Текст книги "Случай в туалете (СИ)"

Автор книги: Болеслава Кираева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 2 страниц)

    О том, что девчонки балуются с довольно хрупкими ёмкостями своих тел, Ева узнала при довольно драматических обстоятельствах.

     Женщины на её факультете преобладали, и в их туалете унитазы двурядились, разделяясь перегородками только с боков. Стенки между самими рядами не было – чего материал тратить, ведь спиной же к спине бабы сидят, да ещё бачки между ними.

     Ева не любила сюда заходить. Мало ли кто тебя обсмотрит критическим взглядом! Да и пить на занятиях она не любила, даже когда жаждала. На лекциях – боясь выговора профессора, а на переменках… Рассказывают, парни только того и ждут, чтоб на переменке девчонка забулькала, откидывая голову. И вот на очередном глотке она вдруг чувствует, как её сверху за подмышки хватают крепкие руки и ставят на ноги. Тут же владелец рук просовывает их под подмышки вплоть до локтевых сгибов и, отгибаясь назад, заваливает бедную жертву лопатками на задний ряд. Всё это делается молча и быстро, а непроглоченная вода клокочет в горле, все мысли только о том, чтобы не захлебнуться, сопротивления никакого. И тут сообщник, подскочив сбоку, обеими руками жмёт под попку, недуром выгибая жертве спину. Впрочем, некоторые умельцы проделывают это собственной ногой, просовывая её в щель спинки сиденья. Само собой, мышцы начинают сопротивляться, не сломался чтоб позвоночник, и брюшной пресс прямо-таки выдавливает мочевой пузырь, а сфинктер почему-то «разброшюрован». Никто не выдерживал, и хорошо ещё, что всё «выплюнутое» впитают трусы или прокладка. Иной раз струя мочи идёт параллельно струе изо рта. Опозорившуюся мягко сажают на место, знают, что кричать, привлекая к себе, мокрой, внимание, никто не станет, убраться бы потихоньку, не афишируя позор.

     Некоторые, впрочем, на ушко признавались, что, выгнутые и брызнувшие, испытывали непередаваемое ощущение. Будто кто-то тебя угнетал долгое время, а тут вдруг пришёл титан, немножко напряг – и словно оковы с тебя спали. Или словно вывих вправлен. Как ветром выдувает подсознательный страшок любой девушки не найти вовремя туалет, теперь писай, где хочешь, почин сделан. В пляс бы пошла от чувства свободы, не боялась если бы всеобщего осуждения.

     Даже кто так не считал, признавались стыдливо, что ужас и боль прогрессировали так, что они искренне радовались, когда вдруг открывались кингстоны и открывалась возможность жить дальше. Только потом, отпущенные, стыдились мокроты. Но это ужас уже совсем другого сорта.

     Приходилось идти пить в буфет, но там очереди и, опаздывая и быстро-быстро глотая, легко переборщить. Однажды Ева, еле дотерпев после такого перебора до конца лекции, прибежала в туалет налегке, заскочила в пустую кабинку, заперлась и приняла исходную позицию перед посадкой на унитаз – спиной к соседке, на которую и не взглянула. Расстегнуть ремень джинсов она не успела. Чьи-то сильные своей нежданностью руки сзади вдруг схватили её запястья, отвели назад, прижали к чьим-то ладоням. Времени не хватило даже на «ой!» – что-то жёсткое охватило запястья, послышался щелчок – пластиковые оковы! В каждом кренделе были прочно зажаты по две девичьи руки, тыльными сторонами. Студентка испуганно вскрикнула и дёрнулась. Но, зажатая в кабинке, никуда деться она не могла, прикованная за спиной стесняла движения, наталкиваясь на унитаз с бачком. Кто-то продумал всё и ограничились минимумом реквизита. Прокуренный голос, плохо напоминавший женский, произнёс:

     – Не дёргайтесь, голубки мои, поберегите силы. Терпим до первой струи. Кричать не советую – засниму и опозорю! – Перед Евиным лицом помахали мобильником с цифровой камерой, от чего душа у нашей скромницы ушла в пятки. – Лучше давайте честно.

     – Но мне нужно на лекцию! – чуть не плача, пыталась оправдаться Ева, ещё не веря в реальность происходящего.

     – Тогда пей! – рука из-за спины поднесла ей пластиковую бутылку с водой. – Твоя соперница тоже пьёт. – И впрямь послышалось бульканье.

     Вода была минеральной – солоноватой и тепловатой, но пилась на удивление легко. Почему-то подумав, что как только она выпьет поднесённое, так её и отпустят, наша героиня взахлёб опустошила почти литровую бутылку и с ужасом услышала:

     – Теперь быстрее закончите. До первой струи, не забудьте. – И снова трясущийся мобильник напомнил, что крики не помогут.

     Ужас охватил и стал отпускать. Страшно заныли выкрученные плечевые суставы. Скованная с ней, наверное, страдала тем же, дёргала руками, девушки перетягивали друг друга и усугубляли боль. Чтобы опустить руки и хоть немного избавиться от напряга в плечах, Ева ступила назад, почти прижавшись попкой к бачку и широко расставив ноги по разные края унитаза. Суставы успокоились, зато лишился подмоги сфинктер. С раскоряченными ногами легко облегчаться, но тяжело терпеть. Что же делать? Может, попробовать выкрутить свои запястья из оков? Здесь глухо. Девушка стала поворачивать голову в стороны, смутно замечая, что сзади, со стороны кабинки соперницы, которая, должно быть, участвовала в заговоре добровольно, стоит группка девиц, с интересом наблюдая за мающимися. Нет, эти не помогут. Наверное, сами и заказали пикантное зрелище. Глухо вокруг. Ой, пропала!

     От страха она чуть не обдулась самым вульгарным образом. Но всё же сдержалась, аж задрожав всем телом. Нет, живу ещё.

     Вдруг чувство «пропала!» как-то незаметно сошло. Оказалось, что есть время разобраться в ситуации, что-то придумать.

     Дыхание продолжало чуть-чуть перехватывать. Ситуация слегка напоминала ту, когда людей заводят в какие-то помещение и велят подождать, пока вызовут. Скажем, в накопителе аэропорта. Вроде бы волноваться не о чём, скоро полетим, и всё же почему-то тревожно. Тем более, когда выкликают по фамилии.

     А ту не дядя какой сторонний вызовет, а капитуляция собственного тела!

     Но время, повторю, есть. Что делать? Сила не поможет, да и нет её, этой силы. Надо что-то придумать, чтобы продержаться. Знание – сила? Или замена оной? Вспоминать, придумывать пока что могу, не припёрло ещё до звёзд перед глазами. Но что?

     И вдруг Еве вспомнился один разговор, в котором она участия не принимала, а просто прислушивалась, сидя на кровати. Особого желания не было встревать, ибо забрела к ним в комнату одна из самых занудных, жалобястых студенток с их курса (звали её за большой рот Жабой – за глаза, конечно). Верно, искала сочувствия, да только что ж людей от бытовых забот отвлекать! И Кира начала её отваживать, но не просто заслуженным «пошла вон!», а давала косвенно понять, какая же она дура. От таких намёков обычно линяют.

     Дело было в том, что на днях (стояла поздняя осень, когда снега ещё нет и кажется, что не так уж и холодно) Жаба с раннего утра почти до конца рабочего дня выстояла в длиннющей очереди. То ли в БТИ, то ли к нотариусу, то ли ещё к какому чиновнику, загоняют куда власти народ – этого никто не понял, а сама девица и не акцентировала. Главное, что она в этой очереди на ветру настрадалась, продулась, на что и жаловалась, прося сочувствия.

     Воспаление по-женски, заработанное Жабой на холоду, Еву сейчас не особенно интересовало, тем более, что сама она одевалась по погоде, капитально, если джинсы, то с высоким поясом… Бли-ин!

     Ведь какие-то десять минут назад она почти спокойно сидела на скамье в крутоярусной аудитории и старалась не смотреть в ряд ниже, где вся извертелась лёгкого поведения девица. Самое главное, что джинсики на ней были не просто низкие – нижайшие, как почтение ректору, а спинки скамеек не сплошные, сверху вниз проглядывался не просто верх попки, а вся попка вплоть до расщелинки – и без следов присутствия трусов. Впечатление такое, что открыла перед тобой девушка самое интимное, нежное, поёкивающее. А поскольку анальный интим – ни для кого не секрет, впечатление неприличного приглашения ещё более усугублялось.

     Ева почему старалась не смотреть – попка у неё, в принципе, такая же, и развязная девица, разнагишившись в этом месте, выдала не только свою тайну, но и всех своих однокурсниц… да чего там, всех девушек мира. Конечно, кое-кто из них (многие, вообще-то) с парнями уже встречались накоротке. Но когда девушка раздевается перед одним парнем, он меньше всего думает о том, что у других тело тоже так устроено, ему вот эта вот важна, здесь и сейчас. На людях – не то. Одетые женщины похожи на женщин с закрытыми ртами, пытающихся сохранить какой-то секрет. А одна хотя бы развязала язык – и всё.

     Но сейчас Ева иначе думала о тех нижайших джинсах, что чудом не сваливаются с таза, каких-то узких, мальчишеских. Ей бы такие! Прижав брючины попеременно ногами, втянув живот и извернувшись, отказавшись добровольно от чуда удержания на бёдрах, она могла бы выскочить из брюк и спустить их пониже. Да, оставались бы трусы, но их, в крайнем случае, можно было и намочить, а потом выжать или вообще снять и совершить торопливую прогулку в сухих джинсах на голое тело. Верхняя одежда сухой бы осталась – вот что главное! Да, может, и трусы бы спаслись, её бы не стали держать дольше, ибо это теряло смысл.

     Хотя, не исключено, под такими джинсами трусов вообще не бывает. Тогда вообще лафа!

     Но на ней – джинсы честные, высокие, до талии, пояс перехватывает тело в самом узком месте. Ни за что не спадут, и стащить непросто. Вот и плохо! В смысле – сейчас.

     У Жабы тогда джинсы были посерёдке – высокие она не носила, потому что не выносила, а нижайшие не рискнула надеть, имея печальный опыт объяснения в очередях с женщинами среднего-пожилого возраста. Они, не в пример Еве, не отводят взор, а норовят отчитать пусть и незнакомую, но голопопую девицу по первое число. А к пупкам наружу вроде все уже привыкли.

     Впрочем, не исключено, что Жаба спросонок взяла первую попавшуюся под руку одежду, не думая о холоде.

     Как же красочно она плела о своих страданиях, своей маяте с переполнившимся мочевым пузырём! Нет, нет, не думать об этом! Особенно не думать о том, как подробно она описывала процесс сдачи, как первая капля выскочила, да как вторая струйка брызнула, да как по ногам текло и сразу же холодело. От этого самой описаться невероятным не кажется, раз Жаба выжила, со стыда не сгорела. Вспоминаю только слова Киры, только монолог подружки моей.

     Припомнить уверенный тон, с которым та говорила, – уже самой уверенности набраться, успокоиться.

     Жаба, наверное, искала сочувствия у Киры, как любительницы обнажения, может, и ей такое доведывалось терпеть. Но она не учла, что Евина лучшая подружка не только не боялась раздеваться – она, более того, не боялась и одеться потеплее, когда ложно понятая мода заставляет всех остальных, как дур, жить вчерашним теплом.

     Хорошо бы вспомнить весь монолог, да чего там – надо было его по свежим слухам записать. Но некогда. Ещё, чего доброго, расслаблюсь, припоминая. Слова о том, что в холод надо поясницу закрывать, посерёдке просветов не делать, почки и придатки беречь, пропускаем. Когда же она заговорила о мочевом пузыре? А-а, вот когда.

     – Значит, говоришь, зажималась, не знаю как? Весь живот разом напрягала, да? А позволь спросить – зачем? Ты же не газы сдерживала, которые сжимаемы, дави их со всех сторон и держи. Моча, как жидкость, несжимаема! Хоть ты лопни, а объём не уменьшишь. Только силы терять будешь, изнемогать. Чего? Нет, сфинктер нужно зажать, конечно, я не говорю. Но весь-то живот зачем? Чтобы моче некуда было идти, что ли? А ты знаешь, какое давление надо приложить, чтобы остановить поток? Это же – ОСМОС! Почки скорее лопнут. Нет, ты животик сверху расслабь, распусти, освободи местечко, куда пузырику расширяться. Трудно? Я и не говорю, что легко, тренироваться надо было. Но уж если припекло, учись с ходу. Пузырики у всех у нас безразмерные, если волю дать, то и до пупка могут подняться, вспучиться, и на несколько пальцев выше даже. Только мало кто умеет волю им давать. Джинсы на тебе были низкие, значит, затянуты на тазу, животе туже некуда, чтобы не спали. И так туго, а ты ещё весь живот напрягала! Нет, ты пригласи свой пузырик вверх расти, только бы ему выбраться за пояс, а тут голая кожа, ничем не стеснённая, и мышцы расслаблены. Вот где раздолье-то ему! Представь мысленно гриб на тонкой ножке и с большой шляпкой, так и расти свой мочевик. А сфинктер зажимай, зажимай, это надо.

     Ну и что, что видно? На тебе куртка что, короткая была? Ну, ты и даёшь! Но даже так – толстенькая девушка, может, беременная даже. Кстати, о беременности. Если матка может раздать живот не знай как, то что мочевому пузырю мешает? Подумала бы об этом. А если и догадается кто – что, мокрой сподручнее в очереди стоять? Клитор не высунулся – и ладно.

     Пускай, пускай «гриб» в животик!

     Ой, это она Жабе говорит, или ей, Еве? Вспоминала-вспоминала, да с разгону стала и фантазировать. Но это хорошо. Вот только исполнить трудно, трудней даже, чем Жабе. Джинсы-то у неё выше, из-под пояса пузырь не высунется. Но лишние мышцы расслабить надо, силы сохранить.

     Ева, сжавшись снизу, стала добиваться того, чтобы джинсы лучше чувствовались остальной площадью живота, направляла растущее вздутие вверх, распределяла поровнее. Пыталась так расслабить, что может, чтобы передок джинсов как бы «стал» внешней стенкой пузыря, а настоящая стенка пропала ощущением. Училась в процессе дела. Немного, но помогло.

     Главное, ушло чувство, что от тебя ничего не зависит. Кое-чем можешь телу помочь. А выкручусь – надо тренироваться, не ждать, пока допечёт. И возьми меня тогда голыми руками! Та-акой объём допущу…

     И вдруг промелькнуло ещё одно воспоминание, напрямую с туалетом не связанное, но – в русле форм и объёмов.

     Это случилось, если она не ошибается, в первые выходные их первого учебного года. Посмотрев, в чём ходят их однокурсницы, подружки решили купить себе «городскую» одежду. Зашли в уценочный магазин «Полторась-хэнд», долго перебирали плечики с одеждой. От широты выбора кружилась голова.

     И вот Ева, вроде, нашла себе подходящее, во всяком случае, рассматривала дольше обычного. Белая плотная водолазка из глянцевитой материи, достаточно длинная, в пояс как раз заправить. Размер маленький, как раз её. И цена умеренная (наверно, уценили, как не открывающую пупок, а обрезать снизу нынешние безрукие девицы фиг догадаются или смогут!).

     Подозванная на совет Кира забраковала находку.

     – Всё хорошо, согласна, кроме одного, – твёрдо сказала она, распрямляя изделие по ширине. – Перёд, смотри, плоский, формы наши женские здесь не учтены. Это ничего, будь материя поэластичней, но здесь-то она как раз не такая. Значит, лифчику придётся распирать водолазку, отвоёвывать место для своих «подопечных». Отвоюет, да, если жёсткий, но смотреться будет не ахти. Если формы и объёмы не предусмотрены с самого начала, не устроены в одежде дружественно, то в отвоёванном, отпёртом пространстве будут выглядеть чужеродно. Представь девушку, идущую под руку с парнем, но смотрящую в сторону с отвращением на лице. Очень некрасиво обтянутся груди, смотреться будут, ровно приставленные, острые чересчур, негармоничные. Лучше поищи рубашечку пусть из материи совсем не тянущейся, но со всеми вытачками, втачками, клинышками, чтобы весь рельеф девичьего тела повторялся, предусматривался. Вот увидишь, как классно на тебя сядет!

     Подруга оказалась права во всём, плюс ещё одном. Рубашечка, отворяя выход грудкам, не давила на лифчик, не напоминала каждую секунду, что у тебя тут что-то есть, на что все пялятся – это очень важно для стесняшек. А абстрактный стыд, не подкреплённый телесными ощущениями, слабее намного.

     В той водолазке, которую она всё-таки примерила, Ева чувствовала свои груди постоянно, они боролись бы за своё пространство, своё существование, провоцируя в хозяйке чувство стыда. Очень надо!

     Так вот, сейчас из всего этого вспомнились слова о том, что одежда должна заранее предусматривать объёмы и формы, не заставлять плоть бороться с собой. Но мочевой пузырь тоже «одет». Надо, надо «предусмотреть» его объём и форму, но не ножницами и иголкой с ниткой, а самообладанием, расслаблением всех мышц, кроме сфинктера, «приглашением» расти вверх. Да и дышать стоит не очень глубоко, диафрагмой вниз поменьше давить.

     Что же, есть, что делать, чего добиваться. Этим и займёмся.

     Покончив с воспоминаниями, Ева принялась разбираться с ощущениями. Она ругала себя за водопой впопыхах, надеялась, что желудок попухнет хоть сколько, распираемый водой, поможет продержаться своему коллеге, полному мочи. Надежды не оправдались – в животе страшно заурчало, полилось, и желудок облегчённо вздохнул. Это не было предательством – злодейки, занимаясь писсингом профессионально, подобрали такую минералку и её температуру, чтобы легко лилась в рот и ещё легче – из желудка. Там, куда ушла, вода не чувствовалась, но Ева со страхом воображала, как она несётся по жилам, лентяйски омывает тело изнутри и, совершив круг, почти не загрязнённая, сохранившая силы, рвётся наружу. Крепко стучится в запертую дверь, трещат доски, прыгает засов, подпирающий изнемогает от усилий…

     Она попыталась остановить бегство жидкости, но, кроме втягивания живота, ничего не получалось, а это прижимало пузырь. Прижало так, что пришлось расслабиться, сосредоточив все усилия на сфинктере. Почуяв слабину, водичка последний раз булькнула, прощаясь с желудком.

     Вот тут-то наша героиня и пожалела, что не послушалась одного Кириного совета. Дело было так.

     На ту лекцию она сильно опоздала, а лектор был не в духе, устроил выволочку. Вдобавок в это время зазвонил сотовый телефон. У кого – неясно, но раз отчитывали в это время Еву, ей и пришлось принять на себя раздражение по поводу звонка. В итоге, когда она в перерыв вышла в туалет, губы всё ещё дрожали, а тщательно подавляемые на лекции всхлипывания бурно прорвались наружу.

     – Дурочка, где же ты запропастилась? – ласково выговаривала ей подруга, обмывая холодной водой лицо, словно нянька. – Я до последнего дверцу маршрутки открытой держала, пока один мужик руку не оттолкнул и не захлопнул. А тебя всё нет. Как так?

     – Кир, я в туалете, – лепетала Ева. – Понимаешь, все кабинки заперты были. Сходила после всех, так получилось. И не успела к маршрутке. А следующая только через двадцать минут. Я никак не успевала.

     – А я как успела? – Они уже закончили водные процедуры и выходили на свежий воздух, погулять и успокоиться.

     – Ты? Ты ведь не ходила. Слушай, Кир, я всё спросить тебя хочу и стесняюсь: ты ведь по утром никогда не заходишь в кабинку, только умываешься. Разве тебе не хочется после целой ночи?

     – Нет, это я тебя спросить должна: что ты так по утрам в кабинку шмыгаешь?

     – Ну… по-маленькому. Все ведь ходят после ночи, ведь часов восемь моча копилась.

     – Да, но почему ты не просто туда идёшь, а в какой-то спешке, чуть не панике? Испуг за версту виден. А когда занято и приходится ждать, ты стискиваешь руки, просовываешь между бёдер и вся как-то зажимаешься. Неужели так сильно хочешь? Не так много и пьёшь по вечерам, я и то больше.

     Ева объяснила подруге, что у себя в деревне она ходила только в будочку на заднем дворе, хотя многие сельчане облегчались, где попало: во саду ли, в огороде, в палисаднике, если вокруг никого нет. А она вот не могла. И однажды завалялась утром в постели, подняла её сильная нужда, и едва добежала девочка до заветной будочки. С тех пор по утрам страх какой-то находит, что не успеет. Потому и зажимается страшно, если ждёт.

     – Да-а, – протянула Кира. – А ведь зря ты так! Я вот тоже как-то почуяла неладное, выбежала из дому и чую – не добегу. Тогда прямо там, где стояла, снизу всё скинула, присела и запенилась. Какой смысл бежать, описываясь на ходу? И так и так позор, зато одежда сухая и время позора короче.

     – И не заругали тебя?

     – Ни капельки! Я ведь, пока бурила, себя оправдывала, чтобы позор не жёг. Женщины поймут, они-то знают, как иногда припирает, не сдержишь. А мужики ничего не скажут в надежде на то, что и потом у них на виду буду ссать. Разве только вместе они меня увидят – ну, тогда ругать будут крепко, оглядываясь друг на дружку.

     Поэтому злоупотреблять таким сливом не надо. Я начала тренировать мочевой пузырь, терпела, пока могла. И здесь, в общаге, не хожу утром, заодно и время экономлю.

     – Как же так? Ведь недуром хочется со сна!

     – Это только так кажется. На самом деле мочИ мало, но она густая и жгучая. Почему? Ну, ты же всю ночь дышала, парЫ водяные выдыхала, а ничего не пила. Вот тебя и жжёт изнутри. Неприятно, конечно, но это не переполнение, когда пузырь лопнуть готов. Перетерпеть можно. И даже нужно. Да ты, если хочешь, замерь объём слива. Утром он не такой уж и большой, днём больше сливаешь.

     – Неужели можно перетерпеть?

     – Я – точно могу, ты – наверное, сможешь. Кстати, если утром почти не есть, а выпить чего-нибудь слабенького – чайку там или сочку – то содержимое пузыря быстро разжижается и терпеть становится легче. Хотя и объём больше, вот в чём штука! И первые две пары я с лёгкостью обхожусь, иду только в большой перерыв. А иногда и дольше сухая – вплоть до конца четвёртой пары. Может, смогла бы и ещё, но это уже экстрим, а я по натуре не экстремалка. Когда спор какой выйдет, вот тогда уж.

     – Слушь, а я и не замечала, что ты полдня налитой ходишь. Я бы всё время морщилась и зажималась. И сейчас ты хочешь? Что ж меня умывала, а сама не сходила?

     – Дурочка, я ж говорю – никакого экстрима. Мочевой пузырь постепенно растягивается, вот в меру его растяжения я и держусь. А то со стороны заметно будет… и вообще, у самОй мысли только вокруг этого вертеться будут. Посмотри на меня – заметно разве?

     Потихоньку, полегоньку – и ты свой пузырёк растянешь.

     – Ой, да зачем?

     – Ну, мало ли что случиться в жизни может, а это закалка. Слушай вот, что у нас в деревне было.

     Одна женщина захотела наказать дочь за какое-то крупное прегрешение. За мелкие она ей выговаривала, шлёпала даже, а вот ремня в руки взять не могла. Отца в доме не было. Решила тогда использовать другого типа «ремень». Сделала вид, что утром проспала, в панике будит дочку, скорей-скорей! В туалет сбегать некогда, якобы впопыхах напялила на неё сплошной купальник, застёжка сломана (нарочно, как потом поняли), завязала на шее узлом, снизу – шорты, в руки – бутерброд и бутылочку воды, беги скорее! В туалет в школе сходишь, мол. Но рассчитала так, чтобы дочка прибежала в школу как раз ко звонку. Промучилась малой нуждой целый урок девочка, на перемене бежит в туалет, хватается за узел на шее – глухо! Завязан от души, намертво, и сзади к тому же, не виден. Возилась, возилась, подпирает её ведь, потом догадалась сбегать за подружкой. А тут и перемене каюк. Как она мучилась второй урок! Даже подвывать стала, а отпроситься стесняется. Да и как объяснишь, что надо ещё развязать проклятый узел? Все заметили, про себя ухмылялись. Кто сзади сидел, тот ей шею щекотал, она терпит, думает, что ей развязать помогают, а потом не выдерживает, прыскает с щекотки. Ладно, прозвенел долгожданный звонок, я ей узел зубами и ногтями развязала, лети в туалет скорей. А там у нас все кабинки открытые, всё видно. Это чтобы не запирались и чем нехорошим не занимались. А ей ведь надо снять шорты, спустить полностью купальник, обнажить всё тело – в младших классах лифчики не носят, но раздеваться стесняются. И только тогда пустить струю. Но в туалете полно взрослых школьниц, старшеклассниц, увидят, что разделась – засмеют. Во всяком случае, маленькие девочки привыкли делать свои дела быстро и не путаться под ногами у девушек. Что делать? В коридоре не разденешься. Вот Лилька и ждала конца перемены, лучше уж опоздать на урок, но остаться в пустом туалете. Ладно, оправилась в конце концов при полным раздёве, но завязать снова узел на шее не смогла, долго возила сь, хорошо, нашла оброненную кем-то английскую булавку. Конечно, за опоздание (да ещё на третий урок!) ей влетело, а мама вечером не пожалела, говорит – так тебе и надо. Будешь плохо себя вести – снова так поступлю.

     Лилька поняла, что это она нарочно, но поделать ничего не могла. Если чувствовала, что провинилась, то мучила себя жаждой, недопивала, ночью просыпалась и наружу ходила. Утром её ждал купальник – орудие наказания, и никакой другой одежды, кроме шорт, конечно. Хочешь-не хочешь, затягивайся и терпи потом весь день. Застёжка на шее теперь была типа медальона с секретом, расстегнуть только мама и могла, а порвёшь – как тогда верх будет держаться? Рассказывать в классе Лилька не рассказывала, даже по секрету, раздразнили бы её. Мальчишки, а то ещё и некоторые вредные девочки. Младшие классы – не старшие, нажать на живот девочке ничего не стоит, если знаешь, что из неё брызнет. Но некоторые догадывались, хотели даже на одежду ей собрать, чтобы переодевалась перед школой и после, но её выпускали из дома, когда времени в обрез. Лилька гордая, говорила, что сразу после уроков идёт в спортсекцию. Но почему так нерегулярно? От страха разоблачения она стала носить купальник каждый день, добавила себе страданий на удивление матери. Выбор у неё был, позволить мучить себя жаждой или распёртым мочевым пузырём. Лучше, конечно, жаждой, но как отвечать на уроке с пересохшим горлом? Приходилось пить из бутылочки, едва прозвучит её фамилия, но это не очень культурно.

     Придумала, как выкрутиться. Когда учитель шарил глазами по журналу, незаметно отхлёбывала и держала во рту, если вызывали её, проглатывала, прополоскав рот, если не её – выбулькивала обратно в бутылку.

     В общем, стала девочка из просто послушной прямо-таки шёлковой, воспитала её мама оригинальным образом. А когда мы стали старшеклассницами, Лилька призналась мне, что на неё хорошо действует угроза не дать на день лифчик или прокладку. Да, женские слабости должны были сделать девочку-девушку послушной, некапризной, вымуштрованной. А поскольку мамины требования были, как я потом поняла, разумными, то и более сильной перед всеми опасностями мира. Такая вот диалектика.

     Давай и ты тренируйся. Я думаю, что ты и без тренировки могла бы вытерпеть хоть одну пару, но страх подвёл. И привычка. Ну, если не пару, то поездку в маршрутке, и сходила бы в туалет в корпусе, по утрам там пусто. Если бы и опоздала, то незначительно. И я бы с тобой вместе опоздала, приняла бы удар на себя. А то мне из маршрутки выскочить не дали, выходить же на ближайшей остановке смысла не было, я же не знала, где ты.

     – Да что ты, не надо! Чем меньше опозданий, тем лучше. Лекцию я у тебя перекатаю. Но как же ты всё-таки терпишь? Неужели без страха?

     – А чего бояться, ежели я теперь свой организм знаю. По ощущениям могу сказать, сколько ещё продержусь без проблем, и когда лучше сходить. Да и внешние признаки подсказывают. Всегда можно ладонь просунуть и пощупать. – Тут Ева ощутила, как её запястье взяли и незаметно просунули под пояс Кириной юбочки, ладошка ощутила надутость живота. – Знаешь, как нащупать верхний край пузыря? Сейчас он пальца на два ниже пупка, да? Значит, живу. А то прямо до пупка поднимается, если живот не стиснут. Если в джинсах, то обоссусь и ниже пупка, а так – нет. Раз даже на палец выше вылез, но это рискованно, не всегда стерпишь. Так что моя норма – до пупка и потом сливай. Ещё одну пару просижу, могу даже бутылочку выпить.

     – Неужели до пупка?

     – Я тебе как-нибудь покажу. Ничего тут особенного нет, побори только страх. Между прочим, даже если терпеть легко, мышцы всё равно работают, подстраховывают сфинктер и всё прилегающее. Это как зарядка всё равно что. И упражняются те мышцы, что для женщин очень важны. Я где-то слышала, кто умеет терпеть и по-маленькому, и по-большому, тем терпёж девяти месяцев легче даётся и роды тоже. Ну, я-то больше о сиюминутном кайфе думаю, но и будущее из виду не теряю.

     Так что давай, подружка, вместе тренироваться. Удивишься, когда поймёшь, что это легко. Себя не насилуй, не надо. А то все силы на борьбу уйдут, да ещё страх вселится. Лучше так поступи. Что для тебя после сна главное? Отдохнутость, чувство свежих сил? Вот и внуши себе, что чувство распёртости внизу – это составная часть этих свежих сил, необходимое условие тонуса. Ну, как… вроде как бумажные комки в носках зимних сапог, чтобы не слежались. Подпирает, чтобы сфинктер работал и здоровый дух дневной работы передавал другим мышцам, всему телу. Если сольёшь сейчас, то низ «просядет», всё там станет пресным, не будет «заводить» организм, ощущение утренней бодрости, свежести поблёкнет. Ты станешь зевать, присаживаться… вообще, скучно станет.

     – А когда же тогда? До вечера терпеть? Не-эт!

     – Да ну тебя! Хотя есть такие, с однотактным мочевым пузырём. Знать о том, что такое, в принципе, возможно, не вредно. А ты можешь освободиться от «подпорки» тогда, когда её функцию возьмут на себя другие. Вот ты когда бумажные комки из сапог выкидываешь? Правильно, когда свои ножки в них суёшь. И здесь: всё тело должно заработать по-дневному, мышца мышцу поддерживает и заводит. Тонус прямо тебя в свои руки всю берёт, поняла? Для этого, как минимум, надо совершить бодрую прогулку из общаги в корпус. Или потрястись в маршрутке. Когда ты сама себя заводить начнёшь, тогда нужда в сильных ощущениях из живота отпадёт и ты можешь спокойно слить. А если хочешь, можешь и подождать, проверить себя. Посмотрим, так ли силён мой тонус, что может сдержать рвущееся наружу. Да, придётся потратить часть сил, но если научиться получать от этого удовольствие, то не страшно. Но если в тягость – сливай при первой возможности. Нечего давать другим догадываться, что ты страждешь, нечего страшиться, что не утерпишь. В конце концов, вложи прокладку повыше и капай, если невтерпёж, в неё. Джинсы надень, чтоб живот не выпирал. А при первой возможности беги в туалет.

     – Можно, я в выходные в общаге потренируюсь?

     – Зачем меня спрашиваешь? Я же только советы даю, не заставляю. Как хочешь, так и поступай. Хочешь – вместе давай. Я тебе фору давать буду, лишний стакан выпью или даже два, раз уже натренирована. Шансы и уровняются. Как?

     Но Ева, не отказавшись явно, всё тянула, всё откладывала на завтра. Один раз за ужином не стала пить обычный свой чай, но Кира сказала, что это не пойдёт, надо, чтобы всё было обычно, ведь не угадаешь, когда понадобится твоё умение терпеть. А ложиться обуреваемой жаждой не стоит – поздно заснёшь, плохо спать будешь, утром выдуешь намного больше, чем могла бы вечером.