным маршем пройти через испанскую территорию до Лиссабона и захватить там португальские корабли, раз уж датские заполучить не удалось.

При этом предполагалось, что Годою, фавориту королевской четы, будет в Португалии выкроено отдельное княжество.

Мануэль Годой, маркиз Альварес де Фариа, герцог Эль-Алькудия был на свой лад испанским вариантом Наполеона – бедный дворянин, пошедший на военную службу и волею случая вознесенный к вершинам. Вот только Наполеон добился успеха силой своего ума и характера – и целой вереницей побед, а Годой, человек очень неглупый, просто понравился королеве Марии Луизе, еще тогда, когда она была инфантой, супругой наследника престола. И понравился настолько, что они жили практически в супружестве и правили Испанией вдвоем, отодвинув законного супруга доньи Марии в сторону. Он, в общем, не возражал и считал Годоя «…своим другом и незаменимым государственным деятелем».

В Испании Годоя ненавидели. Считалось, что он нес ответственность за все беды страны, начиная от страшного поражения испанского флота под Трафальгаром и дo потери доступа к колониям за морями. И правда, дела шли далеко не блестяще, что не помешало ему собрать личное состояние, превышающее годовой бюджет страны.

В Испании его презирали все поголовно, даже те, кому он был полезен в устройстве их личных дел. Держался Годой только на расположении к нему короля и королевы и был готов на многое, чтобы упрочить свое положение. Идея о собственном княжестве где-нибудь в южной Португалии очень его привлекала. И, подумав, Наполеон счел Годоя подходящим инструментом для своих планов. Как он однажды обмолвился в разговоре с Фуше:

«…он [Годой] и будет тем негодяем, который откроет нам ворота Испании…»

V

17 октября 1807 года в Испанию начали входить первые части французских войск, а 27-го в Фонтенбло было подписано соглашение между Францией и Испанией, по которому в награду за содействие Годой получал территорию на юге Португалии, признаваемую как его княжество. Лиссабон оставался за Францией, а север Португалии выделялся «…правящему дому Этрурии…» – бурбонской династии правителей Тосканы – в обмен на их владения в Италии, которые доставались Элизе Бонапарт, в замужестве Элизе Баччиоки (Bacciochi). Наполеон не одобрял ее брака, считая, что она могла бы найти себе и кого-нибудь получше, чем ее скромный и именем, и состоянием супруг, но все же «кровь родная – не водица». К тому же ее новые владения могли быть полезны для географической связи с Королевством Италия, королем которого был он сам, и с Неаполитанским Королевством его брата Жозефа.

Но это все были соображения мелкие, так сказать, связанные с устройством домашнего обихода. Истинный замысел был поистине колоссален: предполагалась огромных размеров атака против Англии. Сначала – захват Португалии, потом – поход в Испанию, захват Гибралтара, переправа в Северную Африку и поход по суше на Египет. Одновременно с этим Жозеф Бонапарт должен был захватить Сицилию и изгнать из ее портов английский флот. А тем временем сам Наполеон в союзе с Россией собирался атаковать Турцию, с целью выгнать англичан из восточной части Средиземного моря и дальнейшего похода на Восток, в сторону Индии. Вот что он писал царю в начале 1808 года:

«…Не успеет армия в 50 тысяч человек – русских, французов и, возможно, австрийцев, – входящих в Азию через Константинополь, дойти до Евфрата, как Англия задрожит и падет на колени. Я уже в Далмации, Ваше Величество – на Дунае. Через месяц после нашего соглашения армия может быть на Босфоре. Этот удар отзовется эхом в Индии, и Англия будет побеждена… Все может быть решено и подписано до 15 марта [1808 года]…»

Письмо заканчивалось так:

«Мы должны стать великими вопреки самим себе».

Странно увидеть такой текст в сугубо деловом письме, пусть даже направленном одним могущественным государем другому, своему союзнику, – уж больно это похоже на горячечный бред одержимого. С одной стороны – буквально клинический случай мании величия. С другой стороны – пишет это не обитатель сумасшедшего дома, а человек, в дюжину лет ставший из артиллерийского поручика повелителем едва ли не всей Западной Европы, и пишет это не кому-нибудь, а всевластному повелителю России, которому он совершенно серьезно предлагает забрать себе древнюю столицу Византии, что было мечтой его бабушки, Екатерины Великой.

Учтем к тому же, что у российского императора в Средиземном море в настоящий момент имеется мощная эскадра под командованием адмирала Д.Н. Сенявина, базирующаяся в бухте Бокко-ди-Каттаро, на побережье теперешней Черногории, которую Наполеон – опять-таки самым трезвым, самым деловым образом – предлагает соединить с французскими морскими силами. Царю было о чем тут задуматься.

Вот только Наполеон, увы, не обнаружил хоть какой-то способности не подавлять своего партнера, а честно с ним делиться.

VI

Даже неограниченные монархи правят все-таки с определенными ограничениями – и Александр Первый был в этом не исключением. Резкий поворот в русской внешней политике, сделанный им в Тильзите, нуждался в оправдании в глазах «публики». А с демонстрацией успехов получалось не слишком хорошо. Белостокский округ, доставшийся России после соглашения, выглядел просто мелочью, «…пожалованной барином на водку…», как говорили тогда в России. Конечно, не в Петербурге, где делались карьеры, а в желчной, оппозиционной, консервативной Москве, где знатные люди жили в своих «подмосковных» и карьеры уже не делали. Дело было даже не в государственном престиже. «Континентальная блокада» больно било российское дворянство по карману. Англия была естественным торговым партнером для сбыта русского леса, зерна, пеньки, льна – и платила золотом. Обрыв торговых связей с ней не прошел безболезненно, рубль быстро упал до 1/4 своей прежней стоимости, покупки европейских товаров сделались дороги.

Так что неудивительно, что посол Наполеона в Петербурге, г-н де Коленкур, ощущал повсеместную неприязнь, несмотря на все попытки поразить российскую столицу роскошью, подобающей послу Его Величества, императора Наполеона Первого. Коленкур, собственно, вовсе не скрывал от своего государя настроения в Петербурге. Он писал ему, что он живет в русской столице на положении опального и что его принимают только у министра иностранных дел, Румянцева, да еще у самого царя. Пользовался он еще и расположением Сперанского, но тот и сам был под огромным подозрением со стороны «староруссов».

Создание Великого Герцогства Варшавского страшно их раздражало. Там не только ввели Кодекс Наполеона, но и отменили крепостное право. Кстати, в отношении Великого Герцогства царь был вполне солидарен с консервативной частью своего дворянства, и не потому, что ему так уж нравилось крепостное право. Но он рассматривал само создание такого государственного образования как некий клин, грозящий оторвать от России ее польские завоевания времен Екатерины. Ему была нужна ясная, понятная всем компенсация за все, что он уступил Наполеону, – и Константинополь в качестве такой компенсации был бы чудо как хорош, и Наполеон, собственно, его и предлагал, но только без проливов, которые он собирался оставить за собой.

Коленкур, как он ни старался добиться сближения между Наполеоном и Александром Первым, был в этом пункте со своим повелителем в полном согласии. Он доказывал, что об уступке проливов не следует и думать, потому что она приведет к тому, что на Средиземном море появится гигант, с территорией, простирающейся от Константинополя и до Финляндии – и кто тогда сможет его остановить?

Так что неудивительно, что русский посол в Париже, граф Толстой, говорил о Наполеоне и его министрах:

«Я не понимаю, чего эти господа от меня хотят, – но они безумны, если воображают, что я сделаюсь их орудием».

Говорил он это послу Австрии, графу Клементу фон Меттерниху, который слушал его очень и очень внимательно.