Текст книги "Сатирическая история от Рюрика до Революции"
Автор книги: Борис Мирский
Соавторы: Скот Пилигрим
Жанры:
История
,сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Все знали что Николай II – сын Александра Третьего, но все почему-то думали, что он будет царем либеральным. Рассказывали про него анекдоты либерального характера.
Однажды он, еще будучи наследником престола, собственноручно избил камердинера.
– Не погнушался! – радостно сообщали друг другу российские либералы. – Своей собственной ручкой побил…
– Не гнушается простого народа. Не брезгает.
– Одно слово – либерал!..
В другой раз Николай подал руку какому-то земскому деятелю.
Это тоже произвело хорошее впечатление. И все думали:
– Либеральный будет царь.
Но Николай II с первых же дней заявил своим верноподданным:
– Мой отец наказывал вас бичами, а я буду наказывать скорпионами. Я вам покажу кузькину мать и где раки зимуют.
И действительно стал показывать.
В первые дни своего царствования молодой царь заинтересовался университетами.
– Что это за здания? – спросил он однажды министра просвещения.
– Какие здания, ваше величество?
– Вон те, что называются университетами. Что там делают в них?
– Учатся, Ваше благородие, приходят юноши, которых называют студентами.
– Студенты? – заинтересовался царь. – Это зачем же они приходят.
– Я уже имел честь докладывать вашему величеству. Они приходят учиться,
Это неприятно поразило юного монарха, и он тут же отдал приказ – часть студентов отдать в солдаты, часть посадить в тюрьмы.
Студенты стали отстреливаться.
Это была первая война, которую вел Николай II.
Боевое счастье улыбалось ему и, несмотря на потери в министрах, довольно часто выбывавших из строя, Николай одерживал победу за победой над своими противниками.
– У меня палачи, слава Богу, без хлеба не сидят, – хвастался Николай. – А спрос на веревки не уменьшается, а увеличивается.
Потом он объявил войну всем брюнетам своего обширного царства.
– Я блондин, – заявил молодой император, – и я хочу, чтобы в моем царстве все были блондины.
Первое серьезное поражение было нанесено брюнетам в 1901 году в Кишиневе. Потом следовала победа за победой. И в этой войне, как в войне со студентами, Николай II показал недюжинный талант полководца. Из всех битв он неизменно выходил победителем.
Но не так счастлив был Николай в войнах с врагами внешними.
Первой войной с врагом внешним была война с Японией. Началась война вот по какому поводу.
Пришел однажды к царю один из придворных и говорит ему:
– Батюшка-царь! Есть одна русская пословица…
– Какая? – спросил царь.
– Очень мудрая пословица. Говорит она: «что плохо лежит, стало быть, не запрет»…
– Знаю! – сказал царь.
– И еще есть одна пословица, не менее мудрая. Она гласит: «Дурень дает, а умный берет».
– И эту пословицу знаю. К чему речь клонишь?
– А речь клоню я к тому, что на Дальнем Востоке есть отличные леса, чудесные рыбные ловли и вообще много богатства.
– Чьи они?
– Корейское все это и китайское. Прикарманим эти богатства, великий государь!
– Что ж, это можно. Прикарманим.
Царь протянул было уже руку за китайскими и корейскими богатствами, но вдруг вскрикнул:
– Ай! Меня кто-то по руке ударил.
Придворные закричали:
– Ах, макашка проклятый! Это он, япошка. Надо его проучить.
– Проучить! Проучить! – закричал царь. – я ему покажу, как бить царя по рукам. Такой «Кишинев» я им устрою, что долго помнить будут.
Царь объявил Японии войну.
Собрали полки. Царь сделал им смотр, а потом собрал приближенных своих и спросил;
– Кто самый глупый из вас?
– Я! Я! Я! – послышалось со всех сторон.
– Придется бросить жребий! – решил государь, – а то, действительно, трудно решить, кто из вас глупее.
Бросили жребий. Того, кто вынул жребий, царь подозвал к себе и сказал:
– Само небо указало на тебя, как на глупейшего. Дуракам, говорят, счастье. Веди армию в бой!
Он повел.
О бое полководец прислал телеграмму:
«Выяснилось, что во время битвы нужно стрелять из пушек. Таков, по-видимому, обычай. Пришлите пушки».
Царь приказал послать пушки, но ему сказали:
– Нету пушек, великий государь. Мыши их съели.
– А пулеметы?
– Птицы расклевали.
– Пошлите винтовки!
– И винтовок нет. На дождичке лежали и растаяли.
– Что же у нас есть? – спросил государь.
– Иконы есть.
– И отлично. С нами Бог! Пошлите иконы!
Послали несколько поездов с иконами. Увидев, что дело плохо, японцы перешли Ялу, разбили умного полководца и забрали иконы.
– Пошлите еще! – приказал царь. Задрожали от страха японцы, кинулись на Ляоян, раз били вторично умного нашего полководца и завладели вторым транспортом икон.
Николай разозлился и приказал самому хитрому из своих министров, Витте, наказать японцев и сослать их на Сахалин.
– Пусть знают, как воевать со мной! – сказал Николай. – Половина Сахалина будет для моих внутренних врагов, половина для внешних. Попомнят меня.
Так и осталось до последнего дня царствования Николая.
Сахалин был разделен на две части. На одной половине жили внутренние враги, вторую половину заняли враги внешние.
Наказав Японию, царь снова принялся царствовать. Но тут начались какие-то заминки.
Стал как-то собираться народ. Качали головами и стали разговаривать между собой:
– Как будто он того…
– Кто он?
– Да царь-то.
– Что «того»?
– Глуповат как будто…
– И то правда…
– Нужно бы умного взять…
Проведал про то царь и стал принимать меры. Много людей настрелял, а толку мало. Чем больше расстреливает, тем больше собираются и говорят. Однажды к самому дворцу подошли. Натешился тогда вволюшку царь-государь. Велел пушки выкатить, велел пулеметы навести, велел винтовки зарядить. И как грянула пальба, сердце запрыгало в царской груди от восторга.
Когда к вечеру подошел к окну, то удивленно спросил:
– Что за озеро здесь? Ведь тут площадь была.
– Это после вчерашнего дня, – ответили царю.
– Но почему оно красное?
– От крови, государь. Ведь это кровь.
Захлопал в ладоши царь и приказал перевести с Невы на Дворцовую площадь свой «Штандарт».
И больше часа «Штандарт» плавал по дворцовой площади в крови народной…
Царь стоял на палубе и радостно улыбался.
Но после этого случая все больше и больше стал собираться народ. И все больше и больше стали разговаривать между собой.
– Да что, он в самом деле?..
– Не царь, а разбойник…
– По росту хулиган… Одно слово, Ванька Каин.
Придворные сказали царю:
– Нужно бы по губам их помазать чем-нибудь.
– Чем же?
– Да там свободишку какую-нибудь дай им! Самоуправление там какое-то или даже Думу Государственную.
– Не много ли будет?
– Если увидишь, что много, отымешь. В своем добре, государь, ты ведь хозяин. Ты дал, ты и отнял. Твоя воля.
Подумал царь и решил:
– Так и быть. Дам им Думу.
Тут же был написан манифест, в котором писалось: «И признали мы за благо дать вам, дуракам, в знак нашего к вам благоволения Государственную Думу. Только смотрите у меня! Впрочем, можете радоваться».
На подлинном собственной его императорской рукой было начертано: «И благосклонный Николай II».
Так Николай Александрович II стал Божией милостью конституционным монархом.
Жил был в Сибири фартовый мужик Григорий, по фамилии Распутин.
Жил он просто, по-мужицки. Пил водку, буйствовал иногда, лез в драку. Вдруг он стал задумываться. И вдруг решил:
– Буду царем на Руси.
Надел зипун, нахлобучил шапку на уши, взял палку и пошел в Петербург.
Пробрался сначала к царскому камердинеру. Снискал его расположение. Через камердинера к другому лакею пролез – к камергеру. От камергера к фрейлине перебрался. От фрейлины – к самой царице. От царицы – к царю.
Стал скоро Распутин помогать царю. Царь государством правит, а Распутин правит царицей. Потом царица стала править царем. И вышло так: Распутин приказывает царице, царица приказывает царю, а царь приказывает министрам.
Стал Распутин помогать царю не только в семейной жизни, но и в государственной. Приказывал царю объявлять войну, усмирять мятежников. Любил Распутин целовать фрейлин и ходить в баню… В бане он сменял архиереев, назначал министров. По словам очевидцев, Распутин в бане решал самые сложные государственные дела. Происходили такие разговоры:
– Эй, ты, Аннушка, потри меня губкой по спинке! Да кстати не забудь сказать завтра Сане (царице), чтобы назначили Ваньку министром юстиции.
– Послушай, графинюшка, не старайся так, видишь, мыло течет уж очень больно. Да вот что. Про Степку сказала вчера Саньке: что приказал его в товарищи министра произвести? Забыла? Так вот же я тебя веником за это.
Пил Распутин очень много, и водки, и шампанского, и ликеров, но умер от воды. Его нашли в проруби мертвым…
Для верности, прежде чем опустить в воду грешное тело его, всадили несколько пуль в распутинский живот.
Вода не приняла Распутина. С почестями похоронили его в Царском Селе.
Но и земля не приняла его тела.
Вскоре его выкопали из земли и сожгли, а прах развеяли на ветру.
Так поступили с Гришкой Отрепьевым в начале царствования Романовых.
Такая же участь постигла другого Гришку, Гришку Распутина, в конце царствования Романовых.
Тут перо юмориста выпадает из рук. Слишком велико горе, чтобы позволить себе улыбаться… Слишком кровоточащи раны, нанесенные и наносимые еще человечеству. Мимо! мимо!
Тут не до смеха. Туг море крови и океан слез. Мимо! Мимо!
Не до смеха у трупа матери. Не до улыбок, когда стоишь у могилы сына. Мимо!
25 февраля 1917 года прибыл в Петроград с фронта величайший в мире социал-демократ товарищ Голод. Привел он с собой двух братьев своих. Имя первого было – Гнев. Имя второго – Возмущение.
Взяли братья царский трон, подняли и что было мочи встряхнули его.
Слетел с трона царь. Слетела с головы его корона. Полетели за ним все те, что держались за ножки трона.
В марте царь написал свой последний манифест.
«Отрекаюсь, – писал царь, – от престола за себя и за сына. Буду садовником или лошадь куплю, извозничать буду».
И по привычке под, отречением подписал: «И благосклонный Николай».
Жила Русь триста лет с царем в стране и без царя в голове.
Теперь, даст Бог, будет наоборот.
Заживет Русь без царя в стране и с царем в голове…
Вредная раса. Борьба с династиями (Александр Амфитеатров)
I
День начался телеграммой о возобновлении всеобщей забастовки. Весьма вероятно, что в то самое время, как мы здесь – вы слушаете, я читаю, – где-нибудь на Васильевском острову в Петербурге или у Марьиной рощи в Москве, или на Новом Свете в Варшаве сверкают финские ножи, летят вдребезги стекла, льется кровь, пылает пожар, трещат братоубийственные выстрелы гражданской войны. Недавняя победа русской свободы, к сожалению, гораздо более скромная, чем ждали и заслужили своим беспримерным самоотвержением и геройской твердостью ее пассивные бойцы, разбудила свирепым испугом всю бездну ненависти, затаенную в черном аду старого порядка. Побежденные самодержавцы разнуздали насилие, пьянство, разбой, невежество, фанатизм – все темные силы, воспитанные в России под опекою Романова дома, и бросили их, как свои последние, страшные резервы, в то рыцарство духа, которое зовется русскою революцией, которого кровь, льющаяся десятками лет, горит на русском небе мучительно красными зорями близко наступающих свободных дней. Водка, подкуп, попустительство к грабежу, подстрекательство к убийству, бесстыжая провокация – таков активный арсенал Треповых, Нейгардтов, Слепцовых, Роговичей, Богдановичей, смиренных епископов, вроде митрополита Владимира Московского и Никона Чудовского, священников школы Победоносцева и Иоанна Кронштадского, земцов, подобных Гучкову и Шмакову, журналистов типа Грингмута, Берга, Шарапова и иных, иже с ними.
Почва, в которую эти господа бросают свой отравляющий посев, – довольно сложного состава. В числе элементов, объясняющих ее восприимчивость растить и множить кровавые плевелы фанатических буйств, не малую роль играют злобный перепуг и экономическая подозрительность мелкого собственника, промышленника и торговца, которых год революции крепко ударил по карману. Класс этот – маленькая черносотенная буржуазия, – всюду наиболее отсталая политически, косная и консервативная по существу. У нас же в России по искусственным условиям и дурным привычкам своего исторического развития, он особенно нуждается в покровительстве, грубой силы, в системе классового фаворитизма, откровенно согласной и приспособленной измерять жизнь не твердыми нормами непреложного закона, но покладливой зыбкостью произвола – бесконечно продажного по непрестанной государственной недостаче в деньгах и тупо жестокого, не рассуждая властного, по одичанию своему на вековой страже собственного самосохранения.
Этот элемент, выделяемый в черные сотни низшими слоями третьего сословия, которое на Руси и вообще то стоит не ахти как высоко, представляет собой волю невежественную, но сознательную и потому очень постоянную в своей отзывчивости на инициативы самодержавно-бюрократического террора. Собственно говоря, этот класс русского народа – единственный, которому самодержавное правительство имеет основание верить в преданности, обусловленной взаимными выгодами, и, действительно, верит крепко. Доказательство – пресловутая, уже в вечность отошедшая Государственная Дума булыгинского проекта, с дверями, почти запертыми для мыслящих кругов общества, но раскрытыми настежь для Разуваевых, Колупаевых, Финагеичей и Деруновых.
Неистовства черных сотен третьего сословия против освободительных порывов русского общества имеют почти пятидесятилетнюю историю, начиная с петербургских и московских избиений студенчества в 1862 году. В настоящее время эти неистовства дошли до апогея и ужаснули собой весь свет. Я твердо уверен, что русское общество победоносно и даже без особенно напряженного труда сломит внезапную и вероломную атаку дикарей отечественной полуцивилизации. Ведь весь короткий успех их, даже при благосклонном бездействии, а то и при покровительстве и соучастии полиции и войск, объясняется только тем идеализмом, с которым русская революция, веруя в лучшие свойства природы человеческой, пользовалась до сих пор почти исключительно моральными средствами борьбы, поднимая оружие лишь для единичной самозащиты или для единичных же казней того или другого злодея, слишком безжалостно усердствующего па службе кровавой автократии. Опыты и организации массовой самозащиты – совсем молодое, едва лепечущее дело в процессе русской свободы, но пред ними – огромное поле действия, они уже растут и должны расти с каждым днем и часом, потому что они насущно необходимы. Гражданская свобода слагается из реальной совокупности прав, но право не есть реальное право, если оно не располагает силой осуществлять свою идею и парализовать злую деятельность, устремленную против нее.
Второй элемент черных сотен – еще более опасный в острых взрывах буйства, но, к счастью, совершенно лишенный способностей к хронической устойчивости. – выделяют те, вне трудовых условий живущие, подонки городского пролетариата, которых враждебнее всего чуждается именно рабочий пролетариат: хулиганство и босячество, показавшее себя в Одессе, Киеве, Кишиневе, Екатеринославе, Ростове-на-Дону, ничуть не похожим на романтических «бывших людей», которыми так недавно увлекал нас вдохновенный Максим Горький, да, будем надеяться, – и еще не раз увлечет. Очевидно, есть босяк и босяк. И, разумеется, здесь не может быть и речи о сознательном политическом мировозрении: под знамена самодержавия эту праздную голытьбу, или, выражаясь юридическим языком XVII века, «шлющейся народ и прочие сволочные люди», приводят патриотические полтинники, щедро рассыпаемые по притонам портов, толкучек, Хитровых рынков и Сенных площадей. Полтинники, выпивка, погромные и грабежные перспективы, одичалая бесшабашность и глубокое нравственное безразличие, с кем жить и кого бить. Это – кровавая поденщина, своего рода Валленштейнов лагерь, или Тушинский стан. До тех пор, покуда он таков, как застал его наш век, в рубище, опорках, без крова, без семьи, без выхода в будущее, на дне ночлежки, с полубутылкой казенной водки вместо обеда и жаждой опохмелиться вместо совести, – до тех пор мы не можем, да и не имеем права ожидать от него ничего доброго.
Нельзя жать там, где не сеяно. «Велика сила – шлющийся народ!» – говорил ловкий демагог Смутного времени, выборный царь Василий Иванович Шуйский. Но русское общество слишком поздно открыло на дне своем эту «великую силу» и не успело переместить ее на устои своей освободительной работы. Революция застала «шлющийся народ» в тревожном и бродящем состоянии той стихийной, туманной, бессмысленной силы, которую вызывал Сатана в «Дон Жуане» Толстого.
Смотрите: ревности полна,
Уже дрожит и зыблется она,
Все виды принимать и образы готова.
Терпенье, бабушка!
Жди знака или слова,
Потом уже не знай ни страха, ни любви.
Свершай, что велено, без мысли, без пощады,
И, воплотившись раз, топчи, круши преграды —
И самое себя в усердье раздави!
Год тому назад, в этот самый месяц, я изучал в Сицилии тамошнюю мафию и рикотту: битовые группы, аналогичные хулиганским слоям русских черных сотен. В эпоху освободительной войны они три раза переходили от Гарибальди к Бурбонам и обратно и, на какой бы стороне ни дрались, одинаково изумляли своей беспредметной яростью. Вероятно, ряд подобных же волшебных изменений милого лица явит масса «шлющегося народа» и в предстоящих грозных событиях, которые астрологи русской свободы довольно единодушно предсказывают на январь, а, впрочем, чтобы пророчествовать о них, не надо быть и астрологом. Пора, господа, перестать обманывать себя идеологическими надеждами, революцией по разуму, пассивно протестующая наглядность которой подарит, мол, русской свободе победы без насилия, добытые построением логических общественных силлогизмов, хотя бы даже и таких массовых и выразительных, как недавняя самоотверженная забастовка, грандиозным единством своим изумившая весь мир.
И, все-таки, как ни ясно звучал этот повелительный силлогизм, среди людей, которым он угрожал, он был либо вовсе не понят, либо понят лишь наполовину. Витте, как человек практической сметки, понял наполовину, но, как узкий бюрократ и политик без совести, вывел лишь то заключение, что революции надо как-нибудь надуть, – и надул бы, да сорвалось; Треповы, Нейгардты, Слепцовы ничего не поняли и вывели заключение, что надо резать, – и резали. Нельзя скрывать от себя, что революция входит в тот фазис, которого она всегда старалась и уповала избежать, но не удалось, – в фазис гражданской войны. Пора назвать настоящим именем все эти погромы, беспорядки, избиения, драки и походы черных сотен, Варфоломеевские дни и ночи, с систематическими бойнями еврейства и образованных классов общества. Мы вступили в стихийный период гражданских войн, которых будет не одна, и потянутся они долго. Это хорошо сознает, хотя не называет дело по имени, и та самоотверженная молодежь, которая теперь волною устремляется из заграницы назад в Россию, с совершенно определенной целью – защищать дело свободы от насилия черных сотен вооруженной рукою, и как жертвователи, которые покрывают своими именами подписные листы.
В России кипит гражданская война. Революции не придется взять эту вину в свою совесть. Она истратила все убеждения, слова и факты, чтобы добиться от старого режима перестройки обветшалого государства путем мирным. Тысячи людей пожертвовали своею кровью, надеясь ей выкупить свободу без кровопускания из масс. Не революция начала гражданскую войну: ее начало самодержавие, ее открыли Треповы, Лейгардты; Владимиры, Никоны, Шмаковы. Крушеваны, Шараповы, Берги открыли изменой, предательством, резней безоружных, кровавыми банями и Варфоломеевскими ночами.
События последних русских недель ужасны, но унывать пред ними не следует. Наряду с ужасами внешней жестокости, все эти звери повсеместно обнаружили поразительную и глубоко знаменательную внутреннюю слабость. Самая крайность их безобразий показывает, что они напряглись из последних средств. У них нет армии, и они должны были схватиться за орду, пролетевшую по России смерчами и ураганом. Но пролетевшие смерчи и ураганы сломали, исковеркали, испортили много, а что же они переменили? Кого они победили? Отняла ли эта проклятая буря у русской революции хоть вершок ее общей победы? Привела ли она хоть кого-нибудь к примирение с старым режимом? Заставила ли она хоть одну общественную группу отказаться от идеалов свободы? Россия завалена трупами, воющими об отмщении, но над трупами твердо встают новые живые бойцы – и число их все больше, и знамена их ярче, и голоса все грознее, и руки их ищут оружия. Никто не испуган, и все озлоблены. Никто не ждет милостей, все хотят права, все ненавидят, все жаждут борьбы, все живут страстной надеждой, что
Близок судный день расплаты,
Когда судьями будем мы!
Из русских городов ежедневно приходят вести о живой организации народной самозащиты. Еще немного терпения, еще немного усилий, еще немного жертв, – и орде черных сотен противостанут стройный силы революционной милиции, о которую эти орды и разобьются, по всей вероятности, даже без сражений. Ведь всякая орда удала только, покуда она чувствует за собою абсолютную силу и не встречает органического сопротивления. Да и вообще, городская орда, может быть, и бушует еще в России, но на нее, как контрреволюционную силу, расчеты правительства истощаются: недаром же господин Витте должен был убрать в отставку наиболее энергических атаманов в губернаторских мундирах! Нельзя ведь уж слишком-то доверять орде. Нельзя забывать, что «дрожит и зыблется она, все виды принимать и образы готова»! Почти все погромы орды совершаются в таком порядке, что самодержавие сперва бросает черные сотни на революционные элементы, а затем должно осыпать своими пулями те же самые черные сотни, чтобы спасти от опасности собственных учреждений. Забыты ли в черных сотнях эти финальные пули? Не думаю. Я повторяю без всякого оптимизма: от черносотенных орд надо ждать еще многих бед для дела свободы, но – злой дух, разнузданный колдуном, чтобы терзать его врагов, рано или поздно бросается на самого заклинателя. Для этого ему надо лишь в колдуне своем разочароваться.
Не следует представлять себе противника хуже, чем он есть. Нет никакого сомнения, что и в черных сотнях, как ни принижен, в общем, их умственный и в особенности их нравственный уровень, участвуют не все люди корыстолюбия, водки, бахвальства, тираны по призванию и разбойники для разбоя. Необходимо допустить и признать за факт существование огромного числа людей, которых поставил под знамя реакционного бунта совершенно искренний фанатизм к трем вековым обманам, на знамени начертанным: «самодержавие, православие, народность». Истрепанное и с глубоко надрубленным древком, знамя это окружено дикими суевериями, взращенными на почве религиозных, расовых, национальных, сословных и образовательных предрассудков. Его стражи – закоренелое политическое бессмыслие, рабское воспитание, природное и искусственное невежество.
Между искренними людьми, бессознательно или полусознательно пятнающими свою совесть в злодеяниях черных сотен, и обманным знаменем, которому они приносят свои бессмысленно свирепые гекатомбы, густо толпятся призраки, разогнать которые даже оружие не в силах будет без опоры на живое доказательство словом и фактом. Черные сотни перестанут быть черными только тогда, когда их выбелит образование и конкретное сознание новой социальности, с конкретным же отрицанием лжи старого порядка.
Тысячи людей судорожно держатся за предания самодержавия, как за обломки храма, – докажите им неотразимыми фактами, что это обломки совсем не храма, но дома терпимости, и эти тысячи людей отойдут от них с омерзением. Собственно говоря, из трех девизов самодержавного знамени настоящий – только один первый: самодержавие. Православие и народность – лишь маски, в которые оно облекается для удобнейшего наполнения своих программ. Нечего и говорить, что срывать эти маски всюду, где они показывают свои лицемерные гримасы, – первая обязанность каждого, кому дорога свобода России. Материалистические учения, протестантский рационализм, штунд и Лев Толстой достаточно издырявили первую маску. Православие стало сквозить такими откровенными прорехами, что самодержавие само сдает его понемножку в архив за ненадобностью. Сперва его авторитетом поступились, за приличную сумму, для раскольников, а потом польстили веку обещаниями общей веротерпимости – настолько, что даже спустили с синода символически флаг К.П. Победоносцева. Прочнее держится маска народности. Тысячи людей, глубоко недовольных и возмущенных правлениями последних Романовых, сохраняют еще, однако, рабскую преданность их дому, в котором они видят охрану и символ русской народности.
