Текст книги "Ром"

Автор книги: Блез Сандрар

сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 7 страниц)

В общем, это был триумф Жана Гальмо.

Но он сказал не всю правду: не указал, какой чудовищный ущерб нанесло ему судебное следствие в мае 1919 года; не упомянул и о том, что с реквизиции его запасов рома до времен взвинчивания цен, а потом с поспешной переуступки до резкого удешевления, его торговый дом потерял 1 592 340 франков, тогда как господа Мерсье, де Кастеллан и Симьян получили прибыль от 15 до 30 миллионов!

Об этом никак не стоило трубить во всеуслышание: возмести ему кто эти деньги, уж он бы выкрутился…

Что там говорить, ведь это была первая трещина в великолепном здании, которое он построил. И уже близилось время, когда во Франции и во всем мире разразится финансовый и коммерческий кризис.

VII. РОЗОВОЕ ДЕРЕВО. ПРОПАГАНДИСТСКАЯ МИССИЯ. ВОЙНА. РАДИОАГЕНТСТВО. ПАРЛАМЕНТСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНСТЬ. ЖУРНАЛИСТИКА. НАЦИОНАЛЬНАЯ ЛОТЕРЕЯ. А ВИАЦИЯ

Комиссия по делам рынков была создана в начале деятельности Законодательного собрания Национального единства, 9 марта 1920 года, для беспощадного преследования всех наживавшихся на войне спекулянтов, коррупционеров и мошенников. Ей на проверку было передано 200 000 контрактов, заключенных в военное время. Из этих 200 000 досье она фундаментально изучила лишь одно дело – то самое «ромовое», которое, быть может, единственное из всех не нанесло никакого ущерба и не потребовало никаких издержек со стороны государства.

Какова была дальнейшая судьба этой Комиссии по делам рынков? Она канет в Лету… И спустя несколько месяцев после «ромового дела», когда в департаменте Сон-и-Луара открылась вакансия, президент Комиссии по делам рынков мсье Симьян отказался от своего депутатского мандата и ухитрился избраться в сенаторы. Далее следы его теряются в приемных у руководства…

И все-таки эта комиссия своего добилась. Торговый дом Жана Гальмо, дела которого и без того уже пошатнулись из-за убытка, нанесенного ему реквизицией запасов рома, был совершенно сражен ущербом, причиненным его хозяину травлей в «Лантерн», обысками, политическими нападками, выступлениями против предоставления ему кредитов банками…

То прекрасное здание, которое сумел построить Жан Гальмо, «этот громадный дом с крепкими стенами, чьи окна выходят во все стороны горизонта, меж Ориноко, Амазонкой и Антильскими островами», как напишет он, посвяшая мэтру Анри-Роберу свою книгу «Жил меж нами мертвец», дал, дал первую трещину…

Трещина, конечно, потайная, которую легко будет скрыть от общественности и которую он сможет даже и заделать, если ему дадут передышку, – но ведь она будет только расширяться.

Кто из коммерсантов и промышленников в те годы, самые тяжелые со времен войны, не испытывал трудностей со свободными оборотными средствами? Даже само государство было в шаге от банкротства, причем даже ближе к нему, нежели частные предприниматели. Не одна только Франция оказалась по горло в кризисе.

Но Жан Гальмо не из тех, кого легко обескуражить. Эти трудности… ну так что ж! – лишний повод побольше работать.

Он становится еще активнее.

Господин Пашо, наведываясь в замок Монфор, на Елисейские Поля 30 и на авеню Виктора – Эммануила III (в ту квартиру, где жил Жан Гальмо и где он расположил свое политическое бюро), забрал оттуда не все. Мне не хватило бы и нескольких дней, чтобы пролистать множество папок, в каждой из которых – доказательства бурной деятельности и недюжинного ума депутата от Гвианы…

В письме одного из самых крупных промышленников наших дней я обнаруживаю два факта, имеющих отношение к Жану Гальмо и представляющихся мне знаменательными. Его отважная дерзновенность – это не только спортивный азарт, как у Алена Жербо, [9]9
  Ален Жербо (1893–1941) с 1923 по 1929 год совершил в одиночку кругосветное путешествие на паруснике; в те годы очень известная личность.


[Закрыть]уплывшего из того же порта в Канне, – нет, рука об руку с ней идут результаты и практические: он устанавливает связь между заморскими производителями и промышленниками в метрополии.

«Летом 1909 года парусник, груженный ароматической древесиной с Гвианы, прибыл в порт Канн прямо из Кайенны. Это было беспрецедентным событием для всех наших Приморских Альп, которые являются основным центром индустрии парфюмерии во Франции».

Это о дерзновенности Жана Гальмо; а ведь он был тогда еще совсем молодым, начинающим коммерсантом; но его уже отмечают как конкистадора…

«За несколько лет производство эссенции розового дерева, в течение 30 лет находившееся на уровне от 12 до 15 000 килограммов в год, выросло до 30 000, 60 000 и 90 000 килограммов в год благодаря стараниям Жана Гальмо.»

А это – что касается результатов, которых ему удалось добиться…

Только война заставит его начать сближаться с Парижем. Его плавания через океан на грузовом судне, на шхуне почти вошли в поговорку. Зимой 1914 года этот плантатор из Гвианы возвращается во Францию, чтобы попытаться заключить контракты о добровольном вложении капиталов. Это последний штрих к его портрету. Теперь характер ясен совершенно.

Много раз он будет пытаться завербоваться в армию, и всегда безуспешно. Отсрочка в 1900 году, освобождение подчистую в 1902-м, – все его дальнейшие усилия ни к чему не приведут. В 1915-м реформа № 2 положит его упорству конец. Однако такая настойчивость увенчается некоторым успехом – правительство республики даст ему поручение отправиться с пропагандистской миссией и инспекцией в страны Центральной Америки. Миссия, разумеется, добровольная, не субсидируемая: да ведь ему это уже не впервой…

Что же он увидит там?..

«Он утверждает, что в одной из маленьких американских республик обязанности французского консула исполняет дезертир. В стране, расположенной немного подальше, чиновник, представляющий в самый разгар войны нашу Республику, якобы содержит на службе домоправительницу-немку, которая в действительности и правит всей дипмиссией. В колонии, соседней с нашей, консулом Франции работает немец, а в некой нейтральной стране консул – голландец, и он является владельцем немецкой фирмы», —читаем в защитительной речи мэтра Анри-Робера.

Итог.

Жан Гальмо раскрыл четыре тайны. Четверо новых врагов пополнят армию тех, кто считает этого человека опасным для общества…

Боялся ли Дон Кихот? Позаботился ли о предосторожностях, прежде чем нападать на ветряные мельницы? Ничуть не бывало. Его энтузиазм толкал и толкал его к действиям. И какой же будет судьба Дон Кихотова?..

Я говорил о важности той роли, какую сыграл Жан Гальмо во время войны в снабжении Франции.

Вот что он думал о войне: «В этой ростовщической войне денежные вопросы важнее проблем с личным составом. Победа останется за той группировкой, которая сумеет надуть противника на одну последнюю пушку. Потому что пушки делаются и продаются за деньги. Я утверждаю, что война кончится победой союзных держав, с их армиями наемников. Все головы и руки союзных войск в конце концов будут использованы для производства припасов, причем в самом широком значении этого слова, ведь зерно – такой же припас, как и артиллерийский снаряд… Если земледелец производит зерно по цене сто франков, если шахтер добывает руды на сто франков, надо отпустить этого земледельца и шахтера восвояси и заменить их в окопах на наемного солдата, который обойдется стране всего лишь в половину или четверть стоимости такого богатства», —пишет он в заметках, сделанных во время поездки в Англию.

В нынешней Франции кстати и некстати повадились использовать термин «реальная политика», придуманный великим немецким географом Ратцелем. Под этим надо понимать ментальность людей деятельных, обладающих смелостью мыслить без предрассудков и действовать напролом, доводя свою идею до конца. Рядом с Жаном Гальмо у нынешних представителей нашей «реальной политики» весьма бледный вид…

Я хотел бы показать, какую деятельность вел Жан Гальмо в Париже, когда вернулся и обосновался там после создания Торгового дома Гальмо и его избрания в палату депутатов.

Я уже упоминал о списке, разумеется неполном, предприятий, факторий, заводов, мастерских, созданных им во Франции, в колониях и за границей. О его стремительной удачливости свидетельствуют как – и в особенности – его золотолитейный цех в доме 14 по улице Монморанси, прямо напротив предприятий его конкурентов, крупных монополистов «Золотых мельниц», так и открытие завода для выработки резины из коры балаты и освобождение от драконовских условий, созданных для плантаторов Мировым каучуковым трестом.

Результаты его миссии в Центральной Америке и чувство, что французская пропаганда за границей оказалась не на высоте положения, привели его к идее основать консорциум крупных промышленников, по поручению которых он выкупил у господ Базиля Захароф и Анри Тюро, с которыми познакомился при посредничестве господ Франсуа Коти и Аристида Бриана, Радиоагентство. Услуги, оказанные этим телеграфным агентством Франции в период войны и после Перемирия, слишком хорошо известны. Менее известно другое – то, что Жан Гальмо в самый разгар переговоров был брошен на произвол судьбы консорциумом, который сам же и основал и который распался вследствие кампании запугивания, профинансированной крупным информагентством. Так что Жан Гальмо оказался перед необходимостью в одиночестве выполнить все обязательства, взятые им по отношению к господам Захарофу и Тюро – обязательства, зашкаливавшие за пять миллионов…

Став депутатом, Жан Гальмо и в политике прославился своей неутомимой деятельностью.

Он тут же продемонстрировал свою независимость, не вступив ни в какую из партий. Всегда оставался в маленькой группировке «диких», но и тем не удалось приручить его. Однако его компетенцию обильно использовали в палате правительства Национального единства. Он, как известно, оказался отнюдь небесполезным во всем разнообразии проблем, которым уделил внимание: будучи вице-президентом Комиссии морской торговли и секретарем Комиссии по делам колоний и протекторатов, он состоял и в Комиссии воздушного транспорта, в Комитете республиканской деятельности во французских колониях, в Высшем совете колоний, Группе колониальных депутатов, был секретарем Группы авиации, принадлежал также и к Группе по туризму и гостиничной индустрии, а еще – по защите внешней торговли и французской активности за границей, защите крестьян, прав женщин, к парламентской фракции региональной организации, к обществу защиты должностных лиц в суде, к Группе по протекции общественных финансов, к Союзу французских колоний, к Французскому колониальному институту, к Техническому совету Лиги экспорта – в том, что касалось Гвианы, – а еще ему приходилось быть и докладчиком в палате тунисского займа, членом-основателем Франко-итальянской лиги, титулярным членом Профсоюза колониальной прессы, почетным членом Ассоциации парламентской прессы и, наконец, почетным членом или президентом полутора десятков других организаций, обществ, ассоциаций, альянсов, союзов и профсоюзно-инициативных групп в Париже, в Дордони и в колониях.

Его политическая деятельность никогда не была тайной, ибо (что ничуть не удивительно, если вспомнить о тепловато-равнодушном отношении к нему коллег) он не слишком жаловал Бурбонский дворец и его фауну и не стеснялся выражать это вслух. Он много писал в «Эвр», «Информасьон», «Колониальную почту», «Колониальные ежегодники» и др…

Через все его статьи красной нитью проходит лейтмотив, который он всячески подчеркивает: напоминание о богатствах колониальных стран, и в особенности Гвианы, «самой богатой страны мира и самой старой из наших колоний».Он делает все, чтобы заинтересовать людей той малостью, какая еще остается у Франции от ее большой колониальной империи на территории Америки, неистово втолковывает, что будущее там, что там находятся неисчерпаемые богатства, выражаясь при этом не как парламентарий, а скорей как человек дела.

«…Уехать. Быть свободным. Только самому распоряжаться собою…»Жизнь в колониях – самая лучшая школа храбрости и энергии… Когда человека искушает дух приключения, все как один толкуют ему вот что:

«Нынче все устроено так, что стоит молодому человеку уехать в колонии – и карьера испорчена… Колонии принадлежат крупным феодальным сеньорам, у которых для тебя не найдется ни благодарности, ни справедливости… а будешь упрямиться, тебе переломят хребет.

Вот почему надобно сказать тому молодому человеку, который все-таки решился, что в колониальной жизни много привлекательного. Это жизнь, полная горячечной страсти… Надобно выбрать: быть свободным или быть рабом. Но сколько же радости, если что-то удалось!.. Только в буржуазной среде, которая душит вас, жизнь может быть жестока к вам. Но если вы верите в красоту, в справедливость, в жизнь – испытайте вашу удачу, действуйте…»

Слова молодого человека, который еще не разочаровался в борьбе…

Страстно желая найти способы приостановить экономический кризис, охвативший Францию сразу после войны, он тут же подумал о Гвиане.

Тут, кстати, неплохо бы напомнить, что он, как в свое время Бомарше, носился с идеей (и подал в канцелярию палаты предложение о принятии соответствующего закона) устроения Национальной лотереи, которая приносила бы государственной казне по шесть миллиардов в год. Совокупность этой лотереи составляла бы 500 миллионов ежегодных лотов, а ежемесячная эмиссия – 45 миллионов лотерейных билетов по 25 франков. Предложение отклонили, сочтя его аморальным…

Жан Гальмо неустанно продолжал превозносить золото и леса Гвианы, доказывая, что именно оттуда могло бы прийти столь желанное и необходимое спасение, если только организовать разработку колонии ради обогащения Франции.

Он втолковывал, что для заключения сделок по займам с другими странами Гвиана могла бы послужить залогом, с которым нельзя было бы не посчитаться. Чтобы тщательнее изучить все тонкости заключения займов, как в колониях, так и за границей, он часто встречался с английскими и американскими финансистами, которых просто потряс своей компетентностью, столь обширной, что знания даже министров, Клотца, например, рядом с его выкладками выглядели бледненько… И нередко, нередко в те годы думали о нем люди: вот какой человек был бы на месте в самой высокой государственной администрации.

Немаловажная деталь: для интенсивного освоения богатств гвианского леса Жан Гальмо всячески продвигал использование самолетов и гидросамолетов, ведь опыт у него уже был.

«Жан Гальмо – авиатор» – это могло бы стать темой для целой главы.

Надо ли напоминать, что в Гвиане он создал первую регулярную линию воздушного транспорта, связавшую Сен-Лоран-дю-Марони с Кайенной внутри страны. Расстояние, которое индейская пирога преодолевала за 60 дней, самолет перемахивал за пару часов. Ангары в глубинах лесов, ультрасовременная инфраструктура лишний раз доказывали, что этот человек не боялся продвигать идеи, имеющие хорошую перспективу, и пускать в дело все, что мог предложить технический прогресс… А смерть Жана Гальмо привела к тому, что на путь, который на самолете можно было преодолеть за два часа, снова пришлось тратить 60 дней…

Но, пропагандируя свои идеи, он не ограничивался одной лишь Гвианой. Часто он ломал копья ради того, чтобы воздушные пути появились и в других французских колониях. Да и в самой Франции он организовал воздушный «Тур де Франс» на своих личных летательных аппаратах («Жан Гальмо-1», «Жан Гальмо-2»), принесший ему большую известность. Он обладал необыкновенной отвагой. Видели, как он в личном своем самолете заходил на посадку в Монфоре, триумфально приземлившись там после выборов в Гвиане… Клочок земли, на который невозможно посадить самолет, – но ему это удалось вопреки всякой логике. Да как было ему устоять перед искушением вернуться в родные края таким изумительным способом?

Человек с глазами ребенка, Дон Кихот: любил и он покрасоваться, блефануть.

Полагаете, «блеф» – понятие, несовместимое с деляческим «прагматизмом»? Восходя до известных высот, он становится героизмом, деянием высшего порядка. Процитируем письмо господина Дика Фармана, конструктора самолетов «Жан Гальмо»: «Мне остается лишь вновь настаивать на том, чтобы вы предприняли все предосторожности, дабы избежать несчастного случая, и рекомендовали бы вашему пилоту соблюдать побольше благоразумия… чтобы не случилось всевозможных неприятностей или несчастных случаев, о коих нам пришлось бы горько сожалеть. Особенно это касается вас, мсье Гальмо, вас, такого любителя попробовать все новшества воздушного туризма. Вам, полагаю, следует обратить все тот же упрек, что вы слишком доверяете технике и думаете, будто в авиации тот же уровень безопасности, что и в обычной поездке в автомобиле…»

А ведь все это один человек – тот, кто привел в Канн шхуну, груженную розовым деревом из Гвианы, тот, кто открыл свои офисы прямо напротив офисов своих конкурентов, кто так и будет презирать любые опасности, кто любит жизнь во всех ее проявлениях, у кого есть страсть совершать поступки и кому известен опасный вкус риска.

***

Добившись в борьбе с врагами первых успехов, Жан Гальмо снова с головой уходит в работу. Ни одно из его многочисленных занятий – парламентских, технических, журналистских или финансовых – не заставило его забыть о самом главном: Торговый дом Гальмо должен выпутаться из преследующих его затруднений.

Необходимо наверстать потерянное.

Черный день.

Ибо превыше всего – не дела.

VIII. ПРЕВЫШЕ ВСЕГО – НЕ ДЕЛА

Нет, превыше всего не дела.

Два постановления о прекращении судебного преследования положили конец следствию против Жана Гальмо.

16 февраля 1921 года 574 голосами против 3 палата депутатов проголосовала за то, что полагает бессмысленным продолжать обсуждение обвинений, выдвинутых против Жана Гальмо господами Симьяном, Мерсье, Кастелланом… газетой «Лантерн»… и теми, кто стоял за их спиной.

Но злобная свора недовольна: ведь она жаждала содранной человечьей шкуры.

В бумагах Жана Гальмо, оставшихся после его смерти, которые я мог перелистывать часами, я наткнулся на одну заметку, написанную им, должно быть, в период его падения и даже в самой своей беспристрастности звучащую немного патетически. Желая подчеркнуть, что самые крупные колониальные предприятия с самого начала сталкиваются с жестоким противодействием, Жан Гальмо вспоминает некоторые заявления, сделанные по случаю выпуска акций Всемирной компании по строительству Суэцкого канала в 1858 году, – тех самых, что впоследствии принесли целые состояния тем, кто на них подписался: «Попытки мошенничества»,припечатывает в палате общин лорд Пальмерстон; «Откровенное надувательство, канал прорыть невозможно», – пишет «Глоб», официозная газетка; «…рыть дыры в песке в стране, где даже в земле-то ни плотности, ни твердости не сыскать!»– говорит «Тайме», а вот «Дэйли ньюс»: «Самые сумасбродные романисты кажутся детьми по сравнению с шарлатаном, пытающимся убедить публику, что 250 больных европейцев и 600 насильно завербованных арабов смогут построить этот гигантский каркас Суэцкого канала, не имея при этом ни денег, ни воды, ни камней».

Сегодня памятник Фердинанду де Лессепсу [10]10
  Фердинанд де Лессепс (1805–1894) – французский инженер и дипломат, автор проекта и руководитель строительства Суэцкого канала. С 1879 года возглавлял акционерное общества «Панама» для сооружения Панамского канала. Крах этой компании разорил множество мелких держателей акций. Лессепс вместе с сыном были приговорены к пяти годам тюрьмы и пережили общественный позор, но суд вскоре отменил решение.


[Закрыть]стоит у входа в канал.

А Панама? Скандалы, тюрьма и бесчестие – вот что ждало старика, который знал истинную цену сильным мира сего!

 
Пробковый лес строем густым
Подступает к тремстам вагонеткам пустым;
 
 
Живы они – и мертвы:
Бросили тут их французские львы
На произвол Судьбы.
 
 
Черепахи ползут, шатки-валки,
Из заржавленной землечерпалки.
Кран высокий стоит, орхидеями весь оплетен,
 
 
А в ковше, как в бочонке, пальму вырастил он.
Дырявый газометр пум приютил,
Шлюзы воду не держат, выбиваясь из сил —
 
 
В них бреши прогрызли стаи рыб-пил…
Жерла пушек Эспинуолла глодает тукан,
А насос – жилище семьи игуан.
 

Вот она, Панама, Панама де Лессепса.

Эти стихи, который я написал в 1912 году, скитаясь по заброшенным в ту пору стройплощадкам, – разве описанное в них не похоже и на предприятия, фактории, заводы, самолеты, конторы, мастерские Торгового дома Гальмо сразу после его разорения?…

Нет, не дела превыше всего. А уж это «ромовое дело»! Жан Гальмо выиграл его в открытом бою. И тем не менее… тогда все и началось.

Первая трещина. Напрасно было скрывать, задрапировывать ее: она ширилась.

Первый квартал 1921 года.

Кризис властвует во всем мире, куда ни глянь.

1920 год начинается с первых пробоин в Японии. К концу года параличом поражены центральные органы промышленной жизни в Соединенных Штатах, потом в Англии, а затем – одновременно – во Франции и в Италии.

Итальянский пролетариат, изголодавшись, захватывает заводы.

В Англии в виде помощи 2 600 000 безработным распределены сотни тысяч фунтов стерлингов (за десять прошедших лет такая суммарная помощь была оказана 110 000 безработным).

В Соединенных Штатах безработных 2 500 000 (для сравнения – в 1913-м их насчитывалось 65 000). Власти преследуют спекулянтов.

Во Франции расширяются права таможни, сокращаются зарплаты, подтасовывают бюджеты. «Немец за все заплатит». Таков девиз.

Банкротства, о которых объявлено в Англии: 2286 в 1920 году, 5640 в 1921-м, для сравнения – в предвоенные годы примерно 560; в Соединенных Штатах: увеличение числа банкротств в 1921-м, доходивших до миллиарда долларов, по сравнению со 180 миллионами в среднем в десятилетие, предшествовавшее войне.

Во Франции статистику банкротств гласности не предают…

Банки содрогаются. Сотрясаются их основы. Они не брезгуют никакими средствами для спасения, хватаясь за любую соломинку. Вспомните только о 400 жалобщиках в деле о Центральном сообществе провинциальных банков, о деле Китайского промышленного банка и т. д.

Первый квартал 1921 года.

Трещина увеличилась в размерах. Жан Гальмо рискует оказаться ввергнутым в полнейший крах. Ему бы хватило простого доверия.

Именно этот момент и был выбран для самых ожесточенных атак на Жана Гальмо.

Промышленный магнат, крупный делец, строитель. За ним – золотые прииски, леса балаты и розовых деревьев, кофе, какао, ром. За ним – богатство. Что такому кризис, не правда ли? Да он может даже быть и спасителем. Он может помочь торговле и промышленности выйти из состояния маразма. Надо только поддержать его, дать понять, что ему доверяют…

А вот это уж дудки!

Превыше всего не дела.

Вот он, подходящий момент, чтобы утопить его окончательно: если он и тут выкрутится, нам всем каюк.

«12 марта 1921 года мсье Гальмо получил от Торгового трибунала Сены разрешение на полюбовное соглашение по поводу своих неоплаченных долгов. 16 марта Центральное сообщество провинциальных банков подает иск; 17 марта экспертом назначается Пинта; 18-го числа мсье Пинта прибывает в Бордо; 23-го он возвращается оттуда и на следующий день подает рапорт; 25-го Центральное сообщество провинциальных банков подтверждает иск; 29-го – рапорт Генерального прокурора с запросом о снятии депутатской неприкосновенности; 30-го запрос подан в президиум палаты; 31-го неприкосновенность снята; 1 апреля производится арест. Никогда еще в памяти парламента это не делалось с таким чрезмерным проворством».

Так написала газета на следующий день после ареста Жана Гальмо.

Его брат Анри – ибо, увы! арест Жана Гальмо был отнюдь не первоапрельской шуткой – в тот же день 1 апреля писал ему в 10 часов вечера: «Враги твои, вот уже два года преследующие тебя, те, что так часто грозились «спустить с тебя три шкуры», не смогут одолеть тебя, если ты этого захочешь, если ты пребудешь сильным и смелым, невзирая на клеветы, ложь и гнусности, которые на тебя навесили… Мы знаем жизнь, знаем и твое самое великое преступление, единственное, в чем тебя можно упрекнуть и за что я тебя часто бранил: твою чрезмерную доброту. Но не надо больше быть добрым…»

А он – он улыбается. Он умеет бороться, и он верит. Его письма к родным дышат силой и отвагой.

«Я верю, что в моей стране существует правосудие… Я требую судей, и я жду их решения», —провозглашает он.

И этот тип еще смел считать себя «королем Парижа»! «Король джунглей», вот он кто. Джунгли – вот это он знает, еще бы, ведь он и сам оттуда. Там он научился встречать нападение с открытым забралом.

А может, ему кажется, что он все еще в джунглях? В Париже в открытую никогда не нападают.

Нет, превыше всего не дела.

Два постановления о прекращении следствия поставили крест – казалось, окончательно – на этом «ромовом деле».

Однако прошло совсем немного времени с того заседания палаты, которое закончилось победой Жана Гальмо, и вот по тому же делу начато третье следствие.

Но когда через несколько недель придет иск Центрального сообщества провинциальных банков, чтобы нанести удар по Жану Гальмо, это третье разбирательство «ромового дела» будет прекращено. И стихнут разговоры о нем.

Ясно?

В рапорте эксперта Пинта, поданном в палату депутатов 31 марта 1921 года, дело «Гальмо– Сообщество провинциальных банков» изложено следующим образом:

«Мсье Жан Гальмо, который заработал много денег во время войны, увидел, что его положение пошатнулось в результате падения цен на ром. Чтобы вернуть подорванное доверие, он пустил в оборот векселя, которые заставил принять приближенных к нему коммерсантов, однако чтобы иметь возможность их дисконтировать, ему пришлось предоставить гарантии под свой товар. Товара у него имелось видимо-невидимо, не только в Бордо, но еще и в Гавре и Нанте. В этом основание для варрантов, которые он переводил на вышеописанных условиях. Но какова юридическая ценность этих варрантов? Могли ли они принести доход тем, кто обеспечил их всеми преимуществами реально определенного залога? Именно этот вопрос на самом деле и будет более всего интересовать судебную инстанцию по вопросам торговли… Ибо, чтобы состоялась процедура залога, должник обязан отказаться от чего-нибудь в пользу кредитора. Мсье Гальмо никогда этого не делал; однако его кредитор никогда от него этого и не требовал… Тут имело место, самое большее, обещание залога, но залога недействительного.

«Варрант: расписка в получении товара, предоставляемая в пакгаузы или склады в качестве переводного векселя»– читаем в «Малом Ляруссе»…

Что же это за Центральное сообщество провинциальных банков? Только что сменившее управляющих и администраторов, оно было в двух шагах от банкротства из-за кризиса. Во главе нового управляющего комитета встал мсье Эксбрайя, один из самых сильных противников мсье Виктора Боре в том конфликте, который стравил последнего с бывшим заместителем министра снабжения, мсье Вильгреном…

У Сообщества провинциальных банков уже весьма давние деловые отношения с Жаном Гальмо. По ходу дебатов на процессе выяснится, что в течение трех последних лет Сообщество провинциальных банков заработало около 4 миллионов вследствие совместных финансовых операций с Торговым домом Жана Гальмо. Выяснится и то, что руководитель служб документации Сообщества провинциальных банков управлял и службами документации Торгового дома Гальмо, и договоры между этими двумя фирмами были настоящими соглашениями об ассоциации: банк устанавливал цены на продажу товаров Торгового дома Гальмо и распоряжался вырученной суммой.

И вот говорят о крупном мошенничестве на сумму около 23 миллионов; столько, по крайней мере, требует Сообщество провинциальных банков.

Вопреки компромиссному решению, принятому 13 марта Трибуналом Сены по поводу Жана Гальмо, новая дирекция Сообщества провинциальных банков подала иск.

Да, впрочем, и не только она. Огюст Раво, бывший секретарь мсье Вильгрена, торговый посредник, имевший деловые связи с Торговым домом Жана Гальмо, требует 370 000 франков. Правда, Жан Гальмо тут же подает встречный иск против него, обвиняя в незаконном присвоении 130 000 франков…

Центральное Сообщество провинциальных банков, мсье Раво – именно с этих двух исков все вот-вот и начнет рушиться.

30 марта, вернувшись из деловой поездки за границу, Жан Гальмо узнает, что в Президиум палаты направляется запрос о лишении его депутатской неприкосновенности. Приступ малярии укладывает его в постель; однако на следующий день, дрожа от лихорадки, он приходит на заседание сам. Мсье де Моро-Джаффери, докладчик, озвучивает благосклонное мнение комиссии, изучившей возможность судебного преследования Жана Гальмо. Он считает важным добавить: «Мсье Гальмо, присутствующий на этом заседании, заявил нам, что присоединяется к этому запросу и, желая эффективно защитить самого себя перед лицом правосудия, сам испрашивает у палаты снятия с него депутатской неприкосновенности из двойных соображений – во-первых, равенство всех граждан перед законом не должно иметь никаких исключений, а во-вторых, лучший способ доказать свою невиновность – это ответить на все лично».(Аплодисменты.)

Жан Гальмо несколькими словами подтвердил это. «Во Франции пока еще есть судьи», —заключил он.

Дон Кихот, все тот же Дон Кихот…

Судьи во Франции есть, что верно, то верно…

История умалчивает о том, как один депутат – социалист, прославившийся лихой удачливостью в делах, одна из самых светлых голов в Законодательном собрании, в тот же день предложил Жану Гальмо: «Согласитесь на то, чтобы вас защитили, произнесите только лишь имя ваших врагов, и я заговорю в полный голос, я разоблачу, что правительство, преследуя вас, на самом деле всего лишь выгораживает ваших противников, против которых с легкостью можно выдвинуть куда более серьезные обвинения…»Все это походило на второе издание дискуссии по «ромовому делу»…

Но Жан Гальмо верил, что в его стране существует правосудие: он отказался.

Он был Жаном Гальмо, депутатом от Гвианы, человеком, дававшим крупные средства, руководителем одной из богатейших торговых фирм Франции.

Нет. Он был всего лишь отверженным проходимцем, бандитом, от которого необходимо было любой ценой оградить общество.

На следующее утро, в семь часов, он был арестован.

Можно подумать, это сон.

Предложение о резолюции, снимающей депутатскую неприкосновенность, было поставлено на голосование 31 марта, в 7 часов вечера. А поскольку следующее заседание должно было состояться только 12 апреля, то протокол заседания от 31 марта и вследствие этого подлинный текст решения палаты мог быть представлен министру юстиции лишь после этой даты – 12 апреля.

Однако мсье Бонневэй, министр юстиции, приказал арестовать Жана Гальмо 1 апреля, в семь утра, что означало несоблюдение статьи 121 Уголовного кодекса.

Почему?

Мне говаривали, что один видный профессор, декан факультета права в Бордо, непременно упоминает на своих лекциях арест Жана Гальмо как типичный пример беззакония и произвола. Против этой акции выражали протест мэтр Анри-Робер, многие другие.

Но Жан Гальмо верит, что в его стране правосудие существует…

В награду за эту веру его в тюрьме Санте в глубокой тайне сажают в одиночную камеру с соломенным тюфяком, к которому он не смеет даже подойти, и чудовищными крысами – пасюками. Каждые два часа – дозор: убедиться, что этот опасный преступник по-прежнему здесь. У него температура 39. Он будет продолжать страдать. Из этой клетки его выпустят лишь по истечении 60 дней…