Текст книги "Пуле переводчик не нужен"

Автор книги: Борис Кудаев

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Custos morum (лат.).

На страже манер.

Капитан Нинель Петровна Бондарева.

Оперативный сотрудник КГБ.

Сивцев Вражек, Москва

Она прагматик. Знает, что теперь, когда свекор поселился в доме неподалеку от Консульского управления МИДа (ну почему не подальше, в одном из «спальных районов»?), он уже не опасен. Она пеклась о карьере мужа не меньше, чем он сам, и всю жизнь опасалась каких‑либо неожиданностей от свекра и его беспокойной службы больше, чем боялись ужасных экзотических болезней Юго-Восточной Азии родители мужа. Она не могла развестись с Вилом по служебным причинам, которые даже в мыслях старалась не вспоминать, а вот от какого-либо скандала с контрабандой ни один пограничник не застрахован. Да и младший братик Вила, капитан Ким Бондарев, непутевый офицер-строитель, в свое время принес им массу неприятностей. Отец был помешан на политических именах: старшего сына назвал Вил – Владимир Ильич Ленин, младшего – Ким – Коммунистический интернационал молодежи, дочку нарек Милена – Маркс и Ленин и клялся, что если бы родился еще один сын, то назвал бы его Мэлор (Маркс, Энгельс, Ленин, Октябрьская революция – как звали знаменитого обозревателя «Известий» Мэлора Стуруа).

Ким, несмотря на интернациональное имя, смертным боем бил безответных «чурок» в своем стройбате, расположенном на плоской горе близ селения Аушигер в Кабардино-Балкарии, и был уже судим офицерским судом чести. Год после этого он держал кулаки в карманах, но однажды опять не удержался – пьяный, он в кровь разбил лицо одному из двух близнецов-эстонцев. Эстонцы – не казахи, терпеть не стали, убежали из военного городка в Нальчик и явились в военную прокуратуру… На Кима завели уголовное дело. Пришлось Нинель обращаться к своему высокому руководству, чтобы замять неприятное дело. Брат – не отец, но если бы он был осужден трибуналом за уголовное преступление, на репутации Вила появилось бы солидное пятно. «Имели ли Вы или Ваши родственники судимость?» После положительного ответа на этот вопрос анкету можно дальше не заполнять. Найдется много других, у которых везде нет, не был, не привлекался… А у Вила их было много – соперников способных и «перспективных». Да и как им не быть, если Бондаревы уже вышли на финишную прямую – скоро посол Рафик Нишанов даст прощальный прием в Тегеране. На визитках, которые он разошлет, будут буквы Р. Р. С. – pour prendre conge – «в связи с предстоящим отъездом». И хотя Магомедов обещал помочь советнику-посланнику стать Чрезвычайным и Полномочным, не все зависит даже от заместителя министра. У других претендентов тоже есть покровители. Нинель усмехнулась, вспомнив старый анекдот. Сын-курсант спрашивает генерала: «А генералом я когда‑нибудь стану, отец?» – «Служи, сынок, поможем!» – «А маршалом?» – «Ну, нет, сынок… У маршалов свои дети есть!» Вилу нужна помощь. Совсем как тогда, в молодости…

Приближался выпуск. Курсанты последнего курса ВИИЯ как‑то посуровели, не слышно стало обычных грубоватых шуточек. Никто не меряется силой на переменах. Холодные глаза, вежливые фразы. Все впервые ясно осознали, что негласный девиз института – «Нам чужое горе по фигу» – относится не только к разноцветным жертвам бесконечных «локальных» войн и природных катаклизмов по всему белу свету, куда посылает Родина воспитанников ВИИЯ. (Это не эгоизм, возведенный в принцип. Если всерьез переживать за всех, кому приходится оказывать помощь, не выдержит либо сердце, либо рассудок). Но, оказывается, это «по фигу» относится и к тебе, и к твоему товарищу лично. Он донесет на тебя, если ты расскажешь тот анекдот про Никиту Сергеевича, который был бы принят на ура годом раньше. И шутливые картонные карточки с загадочной аббревиатурой ВСИГ, которые в комнатах выпускников, уже побывавших в загранкомандировке, гордо выставлялись раньше по вечерам на тумбочку, исчезли. На вопросы начальника курса подполковника Кузина раньше курсанты отвечали, преданно смотря ему в глаза: «Товарищ подполковник, это сокращение – напоминание о самом трудном экзамене – «Вооруженные силы иностранных государств», ведь сколько всего надо запомнить! И организацию частей и соединений, и вооружение, и тактико-технические данные. А эмблемы их дивизий, полков и эскадрилий? Ужас!» Кузин довольно кивает головой – курсанты озабочены учебой, порядок! Он выходит из спального помещения, и вслед ему раздается довольное ржание. Сокращение ВСИГ – своеобразный протест против подхалимского отношения к иностранцам здесь, на родине. После первой загранкомандировки табличка на тумбочке – это принадлежность к клубу избранных, принявших боевое крещение и убедившихся воочию, что «все иностранцы – говно». ВСИГ!

Но… все это в прошлом. Теперь никто не посмеет усомниться вслух, что основная движущая сила в их молодых сердцах – стремление оказать братскую интернациональную помощь всем народам, борющимся за независимость. Все стали подчеркнуто преданными делу КПСС, подчеркнуто желающими выполнить хоть какое‑нибудь партийное или комсомольское поручение. Все ждут «покупателей». Скоро появятся в коридорах красных казарм на Танковом проезде товарищи в серых немецких и чешских костюмах с цепкими глазами в тон костюму и в не по‑штатски начищенных полуботинках. Это КГБ. Или вальяжные офицеры из Главного разведывательного управления, ГРУ, которому, собственно, и принадлежит институт. Принадлежит‑то он принадлежит, но… выпускников много, и далеко не всем одна дорога. Кто‑то будет отобран ими для «Консерватории» – Военно-дипломатической академии, чтобы потом стать сотрудниками военных атташатов в сотне посольств, раскиданных по всему свету. Другие поедут по военным округам – служить в частях Особого назначения (ОСНАЗ) – радиоразведке ГРУ. Ну а третьи пополнят ряды легендарного спецназа ГРУ – эти парни должны быть лучшими в языке и физподготовке и худшими с точки зрения наличия важных родственников. А еще лучше – сиротами. Нелегалы. Они легендарны, так как умирают молодыми. Бывают дерзкие разведчики. Бывают старые разведчики. Но не бывает дерзких старых разведчиков… Можно еще стать просто военным переводчиком и на свой страх и риск попытаться достичь чего‑либо в этой жизни. Потолок – начальник бюро переводов в военном учебном заведении или издательстве. Подполковник. «Напряга» меньше. И все шансы состариться где‑нибудь в хорошем южном городе. Выбирай. А потом постарайся сделать так, чтобы выбрали тебя.

Лейтенанта Бондарева Вила Федоровича не выбрали бы. Ему обязательно припомнили бы на аттестационной комиссии некстати рассказанный анекдот. В то время в ООН работали помощниками Постоянного представителя Логинов, Строганов и Путятин. Произнесенные с американским южным прононсом – твенгом – их фамилии звучали как «Long enough. Strong enough. Put it in». Получался скабрезный каламбур[1]1
   Достаточно длинный. Достаточно крепкий. Вводи.


[Закрыть]. Но рассказал его Вил не в той компании. Как говорят американцы: «Wrong time, wrong place»[2]2
   Не к месту и не вовремя.


[Закрыть]. Но его все‑таки выбрали. Не потому, что он был офицером в третьем поколении и хорошо знал английский и фарси, а потому что она, Нинель, сотрудник КГБ, вынужденная работать медсестрой в институте-инкубаторе ГРУ, смогла привлечь внимание умного, симпатичного, но желторотого выпускника и женить его на себе.

Какие от жены секреты! Пусть теперь двигается по служебной лестнице молодой разведчик. Негласная помощь КГБ ему обеспечена. Нет, не из любви к ГРУ, боже упаси. Просто очень удобно людям с Лубянки знать «изнутри», что интересует сейчас «коллег» с Полежаевской, а что им уже известно.

Это родина у нас одна, а табачок‑то врозь!

Нинель вздохнула. Теперь эта помощь уже не придет, как приходила раньше, при каждом назначении мужа на очередную должность. Для КГБ, как и для ГРУ, посол – потерянный человек. Он слишком на виду, чтобы заниматься вербовкой, сбором или передачей информации.

Его Превосходительство…

H. E.

His Excellency —

Его Превосходительство.

(официальное письменное обращение к послу)

Чрезвычайный и Полномочный Посол.

Дели. Резиденция посла

Николай Михайлович поморщился, как от зубной боли: Константин, его помощник, второй раз за последние сутки упоминал о просьбе (читай – приказе) заместителя министра иностранных дел Магомедова оказать нажим на министра обороны Индии, чтобы побудить его просить премьер-министра одобрить закупки нового вооружения. Об этом говорили с ним недавно и Вил Бондарев, и генерал Беленко, советник по военно-технической помощи (читай – по торговле оружием). Если аппетиты у сухопутчиков были еще приемлемыми – закупка крупной партии стрелкового вооружения, нескольких десятков артиллерийских установок «Град» – младших сестренок легендарной «катюши» – и полусотни плавающих танков укладывались в несколько десятков миллионов долларов, то закупка новых ракетных катеров, нескольких десятков ракет морского базирования и технической базы для их обслуживания – это уже сотни миллионов долларов, миллиарды рупий. А Авиапром вообще хочет продать новый, с иголочки, завод по производству «МиГов». А министр считает, что всего этого можно избежать, по крайней мере, можно отложить эти расходы на несколько лет, если не ввязываться в очередную войну с Пакистаном или стычку с Китаем по поводу захвата участка горной территории на границе с Непалом. Как трудно стало служить на ответственных государственных постах! Даже выполнять обязанности посла, которые раньше казались ему такими простыми – ведь послу не надо принимать самому никаких важных решений – слава богу, телетайп исправно стучит ночи напролет… Зия расшифрует на своей колдовской технике бесконечные столбцы цифр, и они сложатся в слова, которые надо произнести, в меморандумы и ноты, которые надо подписать. Трудно… Нет, не потому, конечно, что он постарел! Просто раньше все было просто – надо было только исполнять волю первого лица, а она была отлита в краткие, четкие и недвусмысленные указания Андрея Андреевича Громыко. А теперь… Советник Медвяник и его организация на Лубянке, генерал Попов и его беспокойные сотрудники с Полежаевской, секретарь парткома Ивашкин с его загранотделом ЦК на Старой площади, министр обороны, министр «среднего машиностроения» (надо ж такой термин придумать для оборонки!)… Да и другие министры… И у каждого – «кремлевская вертушка», штат шифровальщиков и неуемное желание всунуть хоть пальчик в кормушку заграничных военных поставок – ведь сразу открываются огромные возможности: ездить с визитами за рубеж, принимать делегации, подписывать протоколы о намерениях, соглашения и договоры, а потом и контракты, в которых проставлены миллионные суммы. А значит – будут щедрые подарки и от производителей, и от покупателей. Раздолье!

Вот и шлют депеши… «Совпослу. Срочно. Секретно». «А мне‑то они зачем нужны? Вот дождусь Игоря в декабре – сын все отпуска проводит там, где служит отец, чтобы провести вместе побольше времени. Сначала молодому человеку было просто интересно, а после смерти матери он, по‑видимому, как‑то остро осознал, что родители смертны, что мне уже скоро семьдесят… Игорь ничего не говорит, но какая‑то особая нежность, раньше проявлявшаяся к матери, теперь сквозит в отношении к отцу. В этом году он приедет со своим другом, Мэлором Стуруа, спецкором «Известий». Они оба учились в МГИМО. Поедем в Симлу, где когда‑то была резиденция вице-короля Индии, половим форельку, отдохнем… А потом, ближе к Новому году, полечу в Москву, подлечусь в Кремлевке, потом задержусь на месяц для «консультаций» в МИДе, навещу старых друзей в Москве и во Владивостоке, где когда‑то был первым секретарем крайкома. Вот это было время… Не форель ловили, а лосося. Да, возраст…»

Как исподволь подкрадывается старость: у других перемены видишь, а у себя не замечаешь… Клемент Ефремович Ворошилов рассказывал под большим секретом, как однажды на заседании политбюро, когда Берия предложил подвергнуть репрессиям отца Мэлора, Георгия Стуруа, за его мемуары, в которых он хорошо отзывался о Троцком, Сталин сказал: «Чего его репрессировать? Освободить надо от должности Председателя Верховного Совета Грузинской ССР, и все. Выжил из ума старик!» Все изумились, но промолчали – Стуруа был на четыре года моложе Сталина! Сохранился он, правда, не так, как его друг и соратник Анастас Микоян, но стариком точно не выглядел. Забавно, Мэлор любит рассказывать о том, что его отца с Микояном не расстреляли в числе 26 бакинских комиссаров потому, что Георгий Стуруа устроил побег, а к нему присоединился Анастас. А Микоян и не думал бежать. Побега не было вообще. Не расстреляли их англичане просто потому, что из списка стоявших на довольствии в тюрьме их исключили – в связи с болезнью они были переведены в изолятор. А список попал в руки оккупационных властей, и 26 комиссаров были расстреляны… Игорь как‑то рассказал анекдот, который имел хождение в МГИМО: «А про Микояна оккупантам было указание: в 27‑го не стрелять!» Игорь и Мэлор вообще большие любители анекдотов. Хорошо, что отцы – члены ЦК, можно себе позволить острое словцо. Про Мэлора, кстати, Игорь тоже рассказывал анекдот. Молодой обозреватель «Известий» одним из первых в Москве приобрел за границей спортивный автомобиль. Это был длинный красный «Додж», и так как у Мэлора не было гаража, то стоял он все время у редакции «Известий». Мыть он его не любил, да и некогда было. Вот и появилась в Москве забавная загадка: «Длинный, красный, грязный и всегда стоит. Что это? Нет, неправильно – это автомобиль Стуруа!»

Николай Михайлович привычно кивал головой, слушая ровный поток речи Константина, продолжая думать о своем. Пусть себе читает. Он потом все это прочтет, уже в «сгущенном» варианте, без воды, в записке незаменимого Вила Федоровича. Зная, как не любит принимать решения его шеф, тот каждый день готовил ему «выжимку» из важнейших телеграмм и писем, прибывавших на имя посла, и (только для облегчения работы посла, конечно!) снабжал их «рыбой» – готовыми заготовками ответов.

Пеков вздохнул: «Вил спит и видит себя в расшитом по воротнику и рукавам золотыми дубовыми листьями посольском мундире – военное прошлое дает о себе знать! Он созрел для самостоятельной работы, нет слов, но надо как‑нибудь попридержать его до того времени, пока «доброжелатели» в высотном здании на Смоленской площади не проводят меня «на заслуженный отдых». А то без него будет трудно… Молодежь рвется к власти. Нас, «мастодонтов», стараются даже не пускать в столицу. Где это видано, чтобы послы меняли страны, не отсиживая в центральном аппарате хотя бы по году? Ведь я за рубежом уже с 56‑го года… 16 лет подряд! Семь лет в Алжире, четыре года в Иране, вот уже пять лет в Индии. А уйдет Андрей Андреевич? Что будет, представляю! И среднее‑то поколение уже натворило невесть что… Чего стоят эти решения о расширении МИДа с размещением отделов, курирующих новые, недавно освободившиеся страны, не в специальном здании, а над знаменитым гастрономом на Смоленской площади и над большой аптекой в начале Сивцева Вражка? Смех, да и только! Разве Сталин позволил бы, чтобы святая святых советской дипломатии – департаменты МИДа размещались над магазинами или аптеками. Противно даже вспоминать названия, которые молодые дипломаты дали этим филиалам – «гастромид» и «аптекомид»? Тьфу! Сталин бы…» Николай Михайлович глянул на продолжавшего «жужжать» Константина и вновь окунулся в воспоминания…

Его, молодого партийного работника ЦК, бывшего секретаря парткома, а затем директора московской шелкоткацкой фабрики, неожиданно для всех вдруг избрали первым секретарем Приморского краевого комитета партии. Назначили – будет вернее. А еще вернее – назначил. Он назначил. Неожиданно для всех, но не для самого Пекова. Этому предшествовала долгая беседа с самим.

Иосиф Виссарионович обратил внимание на молодого, небольшого роста парторга, выступавшего на московской партийной конференции. В бойких и не скупящихся на славословия в адрес «великого вождя и учителя» ораторах недостатка не было. Но этот не походил на остальных. Несмотря на молодость, его манера говорить была чрезвычайно подкупающей. Есть люди, которые и банальные фразы умеют произнести так, что они кажутся откровением. То повышающийся, то понижающийся тон, верные, искренние интонации, точно выдержанные паузы и скупые жесты проникали в подсознание. Так умеют говорить прирожденные ораторы или люди, изучавшие искусство воздействия на людей – священники, опытные политики-трибуны, шарлатаны. Когда сидевший рядом Серго Орджоникидзе, рассчитывая на похвалу, спросил шепотом: «Ну как, Коба, что скажешь – умеем мы воспитывать людей в промышленности? Ведь ему только 30 лет, совсем недавно – просто секретарь парткома шелкоткацкой фабрики!» – последовал неожиданный ответ: «Правильно я вам говорил, и тебе, и Климу – вы, кроме себя, никого не видите, а если видите – до себя не поднимаете. Привыкли к роли «легендарных героев»!.. Кадры надо не только выращивать, но и вовремя давать им перспективу! Приведи его с собой ко мне в Кремль в субботу вечером».

Так Николай Михайлович неожиданно для себя оказался за столом, накрытым в кремлевской квартире Сталина – в «Углу», как ее называли посвященные за угловое расположение в здании Кремлевского дворца.

In omnia paratus (лат.).

Готовый ко всему.

Переводчик. Египет. Каир-Вест

Начальники вещевой и продовольственной службы разведывательной эскадрильи, с которой я прилетел на аэродром Каир-Вест во время второй арабо-израильской войны в 1968 году, привыкшие к строгой проверке своей финансовой отчетности, очень удивились, узнав, что любой торговец в Каире даст тебе любой счет на самом солидном бланке – только покупай его товар! Рынок! Сразу «резко возросла опасность бактериального заражения личного состава». Антисептики, детергенты, репелленты, дезинфектанты и дезодоранты знаменитых фирм и названий «закупались» и списывались в огромных количествах. И полетели в Москву кипы разных квитанций и счетов, а затем и подарки в Управление тыла Вооруженных сил – старинное здание сразу за ГУМом на спуске к гостинице «Россия». Надо ведь думать и о том времени, когда кончится эта тихая и непонятная война! Куда тебя назначат после заграничной командировки, и когда ты поедешь в следующую, зависит от твоего «направленца» в одном из Главных управлений Генерального штаба. В Главном управлении, занимающемся международными контактами Министерства обороны, осознали эти простые истины раньше других. Полковник Добронравов, занимавшийся переводчиками, понимал, что офицеры его отдела не зря подходят к нему с «косящими от постоянного вранья глазами», как писал Михаил Булгаков. У них всегда были наготове вполне правдоподобные объяснения – почему одного переводчика после Багдада надо послать на два года в Одессу и вновь готовить к загранкомандировке в Дели, а другого после Вьетнама необходимо послать на ракетный полигон в пески под Красноводском и считать более к загранработе непригодным.

Все было просто до гениального. В здания Генерального штаба на улице маршала Шапошникова входить с портфелями и свертками запрещалось. Поэтому в гардеробной, кроме обычных вешалок, стоял большой, во всю стену, шкаф с нумерованными ячейками. Получив два металлических номерка – один с вешалки, а другой – с номером ячейки, куда вы поставили новенький кейс с японским магнитофоном и другими мелкими подарками, поднимаетесь к своему «направленцу». Так как все знали, что комнаты Генштаба прослушиваются, но не просматриваются, вы, поздоровавшись с человеком, от которого зависело ваше дальнейшее назначение и возможность следующего выезда в «хорошую» страну, произносили что‑нибудь вроде: «А вам привет и наилучшие пожелания от Александра Сергеевича!» – и клали на стол номерок от ячейки. «Направленец», разглядывая ваше личное дело, прятал номерок в карман и бубнил что‑то вроде: «Начальника сегодня нет, он на совещании, поезжайте к себе в гостиницу, отдохните пару дней с дальней дороги, а в четверг для вас будет заказан пропуск». Понимать это надо было так: «Черт тебя знает, что ты там насовал в этот портфель или сверток. Вот буду сегодня идти домой, протяну свой номерок и твой гардеробщику. Дома открою «дипломат» и посмотрю твои подарки. Разделю – что себе, а что начальнику… Вот тогда, то есть завтра, с начальником и определим – посылать тебя служить в хороший город – Киев, Краснодар, Одессу, Ригу или к черту на кулички – в Забайкалье, под Читу. Решим, ставить ли твое личное дело в очередь на новое оформление за границу. Да ведь и заграница бывает разная. Кого в Монголию, а кого в Египет. Сертификаты бесполосные или с желтой полосой для приобретения товаров в закрытых валютных магазинах «Березка» дают только в капиталистических странах». Вот как много значило всего лишь одно предложение, сказанное офицером Генерального штаба! А в четверг, если все в порядке и ты не поскупился, тебя ждут на выбор пара должностей в хороших гарнизонах и заветная фраза: «Поезжайте, послужите, а мы с Виктором Георгиевичем через год начнем вас оформлять… Ведь в Каире вам неплохо было?» Мне было неплохо в Каире. Неплохо мне было и в Дели, и в Карачи, и в Читтагонге, и в Александрии, и в Бомбее, и в Будапеште. Мне всегда было неплохо, потому что я вырос на Кавказе и умел обходиться с этими людьми, у которых от жадности сводило скулы и косили глаза… Мне было плохо только от того, что из‑за них мне каждый раз приходилось начинать все сначала. Я не был москвичом, у меня не было «волосатой» руки в Главном управлении кадров на Беговой, и поэтому в аппарат главного военного советника, в посольство, я попадал работать только через полгода, а то и через год работы в новой стране, доказав, на что я гожусь. И в каждой новой стране приходилось доказывать снова. Будь готов! Всегда готов…

В Каире мне было действительно хорошо. После двух месяцев, проведенных на аэродроме Каир-Вест, мы переехали в столицу и разместились в комфортабельных квартирах в двух многоэтажных, но удобных домах около Великих пирамид в Гизе. Чуть слева и напротив нас располагался фешенебельный Стрелковый клуб, построенный специально для международных стрелковых соревнований. Шла война, стрельбой занимались всерьез в других местах – соревнования проходили редко и клуб пустовал. При клубе были теннисный корт и плавательный бассейн. Если повернуть направо – попадаешь через сто метров на знаменитую Шария Аль Ахрам – улицу Пирамид. Арабы понимали, что эти огромные сооружения – культовые, но так как они были явно языческие, их назвали Харам – запретные, греховные. С артиклем множественного числа это произносится Аль Ахрам. По-арабски – пирамиды. Одним своим концом эта прямая, как стрела, улица упирается в пирамиды, а другим – в мост через Нил. Вся ее многокилометровая длина состоит из ночных клубов, дневных кафе и десятков особняков, где, как это ни странно, проживают совершенно одинаковые семьи. Состоят они из «тетушки» и трех «племянниц». Племянницы всегда в том возрасте, когда про девушку или молодую женщину говорят, что она «на выданье», уже с небольшой натяжкой. Они, по‑видимому, все были от разных сестер и братьев «тетушки», так как в основном составляли, по совершенно случайному совпадению, удачное трио – брюнетка, блондинка и рыженькая. Молодые и не очень молодые люди, посещавшие эти дома, были, наверное, женихами этих замечательных молодых особ. Участковые полицейские хорошо знали всех «племянниц» и, несмотря на их быструю сменяемость, никогда не выражали никакого удивления – ни их числу, ни их явному невезению в матримониальных делах. Племянницы никогда не выходили замуж. После бурной карьеры в Северной или Центральной Европе (с 17 до 22 лет), они появлялись в Афинах или Лиссабоне (в 23–26), в Каире или Стамбуле (в 27–30). А в тридцать пять лет, уставшие и разочарованные, они либо становились «тетушками» (знать бы наперед, что деньги надо было копить, а не тратить их на смазливых бойфрендов!), либо проваливались, с короткими остановками в Алжире, Хартуме или Рабате, в глубины черной Африки. Там их не воспринимали как соблазнительных женщин. Там они играли почти политическую роль. Их покупали за то, что они – белые. Приятно ведь негру купить себе на пару часов покорную белую женщину. Расизм бывает разный…

Но если не заходить ни в кафе, ни к «тетушкам», не полениться и пройти еще полкилометра от этой улицы на площадку перед Сфинксом, то попадешь в ресторан «Сахара-сити». На открытой площадке, прямо перед ликом древнего Сфинкса, стоят столики и кресла. Публика наслаждается прохладительными напитками и рассматривает долину Великих пирамид. Великими называются только три пирамиды Гизы – Хеопса, Хефрена и Микерина. Тихая музыка, настоящий лимонад, приготовленный из тростникового сахара, кубиков льда и маленьких тонкокорых лимонов лайма, в большом ресторанном миксере… Зной… Но вечером все меняется. Вечером – представление «Сон э люмьер» («Звук и свет»). Утренние каирские газеты сообщают расписание представлений на неделю вперед. В воскресенье – представление на английском, во вторник – на немецком, в среду – на испанском, в четверг – на итальянском, в пятницу, конечно, на арабском (выходной день мусульман!), в субботу – на французском. Резко темнеет, как всегда в тропиках, и, подсвеченное спрятанными прожекторами, на вас надвигается изуродованное пушечными выстрелами Наполеона лицо Сфинкса. Голосом лучших дикторов Европы он рассказывает свою историю, а затем, под тоскливую мелодию песни рабов, вещает каждая пирамида. Они, пирамиды, подсвечиваются сзади, и в темноте сиреневого бархата тропической ночи их черные силуэты заполняют небо. В конце представления Сфинкс, плохо разбираясь в национальной принадлежности своих зрителей, бросает нам обвинение: «Один из вас, ничтожных, изуродовал мое лицо. Но вот уже пять тысяч лет я вижу каждый рассвет над Нилом. И когда еще через несколько тысяч лет вас никого не будет на Земле, я все так же буду наблюдать восход светила над священной рекой».

Его патетические упреки и мрачные пророчества недолго печалили нас. На свою беду, владелец ресторана зарегистрировал его по определенным условиям, которые не мог изменить, пока была в силе его лицензия. Оплата зависела не от количества выпитого, а от его типа. На передних столиках, самых лучших, подавали шотландское виски, французские коньяк и вина и брали по пять египетских фунтов с человека. На других столиках подавали японское виски «Сантори» или американское «Джек Дэниэлс» по четыре фунта, местный бренди или замечательные египетские вина: красное – «Омар Хайям» и белое – «Клеопатра» – по три фунта. Для посетителей попроще подавалось пиво. За два фунта. Сколько бы ты ни выпил. На всех столиках стояли тарелочки с орешками кешью и местными пикулями – турши. Расчет хозяина был основан на том, что нормальный человек не может выпить более ста пятидесяти или, редко, двухсот граммов крепких напитков, или бутылки полусухого вина, или двух больших бутылок египетского пива «Стелла». За это количество он и брал сразу плату при посадке гостей за стол. Официант приносил вам новый стакан, как только ваш пустел.

Господи, как ошибся хозяин «Сахара-сити»! Каждый день в полет уходило два экипажа наших бомбардировщиков. Они возвращались, обедали, ждали проявки пленок и расшифровки записей электронной разведки и шли на разбор полетов. Поужинав, падали в постель – день начался в четыре часа утра и был нелегок. Но на другой день – свободные люди! Ведь лететь только послезавтра! Завтра нас поместят с утра в профилакторий, где мы будем вести себя примерно, пить только чай и соки, писать письма домой и играть только в шашки и шахматы. А сегодня мы отдохнули, пообедали, сыграли до ужина в преферанс (у летчиков-бомбардировщиков невообразимая усидчивость, и «пуля» продолжается часов шесть, как и полет «Ту-16») и поужинали в греческой таверне. Вопрос, как провести наступающий вечер (и ночь), не возникал. «Как белые люди!» То есть в «Сахара-сити», на площадке перед изуродованным ликом вечного Сфинкса. Два экипажа – четырнадцать человек. Заплатив по три фунта, наши соколы прочно оккупировали столики ресторана, где подавался египетский бренди «Opora». Мы окрестили его «Опора и надежда». В Египте, где днем очень жарко, вся социальная жизнь переносится на ночь. Ночные клубы открываются в девять-десять вечера и закрываются, когда над Нилом встает солнце. Вот мы и уходили под утро – скоро приедет автобус, отвезет нас в профилакторий, затем – на предполетную подготовку, и снова в полет. Естественно, что ни один из нас не уходил из ресторана, не выпив одной полной бутылки бренди или трех бутылок вина, или шести бутылок пива. Сфинкс, наверное, был тронут, видя утренние слезы ресторатора. Он возненавидел всех русских вообще и их военно-воздушные силы в особенности…

Зато американские летчики нас уважали. Свидания с ними в небе Средиземного моря всегда проходили одинаково. Ранним утром, еще затемно, мы закупоривались в своем «Ту-16» с арабскими опознавательными знаками, читали «молитву» – памятную карту с двадцатью четырьмя вопросами, на которые каждый из нас по очереди отвечал: «застопорил… проверил… включил… согласовал… выставил». Дойдя до конца «молитвы» и, если нет радиомолчания, выслушав арабское шепотком в микрофон произнесенное напутствие: «Ти ю ситташр арба талята саба таманья – ялла!» («Ту-16» № 4378 – взлет!»), после бесконечного разбега взлетали в самом конце полосы. Самолет отрывался от полосы тяжело, вздымая и закручивая в две спирали песок Сахары – топлива брали под завязку, так как полет был неблизкий. Или до Этны на Сицилии, откуда, найдя и сфотографировав ударную авианосную группировку 6‑го флота, назад, в Каир-Вест. Или вдоль всего Красного моря до Аравийского и, убедившись, что ударная группировка 7‑го флота все еще находится в Индийском океане, – тоже назад, в Каир-Вест. Или, не обнаружив ударную группировку на месте, лететь за итальянский сапог, найти и сфотографировать ее в районе Неаполя. Но тогда горючего назад, до Каир-Веста, не хватит. А в Мерса-Матрухе не хватит полосы, чтобы сесть в жидком от жары воздухе полуденной Сахары. Нагретый воздух не удержит громаду бомбардировщика на посадочной скорости. Значит, надо скорость на посадке увеличить. Но тогда не хватит полосы, чтобы сесть и затормозить. Магниевые тормозные барабаны на колесах Туполева и в Заполярье раскаляются до розового свечения, а в Мерса-Матрухе того и гляди рванет шасси. Значит, надо через Субботицу и Дубровник лететь в Будапешт и садиться на советскую авиабазу Текель.