Текст книги "Правда о Первой мировой"

Автор книги: Бэзил Лиддел Гарт

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 37 страниц) [доступный отрывок для чтения: 16 страниц]

Со сменой канадцев эта бесполезная борьба не прекратилась. Тяготы ее просто были переложены на другие плечи. Операции суждено было тянуться еще целый месяц; в ответ на систематические наступления германцев следовали беспорядочные наступления британцев. Я совершенно не преувеличиваю всей бесполезности этих усилий. Пусть за меня говорят печальные и мрачные слова официальной истории:

«Руководящей была мысль, что французы вернут потерянное ими и что британцы им в этом помогут. Генерал Фош приказал немедленно перейти в контратаку. Генерал Пютц не был в состоянии выполнить это, а энергичные попытки британцев выполнить свои задачи путем наступательных действий, которые в собственном смысле слова не являлись ни настоящей контратакой, ни исподволь подготовленным наступлением, привели к тяжелым потерям и не помогли восстановить положение… Британским офицерам на фронте казалось, что английские войска жертвуют собой ради выигрыша времени, пока французы изготовятся к крупной, многообещающей операции. Но если операция эта вообще и была задумана ими, она не была проведена в жизнь».

Чтобы понять причины трагедии, надо нам перенести наш взор от фронта к тылу. Расстроив Индийскую и Нортумберландскую территориальную дивизии в другой тщетной атаке 26-го числа, приведшей к потере еще 4000 человек, Смит-Дорриен понял бесполезность таких усилий и маловероятность взаимодействия с французами. Поэтому он 27-го написал Робертсону, начальнику Генерального штаба, прося его изложить истинное положение вещей Френчу и добавляя:

«Я сомневаюсь, стоит ли терять еще людей, чтобы вернуть эту потерянную французами территорию, если французы не предпримут здесь действительно что-либо грандиозное».

Далее он замечал, что разумно было бы подготовить отступление, чтобы выправить сильно изогнутую линию фронта и занять рубеж ближе к Ипру. Все, что он получил в ответ, – это короткое сообщение, переданное по телефону: «Начальник не считает обстановку столь неблагоприятной, как это представлено в вашем письме».

Письмо Смит-Дорриена представляло обстановку много радужнее, чем это позволяла мрачная действительность.

Конец этой истории был значительно хуже: за этим «успокоительным» сообщением спокойного и мирно настроенного Генерального штаба последовала телеграмма, посланная незашифрованной, которой Смит-Дорриену приказывалось сдать командование всеми войсками, введенными в дело под Ипром, генералу Плюмеру и передать последнему также своего начальника штаба генерала Мильна.

Отношения между Френчем и Смит-Дорриеном сильно обострились с тех пор, как Смит-Дорриен спас положение у Ле-Като в августе 1914 года, действуя по собственной инициативе, вопреки приказам Френча. Теперь Френч воспользовался случаем, чтобы наказать Смит-Дорриена за его верный прогноз, и своей телеграммой дал ему публичную пощечину. Смит-Дорриену не оставалось иного выхода как намекнуть, что, если этого желают, он подаст прошение об отставке. Френч сейчас же воспользовался этим предложением и приказал ему сдать командование и вернуться в Англию.

Несмотря на все это, первые указания Френча Плюмеру заключались в подготовке именно того отступления, которое предлагал Смит-Дорриен. Затем Френч отправился в Кассель, чтобы повидать Фоша, и вернулся с совершенно другим настроением.

Фош резко возражал против отступления: говорил, что потерянную местность можно вернуть имеющимися уже сейчас войсками; настаивал на том, чтобы отход «был запрещен», и просил Френча «поддержать французское наступление, начинающееся на рассвете 29 апреля, для возврата, чего бы это ни стоило, района Лангемарка».

Последующие дни были комедией для тыла и трагедией для войск на фронте.

День за днем Френч слышал от своих подчиненных, участвовавших в бою, о страданиях, которые приходится выносить бойцам, и о неуклонном отсутствии обещанного французского наступления. Под впечатлением этих сообщений он начинал склоняться к отступлению, но жизнерадостные уверения и льстивые просьбы Фоша вновь заставляли его менять решение.

Обратимся еще раз к официальной истории:

«На беду теперь, хотя на благо в последний год войны, генерал Фош был душой наступления… Джон Френч вначале думал, что он честно исполнил желания генерала Фоша, учитывая небольшие достижения французов или скорее первых их усилий, а также тяжелые потери британских войск, скученных на небольшом плацдарме суженного сектора.

…Джон Френч пришел к решению, что ему необходимо оттянуть свои войска, и от оптимизма перешел к пессимизму. Его подчиненным было крайне трудно следовать за его настроениями, особенно, когда решения его были на грани между одним образом мыслей и другим и когда по просьбе генерала Фоша он не раз соглашался подождать еще немножко и не отступать, приказывая еще раз перейти в контратаку».

Все же он уцепился, как утопающий за соломинку, когда позднее, 1 мая, Фош сознался, что Жоффр не только не собирается присылать подкрепления, но снимает ряд частей с ипрского фронта, чтобы усилить готовящееся наступление в районе Арраса. Френч немедленно отдал приказ о давно намеченном отступлении, распорядившись провести его ночью. Но войска должны были отойти на рубеж, проходивший всего лишь в 3 милях от Ипра; поэтому фронт все еще сохранял форму дуги, хотя и более разогнутой. Фронт этот был менее удобен для обороны и наблюдения, чем первоначальный; голова его была открыта ударам со всех сторон, а сам Ипр представлял собой для притока предметов снабжения и для коммуникаций опасное и узкое горло.

Политические и сентиментальные доводы говорили против сдачи территории, особенно бельгийской, а военные устремления облегчить задачу запоздалым усилиям Франции заставляли Джо на Френча побороть естественное желание сражающихся командиров выпрямить фронт и отступить на естественный прямой оборонительный рубеж, образуемый Ипром и каналом.

В итоге они стояли на узком участке, представляя собой «большую скученную цель для артиллерии», непрестанно забрасываемые тоннами металла и отравляемые газами. Скудные огнеприпасы их таяли. Наконец, в мае наступила некоторая передышка, так как германцы, видимо, израсходовали свой излишек снарядов.

Германцы по крайней мере имели здравый смысл прекратить атаки, когда пришлось выбирать, что беречь: жизни ли пехотинцев или артиллерийские снаряды. Все, что французы пред приняли за этот промежуток времени, выражалось в очистке 15 мая западного берега канала. Между тем не прекращавшимся штыковым ударам британцев, восточнее Ипра не удалось даже предупредить переброску германцами с этого сектора фронта резервов на французский сектор, чтобы отражать возможные мелкие атаки французов. Действительно, гора родила мышь! Британцев, заплативших жизнью 60 000 человек за честь быть «повивальной бабкой» так и не родившейся французской операции, заставили затем удерживать крайне неудобный, сдавленный новый сектор – вернее, мишень – и на защиту его тратить зря жизни еще в течение двух лет.

Безумно пускать деньги на ветер, но растрачивать человеческие жизни, когда нет ни малейших шансов на успех, преступно. В пылу боя возможны ошибки командования, иногда они даже неизбежны, и их можно извинить. Но суровый обвинительный приговор надо выносить командованию, когда оно отдает приказы о проведении атак, заранее обреченных на неудачу, и отдает их только потому, что если они «как-нибудь» удадутся, то смогут оказаться полезными. За такое «избиение» войск, за такую «бойню» – безразлично, произошла ли она от неведения, неправильного понимания войны или от отсутствия морального мужества – командование должно держать ответ перед нацией!

4. Нежеланное сражение – Лоос, 15 сентября 1915 года

В начале сентября тыл французского фронта был переполнен слухами о крупном франко-британском наступлении.

И хотя настроение войск было напряженным, они были проникнуты радостной уверенностью в успешном исходе действий. В первый раз «новые армии» и территориальники должны были принять серьезное участие в задуманной операции и получить свое боевое крещение. Почти никто не сомневался, что совместному решительному и мощному удару британцев и французов удастся наконец покончить с застоем позиционной войны, уже целый год господствующей на фронте.

Резким контрастом к этому общему бодрому и уверенному настроению были настроения, царившие в штабах старших британских командиров.

Дело в том, что несчастное Лоосское наступление было пред принято вопреки мнению Хейга – человека, который в качестве командующего 1-й армией должен был это наступление проводить.

Хейг доказывал, что наличного числа тяжелой артиллерии и запаса снарядов недостаточно, что достаточное число всего этого – основной фактор, определяющий обстановку, и пока слабость эта не будет изжита, бесполезно задумывать какие бы то ни было наступления.

В июне британская армия все еще располагала 71 тяжелым и 1406 полевыми орудиями, а английские заводы выпускали ежедневно не более 22 000 снарядов в день, что было крайне мало по сравнению с ежедневной продукцией французских заводов – 100 000 снарядов и германо-австрийских – 250 000 снарядов.

Хейг не один придерживался такой точки зрения. Робертсон, начальник штаба британских экспедиционных сил, полностью разделяя ее, но влияние его на своего непосредственного начальника подрывалось влиянием Генри Вильсона. Последний был убежденным сторонником непогрешимости военных суждений французов, и Робертсона даже исключили из списка офицеров, приглашаемых разделять трапезы вместе с командующим в его личной столовой.

Между тем Вильсон, друг и «доверенный» Френча, предлагал Китченеру разделить британскую армию на две группы и одну из них разместить далеко в Лотарингии, обеспечивая этим Френчу большую самостоятельность и более независимое положение по отношению к французам.

Пессимистом и человеком, имеющим свою определенную точку зрения на эту операцию, был также и Генри Раулинсон, ближайший подчиненный Хейга, который со своим корпусом должен был в предстоящем наступлении взять на себя решение основной задачи.

Он записал в своем дневнике:

«Мой новый фронт гол как ладонь руки. С трудом находишь жалкие укрытия. Дуглас Хейг сообщил мне, что нам придется атаковать „au fond”,[40]40
  Совершить глубокий прорыв. (Прим. ред. 1935 года.)


[Закрыть] что французы сделают то же и напрягут все свои силы. Это обойдется нам дорого, и нам не удастся далеко пройти…»

Но ему не оставалось выбора, он должен был вести своих бойцов на смерть. Несмотря на все эти предостережения, к сожалению, слишком верные, здравое суждение британских командиров было сломлено нажимом Жоффра.

Вторым замечательным явлением было то, что инструментом, посредством которого нажим этот был осуществлен, явился не вечно колеблющийся главнокомандующий Джон Френч, а лорд Китченер. Это тем более любопытно, что лорд Китченер был один из первых авторитетов в Англии, правильно оценивших состояние застоя на западе и раньше употреблявших свое влияние на то, чтобы противодействовать безумным попыткам пробить лбом стену.

Как же была выкована эта странная цепь причин? Жоффра, духовного двойника Фоша, в том смысле, что и он был неунывающим оптимистом, не удержал горький опыт весны от повторения тех же действий осенью. По плану Жоффра должны были быть организованы два мощных удара, сходящихся в одну точку и развиваемых на двух сильно удаленных друг от друга участках: Артуа (Аррас—Ленс) и Шампани (Реймс—Аргонны). Первоначально центр тяжести операции лежал в первом из указанных здесь ударов. Необходимо обратить на это внимание, так как это имело большое значение и в дальнейшем подверглось коренным изменениям.

Успешный прорыв одновременно в Шампани и Артуа должен был явиться сигналом для общего наступления всех французских к британских армий на Западном фронте. Это, как заявлял убежденно Жоффр, «заставит германцев отступить за Маас, а возможно – и кончить войну».

Увы, события показали, что 1 1/3 германских дивизий оказалось вполне достаточно, чтобы свернуть шею наступлению 6 британских дивизий севернее Ленса, а южнее Ленса наступление 14 французских дивизий вообще даже почти не развернулось, сломленное сопротивлением 5 германских дивизий. Вот как чудесно был задуман этот план Жоффра и как далек он был от учета материальных условий современного боя! Разве возможно после этого пренебрежительно сравнивать стратегию профессионалов со стратегией «любителей!».

Когда 4 июня набросок плана Жоффра был послан Джону Френчу, британский главнокомандующий в общем с ним согласился. Но когда запротестовал здравый смысл его подчиненного Хейга, то «военный флюгер» – Френч – повернул в другую сторону.

Хейг лично произвел рекогносцировку района южнее канала Ла-Бассе—Ленс и в результате заявил, что он «не годится ни для какого наступления». Последующие события целиком подтвердили мнение Хейга.

Хейг считал, что укрепления германцев были настолько сильны, что без значительного увеличения имевшейся тяжелой артиллерии овладеть ими можно будет только приемами осадной войны:

«Местность по большей части голая и открытая, она будет простреливаться огнем пулеметов и винтовок как с фронта германских окопов, так и из многочисленных укрепленных деревень, непосредственно расположенных за линией фронта. Быстрое наступление окажется совершенно невозможным».

Если наступление слева от французов абсолютно необходимо южнее канала, то Хейг предлагал провести только местные атаки, а главный удар развить на канале и севернее его. Но далее он заканчивал цитированными выше словами, выливая ведро холодной воды на разгоряченные головы сторонников наступления.

Жоффр не хотел слушать никаких доводов об отсрочке наступления или перемене направления удара. Он даже заметил с той властной уверенностью, которая оказалась столь смешной впоследствии – но только впоследствии – что «местность особенно благоприятна для нашего наступления между Лоосом и Ла-Бассе». Это было простым и властным средством покончить с противоположными убеждениями Хейга, хотя последний сам разведал местность и был достаточно хорошо с ней знаком.

Между тем германцы, ожидая наступления союзников, работали над укреплением своей обороны и созданием в тылу фронта второй системы укреплений с лихорадочной поспешностью. Работы их к концу июля почти были закончены. Эти данные и повторение Хейгом своей точки зрения усилили сомнения Джона Френча. Поэтому 27 июля в Фревенте было устроено совещание вместе с Фошем. Последний все же отстаивал свое мнение, что крайне важно, невзирая на условия местности и на мощь обороны противника, чтобы армия Хейга повела главный удар как раз севернее Ленса в тесном взаимодействии с французской 10-й армией южнее Ленса, зажав в клещи этот город, напоминающий лабиринт.

Борьба между Хейгом и Френчем, с одной стороны, и Жоффром и Фошем, с другой, продолжалась. Джон Френч искал выхода в предложении поддержать наступление французов одним огнем артиллерии. Предложение это было отклонено, и борьба решена вмешательством Китченера. Посетив Джона Френча в августе, он сказал ему: «Мы должны действовать со всей энергией и сделать все возможное, чтобы помочь Франции при этом наступления, даже если мы понесем очень тяжелые потери».

Изменение первоначального мнения Китченера, видимо, обязано влиянию случившихся тогда поражений на русском фронте и настоятельной необходимости прийти на помощь своему союзнику – России.

Быть может, изменение это явилось и реакцией от разочарования в Дарданельской операции. Но дважды два – все же четыре, а не пять, а так как он еще раньше высказывался, что Западный фронт непреодолим, то удивительно, как теперь он мог думать, что безнадежное наступление здесь сможет подбодрить Россию.

Генерал Эдмонд так пишет в официальной истории:

«Под давлением лорда Китченера на родине (в Англии) – что обязано было общей позиции, занятой в этом вопросе союзником, – и под давлением генералов Жоффра и Фоша во Франции – что обязано было местной обстановке во Франции (на фронте), – британский главнокомандующий был вынужден предпринять операцию раньше, чем он был к этому готов, и действовать на крайне неблагоприятной местности, вопреки своему мнению и мнению генерала Хейга и располагая только четвертой частью (9 дивизий вместо 36) тех войск, которые он считал необходимым для успешного наступления».

Самому Френчу было суждено, как мы увидим дальше, уничтожить последнюю надежду на успех. Эта последняя и единственная надежда была аннулирована изменением в последнюю минуту плана французов. Жоффр решил центр тяжести операции переложить на наступление в Шампани, а не в Артуа, так как на пути наступления в Шампани встречалось меньше деревень или препятствий. Внезапное предпочтение здесь тактических соображений стратегическим являет собой любопытный контраст тем его решениям, когда затрагивались интересы наступления британцев.

Эта перемена опять-таки имела дурное влияние на наступление британцев; так британские и французские официальные до несения ясно говорят, что наступление в Артуа южнее Ленса 17 французских дивизий на фронте протяжением в 12 миль, поддержанное огнем 420 тяжелых орудий, перестало вестись с должной энергией, как только французы убедились в силе сопротивления обороняющегося. Но французы, по сравнению с британцами, обладали на 1 милю фронта почти двойным количеством тяжелой артиллерии (британцы имели всего лишь 117 орудий). В Шампани 27 французских дивизий и 850 тяжелых орудий были сосредоточены для проведения наступления на фронте в 18 миль. Таким образом, здесь пропорция артиллерийской поддержки была значительно выше.

Когда было принято окончательное решение атаковать Лоос, первым намерением Хейга, чтобы ограничить возможное несчастие и вероятные потери, было бросить в наступление вначале только две дивизии. Но слишком убедительные рассказы о возможностях хлористого газа, выпущенного «волной» из баллонов, заставили его изменить свою точку зрения и признать, что если направление ветра будет благоприятным – газовая атака может даже привести к «решительным результатам» и оправдать проведение наступления на более широком фронте, введя в дело 6 дивизий – IV корпус Раулинсона (47-я, 15-я и 1-я дивизии) на правом фланге, то есть с юга и I корпус Гауфа (7-я, 9-я и 2-я дивизии) на левом фланге.

Здраво оценивая возможные шансы на успех, Хейг настаивал на том, что «ни в коем случае наша готовящаяся атака не должна быть развита без поддержки газов», но и в этом над ним одержали верх Френч и Фош. Он добился затем разрешения оттянуть свое решение до последнего возможного момента и установить свой выбор между широким или ограниченным наступлением, в зависимости от условий погоды. Как нарочно, 15 сентября – в первоначально намеченный Фошем для атаки день – ветер благоприятствовал применению газов. Это оживило надежды Хейга.

Но разработка операции, руководствуясь двойственным планом, привела к рассредоточению артиллерии по фронту всей армии, вместо того чтобы сосредоточить ее на трети этого фронта.

Около 5000 газобаллонов, содержавших около 150 тонн ОВ, были доставлены в окопы и благополучно установлены в специальных нишах, причем ни один из них не пострадал от огня противника. И все же это количество баллонов было лишь половиной того, что нужно было для непрерывного пуска ОВ в течение 40 минут. Последнее же являлось необходимым для того, чтобы вывести из строя и сделать недействительными кислородные аппараты, применяемые пулеметчиками противника. Поэтому приходилось выпускать ОВ с перерывами, то открывая, то закрывая краны баллонов. В перерывах пользовались дымовыми свечами, чтобы симулировать газы, а в конце пуска газов образовать первую дымовую завесу, примененную на войне.

Артиллерийский обстрел начался 21 сентября. Запас снарядов был с трудом пополнен; он ограничивался 90 выстрелами на тяжелое и 150 выстрелами на полевое орудие, а артиллерии надо было стрелять 24 часа. Насколько удалось проследить, эффект этого обстрела был малообнадеживающим. Тем внимательнее командиры стали интересоваться направлением ветра.

Последняя ночь прошла в нервном напряжении и тревоге. Хейг все время изучал подбрасываемые новые и новые сводки ряда метеорологических наблюдателей. В 6 часов вечера предсказание говорило, что ветер будет «на грани между благоприятным и неблагоприятным, с легким наклоном скорее в благоприятную сторону». В 9 часов вечера предсказание было лучше, указывая на возможный переход к юго-западному или даже западному ветру, который понесет газы на окопы германцев. Поэтому Хейг, не задумываясь, отдал приказ о проведении широкого наступления при поддержке газов, хотя в качестве меры предосторожности было приказано, чтобы в штабе каждого корпуса один из ответственных работников всю ночь дежурил у телефона.

В 3 часа утра, после очередной сводки, уже менее обнадеживающей, Хейг назначил часом пуска газов час восхода солнца (5 часов 50 минут утра). В предрассветные часы ветер, как было предугадано, переменил свое направление, но стал дуть не в западном, а в юго-западном направлении и – что еще хуже – сила его была настолько слаба, что скорее можно было говорить о затишье, чем о ветре.

Около 5 часов утра, как только рассвело, Хейг вышел на воздух. Чувствовалось еле заметное дыхание ветерка. Он попросил своего старшего помощника, вышедшего вместе с ним, зажечь папиросу. Стройка дыма медленно потянулась на северо-восток.

Могла ли в этих условиях быть оправданной попытка к наступлению? Не повиснут ли ОВ над окопами британцев? Почувствовалось небольшое усиление ветерка, и в 5 часов 15 минут. Хейг, наконец, дал окончательный приказ провести наступление, после чего взобрался на свою деревянную наблюдательную вышку. Но улучшение погоды оказалось обманчивым, и несколько минут спустя один из офицеров штаба Хейга позвонил по телефону в I корпус, спрашивая, можно ли еще остановить пуск газа и атаку. Этот случай был предусмотрен, и офицеры, ведающие пуском газа, приняли вполне достаточные предосторожности, чтобы суметь выполнить и такой приказ. Однако Гауф ответил, что уже слишком поздно.

Конечно, газ вот-вот должны были пустить – но ответ давал Гауф, и можно подозревать, зная его за горячего вояку, что желание атаковать взяло у него верх над здравым смыслом. Невольно начинаешь думать, что у него желание было акушеркой, вернее – отцом мысли.

Когда газ фактически был пущен (в 5 часов 50 минут утра), он довольно удачно поплыл над германскими окопами на правом фланге, но облако его было слишком слабо и двигалось слишком медленно, чтобы оказаться вполне действительным. На левом же фланге случилась неудача: в некоторых местах ветер гнал ОВ назад, и этим срывалось наступление. Во 2-й дивизии Хорна офицер, ведавший пуском газа на фронте 6-й бригады, отказался взять на себя ответственность и открыть баллоны. Когда об этом донесли в штаб дивизии, Хорн ответил приказом «программа должна быть выполнена, каковы бы ни были условия погоды…». В результате этой глупости много пехотных частей было отравлено своими же газами. Те, которым все же удалось двинуться в атаку, вскоре были остановлены и выбиты германскими пулеметчиками, совершенно не затронутыми газами. Несмотря на это, Хорн приказал возобновить атаку. Прекратили ее лишь тогда, когда командиры бригад стали резко возражать против «бесполезного расхода жизней».

Общая атака пехоты началась в 6 часов 30 минут утра. В нее были брошены почти все силы 1-й армии, за исключением местных резервов. Ни Хейг, ни командиры его двух атакующих корпусов не оставили никаких резервов, так как они поняли, что главнокомандующий ожидает прорыва и использует свой главный резерв, чтобы быстро поддержать их.

На крайнем правом фланге 47-я дивизия почти выполнила свою задачу, смяв один из флангов обороны, но это «почти» оказало серьезное влияние на внезапный успех первоначального броска ее соседа – 15-й дивизии, что привело к потере направления и свело на нет почти достигнутый уже прорыв фронта противника впереди высоты 70.

Здесь наступление шотландских частей «королевской» армии было столь быстрым и столь глубоким, что германское командование стало поспешно готовиться к эвакуации всего участка, вплоть до Дуэ: «там находились бесконечные обозы повозок, выстроенные вздвоенными рядами и готовые срочно отступить». Крайне вредно сказались также последствия долгой задержки наступления 1-й дивизии. Левая бригада этой дивизии пострадала так же, как и дивизия Хорна. И вместо того, чтобы через прорывы, сделанные на флангах, бросить вперед дивизионный резерв, все утро было потрачено на тщетные попытки возобновить фронтальную атаку. Эта задержка в наступлении центра едва не затормозила все британское наступление.

Слева 7-я и 9-я дивизии добились многообещающих успехов, хотя 9-я дивизия очень пострадала как от сильных потерь, так и отряда упущенных возможностей, из-за ошибочного руководства и настойчивости командира корпуса Гауфа, во что бы то ни стало настаивавшего на возобновлении бессмысленного фронтального наступления левой бригады.

Командующий 7-й дивизией, совершенно не похожий на командира корпуса, узнав о задержке наступления на своем левом фланге, быстро бросил свои резервы сквозь брешь, пробитую в обороне успешным наступлением правого фланга. Но успех всецело зависел от быстроты подбрасывания и введения в дело резервов. В этом был ключ к успеху и основная причина неудачи.

Даже Жоффр говорил, что если Френч будет держать свои резервные дивизии далеко позади, то

«они рискуют прибыть слишком поздно для развития успеха, достигнутого ударными дивизиями… Необходимо, чтобы эти дивизии до начала атаки были переданы в абсолютное распоряжение генерала Хейга».

Хейг все время настаивал, чтобы дивизии эти были, по крайней мере, ближе к нему пододвинуты. Уверения Френча на этот счет были чрезвычайно неопределенны. Как всегда, решения Френча, видимо, находились под противоречивыми влияниями излишнего оптимизма и пессимизма.

Главный резерв Френча заключался в XI и в кавалерийском корпусах. Последнее соединение в условиях современной войны не играет почти никакой роли, за исключением разве господства в мышлении «кавалерийски» воспитанных командиров. В XI же корпус входили гвардейская дивизия – недавно организованное соединение, 21-я и 24-я дивизии, только что прибывшие во Францию. Любопытно, что Френч решил обстрелянные части оставить в покое на пассивном участке фронта у Соммы, а эти две сырые дивизии наметил для использования в самый критический момент боя. Более того, он дал Хейгу понять, что дивизии эти будут под рукой, и Хейг сможет ими немедленно распорядиться. На самом же деле дивизии эти были оставлены в тылу, в 16 милях от фронта.

В своих официальных донесениях после сражения Френч писал явную неправду, утверждая, что дивизии эти прибыли в распоряжение Хейга в 9 часов 30 минут утра 25 сентября. Фактически Хейг ничего о них не слышал до 13 часов 20 минут – и то узнал он о них не непосредственно. Хейг с горечью говорил после этого:

«Если бы была хоть одна резервная дивизия под рукой, мы, право, могли бы смести фронт германцев. Штабы отказываются признавать уроки войны в вопросе управления резервами».

Его предположения, вероятно, были несколько преувеличенными, по крайней мере, в оценке эффекта такого узкого прорыва, и самому ему было суждено через несколько месяцев (в июне) поддаться такому же ошибочному впечатлению. Но естественное его возмущение, усиленное лживыми донесениями Френча, привело вначале к обмену резкими письмами, а затем – к глубокой ссоре. Видимо, Хейг был раздражен тем, что влияние Фоша на Френча еще раз стало поперек пути разумных советов Хейга, даваемых Френчу. Последний в ответ обвинил Хейга в безумной попытке вдвинуть резервы в слишком узкий прорыв. Продолжением этой истории было то, что Хейг лично написал Китченеру и переговорил с Хальданом о провале Френчем данной операции и его несоответствии. Этим он ускорил падение Френча и свое собственное назначение на его место.

Что касается долгого и медленного марша резервных дивизий, то здесь главным образом скорее виновата плохая организация марша, чем малоопытность самих дивизий. Все это лишь увеличило несчастья, вызванные и так уже пагубными мерами главнокомандующего. Как заметил генерал Эдмонд, марш этих дивизий «напоминал попытку пропустить по улицам Лондона мчавшуюся пожарную команду, не расчистив ей пути и не регулируя при этом уличного движения». Безумие это увенчалось фарсом, когда на окраине Бетюна военный полицейский остановил 72-ю бригаду, так как командир бригады не имел пропуска для прохода через этот район.

Никогда, вероятно, «молодые» дивизии не бросались в решающий бой более глупо, с большими трудностями и в атмосфере величайшего непонимания обстановки всеми штабами. Этого достаточно, чтобы объяснить последующие неудачи этих дивизий, когда они наконец в 11 часов утра 26 сентября были брошены в запоздалую атаку. Этого достаточно также, чтобы опровергнуть поспешные суждения об их боеспособности, которые тогда распространились и, как всякое позорное клеймо, трудно смываются. Не вызывает никакого сомнения, что дивизии эти не страдали от недостатка мужества, как и то, что плоды, которые могло дать это мужество, были подорваны отчасти малоопытностью этих частей, но главным образом малоопытностью их штабов.

Некоторые были склонны переоценивать препятствия, которые ставились действиям этой и других дивизий новой армии их неопытностью. В общем, за исключением некоторых отдельных батальонов, не создается впечатления, что регулярные дивизии в бою намного превосходили своими качествами новые дивизии. Зачастую они им даже уступали.

Боевая ценность части является редким качеством, ибо она – результат талантливого оригинального управления ею. Когда этого нет, то порыв необстрелянных частей выгоднее даже так называемого «опыта».

Безрезультатность более широко проводимого наступления французов южнее Ленса также повлияла на возможности британцев. Дело в том, что французы пошли в наступление только через 6 1/4 часа после своих союзников и даже тогда достигли крайне незначительного успеха, местами ограничиваясь простой демонстрацией. Горький опыт весны и лета, вероятно, привел командиров к сомнениям в возможности прорыва, во что Фош так твердо верил, а его настойчивые приказы просто аннулировались тихим саботажем на местах.

Прорывам Фоша была наложена сверху узда, так как на второе утро операции Жоффр протелефонировал: «Двигаться осторожно». Вскоре за этим последовало другое предостережение: