355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Бертран Артур Уильям Рассел » Предложенные пути к свободе (ЛП) » Текст книги (страница 4)
Предложенные пути к свободе (ЛП)
  • Текст добавлен: 7 октября 2016, 01:14

Текст книги "Предложенные пути к свободе (ЛП)"


Автор книги: Бертран Артур Уильям Рассел



сообщить о нарушении

Текущая страница: 4 (всего у книги 8 страниц)

Иными словами, образованный французский рабочий осознал несовместимость общественной и политической деятельностей. Как общественное животное, человек не может жить без одной, однако едва уживается со второй. Содержать ненаказанного государственного мужа – чересчур дорогое удовольствие.

Лютых столкновений с властью в истории синдикализма действительно хватает. В 1907 и 1908 годах, протестуя против кровавого подавления бастующих, комитет ВКТ выпускал манифесты против «террористического правительства» и премьер-министра «человекоубийцы Клемансо». Аналогичная стачка 1908 года в парижском пригороде Вильнёв-Сен-Жорж окончилась арестом оставшихся членов комитета. В октябре 1910 забастовали железнодорожники и господин Брийа арестовал организованный стачечниками комитет, выслав на их разгон солдат. Столь решительными мерами от забастовок удалось отвадить, что вся энергия синдикалистов отныне направлялась в сторону антимилитаристской и антипатриотической пропаганды.

Анархисты сочувственно относятся к революционному профсоюзничеству, настаивая при этом на необходимости также насильственной борьбы. Эта позиция была озвучена на Международном анархистском конгрессе в Амстердаме в 1907 году:

рекомендуется «товарищам всех стран активно участвовать в самостоятельных движениях рабочего класса, пропагандировать синдикальным организациям идеи бунта, инициативности, солидарности, составляющие сущность анархизма». Товарищам стоит «распространять и поддерживать лишь те формы и проявления прямого действия, которые сами по себе несут революционный характер и приводят к переустройству общества… Анархисты убеждены, что развал капитализма и авторитаризма достижим единственно вооружённым восстанием, насильственной экспроприацией, а синдикалистские меры наподобие всеобщей стачки не должны отвлекать нас от непосредственной борьбы с вооружёнными силами государства».

Синдикалисты могут возразить, что если движение достаточно сильное для вооружённой победы, силы в нём настолько много, что будет достаточно и всеобщей стачки. Обычно в рабочем движении успешное насилие возможно только тогда, когда успех достижим и без насилия. Не будь других аргументов, одно это звучит убедительно против предложений анархистского конгресса.

Синдикалисты держатся производственного профсоюзничества в противоположность профсоюзничеству цеховому. В этом, так же как в предпочтении производственной борьбы борьбе политической, они примыкают к ещё одному движению, распространившемуся далеко за пределы Франции. На разграничении производственного и цехового видов профсоюзного движения подробно останавливался Дж.-Дуг.-Хрд Коул. Цех-профсоюзничество у него «объединяет в единую организацию рабочих, которые задействованы в едином производственном процессе или в родственных производственных процессах, допускающих обмен рабочими без переквалификации». Но также «объединение может происходить не только по виду производимой работы, а и по отраслевой структуре. Всем, кто помогает производить определённый тип товара, найдётся место в общем профессиональном союзе… Общим у них будет не цех и не работодатель, а их отрасль производства. Поэтому их и называют производственными профсоюзами».

Производственное профсоюзничество изобретено американцами, от которых движение отчасти перешло в Британию. Это естественная форма рабочего движения, при котором профсоюз используется не для совершенствования, а для разрушения существующей экономической системы общества. На этом настаивает в частности организация Индустриальные рабочие мира (ИРМ), связанная с Америкой настолько, насколько ВКТ связана с довоенной Францией. Разница между ними незначительна и обусловлена различием между экономическими конъюнктурами двух породивших их государств. ИРМ-щики до сих пор не договорились по поводу идеала общественного строя. Среди них затесались и социалисты, и анархисты, и синдикалисты. Единственное, что ясно в их идеологии – это признание классовой борьбы в современных условиях труда и капиталооборота, которая может быть выиграна промышленными методами, особенно забастовкой. Подобно ВКТ, ИРМ не может похвастать количеством членов, адекватным страхам их противников. Влияние Индустриальных основано не на численном превосходстве, а на моральной поддержке переживающих кризис трудящихся.

Американское рабочее движение отмечено нешуточным насилием с обеих сторон. По мнению Жуо, ИРМ действует жёстче по сравнению с ВКТ:

«Индустриальные проповедуют драчливую политику, которая необходима кое-где в Америке, но невозможна во Франции».

(Иоанн Грэхем Брукс написал очень интересную книгу об этом с позиций человека, не находящегося полностью ни на стороне труда, ни на стороне капитала, но совершенно искренне обеспокоенного бескровным разрешением социальной проблемы.)

Американские условия труда весьма отличаются от европейских. Во-первых, велико могущество трестов, сосредоточение капитала в этой части света протекает максимально приближённо к Марксовым пророчествам, чего нет везде в мире. Во-вторых, огромен приток иностранных работников, создающих не мыслимые в Европе проблемы. Квалифицированные трудяги, преимущественно местные, уже длительное время состоят при гомперсовской Американской федерации труда и составляют своеобразную аристократию пролетариата. Трудофедераты склонны объединяться с работодателями против неквалифицированных иммигрантских орд и едва ли представляют собой то, что можно назвать рабочим движением. «Сейчас в Америке два рабочих класса с различными уровнями жизни и одинаковой беззубостью в глазах работодателей. Не больше возможностей для двух пролетариатов объединиться и выдвинуть совместные требования… Американская федерация труда вместе с Индустриальными рабочими мира воплощают два различных принципа объединений, выражают также два различных рабочих класса». Последние держатся производственного профсоюзничества, тогда как первые – цехового.

ИРМ сформировалась в 1905 году из других организаций, главной среди которых выступила Западная федерация горняков, действующая с 1892 года. В ходе раскола пришлось лишиться последователей Делеона – лидера Социалистической трудовой партии, проповедовавшего бойкотирование выборов и неприятие насильственных мер борьбы. Руководство основанной им партии базируется в Детройте, основная же её часть – в Чикаго. Хотя идеология ИРМ-щиков ещё менее вразумительна по сравнению с идеологией синдикалистов, чётко оговорено стремление разрушить капиталистическую формацию. Как говорит секретарь организации, «единственной сделкой, на которую ИРМ пойдёт с работодателями, станет передача всего контроля над промышленностью организованным работникам».

Хейвуд из Западной федерации горняков является беспрекословным последователем Маркса настолько, насколько она держится теории классовой борьбы и теории прибавочной стоимости. Но как все ему подобные он придаёт больше значения промышленной, а не политической борьбе – даже больше, чем европейские марксисты. Отчасти это объяснимо американской конъюнктурой, при которой без пяти минут американцам нечего надеяться на избирательное право. Недаром Четвёртая конвенция ИРМ пересмотрела свою вводную часть, выпячивая меры именно неполитической борьбы:

«Рабочий класс не имеет ничего общего с классом правящим. Не может идти и речи о классовом мире, пока голод и нищета душит миллионы трудящихся людей, а горстка нанимателей пользуется всем, чем прекрасна жизнь. Противостояние между двумя классами должно прекратиться только тогда, когда рабочие всего мира организуются как класс, завладеют землёй и технологией производства, отменят окладную систему… Вместо устаревшего лозунга: „Хорошая плата за хороший труд“ нам следует избрать своим паролем: „Долой оклад“».

Многие стачки не обошлись без организации или поощрения ИРМ-щиков или Западной федерации горняков. Эти стачки показывают классовую борьбу в наиболее страшной форме, превосходящей классовую борьбу Старого света. Противоборствующие стороны никогда не медлили с применением силы. Работодатели держали свои дружины, могли обращаться к народным ополченцам, а, когда совсем туго, то и к армии США. Синдикалистское отождествление государства с капиталистическим институтом особенно справедливо в отношении Америки. Федеральное правительство назначало Комиссию по производственным отношениям, которая в своём отчёте за 1915 год вывела на свет то, что в Великобритании невозможно и представить. Согласно выводам Комиссии, «сильнейшие беспорядки и вспышки насилия в связи с производственными разногласиями обусловлены нарушением того, что считается основополагающими правами, также от растления правительственных институтов». Среди последнего упоминается прислуживание правосудия военным, предоставление губернаторам права казнить и миловать, использования вооружённых сил государства против бастующих. В 1914 году колорадский Ладлоу всколыхнула битва между горняками и ополченцами, заживо сожжено множество женщин и детей. Можно привести и другие трагедии, однако для демонстрации уникальности классового антагонизма в США сказанного будет достаточно. Боюсь, можно допустить, что такая ситуация сохранится до тех пор, пока большинство трудящихся не перестанут составлять свежеприбывшие иммигранты. Рано или поздно эта проблема снимется, и тогда рабочий класс смягчится, найдёт своё место в обществе. Тогда и само рабочее движение Америки примет европейский вид.

Тем временем, меняя форму, но не мотивацию, заокеанское производственнопрофсоюзное движение мощно влияло на Великобританию, будучи ещё усиленным заламаншным синдикализмом. Очевидно, что выбор в пользу профсоюзов производственного, а не цехового масштаба абсолютно необходим, если в изменении экономической системы общества отводить им бóльшую, чем политикам, роль. Цеховой профсоюз не способен объединить людей против их врага, а производственный – способен. Само по себе английское профсоюзное движение далеко от производственного, хотя в некоторых отраслях, например, в железнодорожном транспорте, очень много сделано в нужном направлении. Замечательно, что британские железнодорожники особенно сочувствуют революционному и производственному профсоюзным движениям.

В рафинированный синдикализм обратить Британию всё же не удалось: не переваривает наш менталитет излишней революционности и анархичности. Иное дело, если в слегка преобразованном виде гильдейского социализма, выведенного из идей ИРМ и ВКТ. Это движение ещё в зародышевом состоянии и не обзавелось огромным влиянием, однако пользуется уже искусной защитой молодёжного кружка, заручается кой-каким успехом у идеологов рабочего движения. За время войны мощь государства значительно возросла, не позволяя ждать от неё чего-либо путного, поэтому гильдеисты стремятся к производственной автономии с последующим ослаблением, но не устранением государства. На мой взгляд, такая система – лучшее из всего предложенного, единственный вариант обеспечить свободу без дамоклова меча в неконтролируемого насилия при анархии.

Первая же брошюра «Лига национальных гильдий» провозгласила важнейшие принципы такой Лиги. Каждой фабрике причитается контроль за средствами и технологией своего производства посредством выборных руководителей. Фабрикам одной отрасли следует объединиться на федеральных началах в национальные гильдии, которые будут заботиться о сбыте товара и общих интересах своей отрасли. «Средства производства отводятся государству как доверительному собственнику общества. Управлять ими будут нацгильдии, тоже в качестве доверительного собственника общества, также брать средства труда у государства под лизинг. Всяческие интересы нацгильдий, выходящие за пределы общественных интересов, окажутся нарушением общественного доверия и потребуют подчинения приговору суда, представляющего как всех производителей, так и всех потребителей. Подобная комиссия станет высшей инстанцией, верховным производственным судом. Так удастся урегулировать не только лишь гильдейское налогообложение, но также и цены, оба из которых должны постоянно меняться». Каждая нацгильдия будет вольна распределять прибыль по своему усмотрению между всеми, кто задействован в её отрасли. «Распределение гильдейской прибыли среди её членов представляется личным делом каждой нацгильдии. Примут ли все они принцип равной платы каждому работнику, большой вопрос». Гильдейский социализм заимствует у синдикалистов неприятие государства в качестве работодателя: «Как работодатели государство и муниципалитет не слишком отличаются от частного капиталиста». Государство по своим потребностям похоже на потребителя, в то время как гильдеисты пытаются стоять на стороне производителей. Поэтому парламент не будет сильнее Конгресса национальных гильдий – всего лишь первый орган будет представлять интересы потребителей, а второй – производителей. Над обоими органами будет стоять комиссия из членов парламента и Конгресса, отстаивающая интересы и потребителей, и производителей. Традиционный социализм у гильдеистов представляет собой ограниченно потребительский, а синдикализм – ограниченно производительский взгляды. «Проблема в том, как помирить эти две точки зрения, на разрешение которой предложена идея нацгильдий. У синдикалистов вся власть должна принадлежать производственным организациям, у коллективистов – территориальным или политическим организациям потребителей. Оба подхода уязвимы для одинаковой критики: нельзя помирить две точки зрения, игнорируя одну из них». Хотя гильдеизм претендует на исправление двух равно оправданных позиций, свою жизненную силу он заимствует у синдикализма. Подобно последнему, он желает не только получше наградить труд, а и закрепить данное, как и другие, достижение посредством повышения интересности и демократичности труда.

Ведь капитализм извратил труд, сделав его полностью механическим, бездушным и безрадостным. Но заменить лишь наживу одному человеку служением в пользу нацгильдии, погоню за объёмами продаж – ответственной работой, подавляющее величие государства и акционерного общества – самоуправлением и децентрализацией, и снова наслаждение трудом станет возможным, а качеством работы можно будет гордиться наравне с количеством. Здесь доля средневекового лицемерия, «радостей трудов», которое всё же лучше смирения с капитализмом и коллективизмом, по которым труд всегда зло, в лучшем случае окупаемое более длительным и богатым досугом, лизоблюдством властей.

Как бы ни выглядела воплотимость синдикальных проектов, нельзя сомневаться, что они много сделали для реанимации рабочего движения и возвращения друзей труда из воздушных замков в по-настоящему насущные вопросы. Человек для синдикалистов – производитель, а не потребитель. Они наиболее озабочены свободой в труде, а не повышением материального благополучия. Они направили поиски в русло свободы, которое слегка засорилось при засилье социалистов в парламенте; напомнили о потребности нашего общества не в переливании из пустого в порожнее, не в мелких улучшениях по милости власть имущих, а в коренном переустройстве, уничтожении всех источников угнетения, высвобождении созидательной энергии человека, в полностью новом способе планирования и регулирования производства вместе со всей экономикой. Эта заслуга столь велика, что незначительные изъяны течения не вредят возрождению могущества синдикализма, даже нокаутированного войной.

II. Думы

4. Труд и оклад

Всякому политическому мечтателю предстоит два вызова: природный и человеческий. В общем говоря, с сопротивлением природы борется естествознание, а с сопротивлением человека – менеджмент.

Вся экономика сводится к тому, что природа кормит только под действием труда. Необходимость трудиться ради удовлетворения наших нужд не навязана нам политической системой или злыми эксплуататорами, просто так устроен мир – этот факт реформатор должен принять и изучить. Перед тем, как повестись на очередной экономический проект, следует проверить, нет ли на нём непререкаемого вето со стороны физических условий производства и можно ли их вообще хоть как-то изменить усилиями учёных и организаторов. В подобной проверке необходимо обратиться ко двум взаимосвязанным учениям: мальтузианскому о возрастании численности населения и менее вразумительному при всей своей распространённости взгляду, что всякая прибавка к прожиточному минимуму достижима только тогда, когда большинство людей мучительно и монотонно трудится, не оставляя себе досуга на цивилизованное существование и рациональное удовольствие. (Прибавку можно получить, если не иметь времени этой прибавкой пользоваться. – прим. перев.) Мне не кажется, что какое-то из двух указанных препятствий выдержит придирчивое рассмотрение. Я лично верю в возможности улучшения технологии производства, которые в ближайшие столетия не дадут помешать увеличению благосостояния, выработки и досуга.

Этой проблемой занимался Кропоткин, который, не взирая на его политические фантазии, всё же замечательно конструктивен, точен и убедителен при обращении к сельскохозяйственным вопросам. Дело в том, что социалистов-анархистов породили индустриальные реалии и весьма немногие из них обладали практическим пониманием проблем производства пищи. Кропоткин же составляет исключение. Две его книги, «Хлеб и воля» с «Полями, фабриками и мастерскими», переполнены такими убедительными подробностями, что, даже делая скидку на неуместный оптимизм, я не склонен отрицать демонстрацию в них невероятных возможностей.

Мальтус бы возразил на них, что численность населения стремится перерасти возможности сельского хозяйства; что производство продуктов питания становится всё дороже; что несмотря на краткие периоды изобилия, обеспечиваемые очередным научным открытием, тьмы людей всегда будут прозябать на самом низком уровне жизни, который ещё допускает выживание и размножение. В приложении к цивилизованным народам подобный прогноз не оправдывается вследствие резкого падения рождаемости, но даже и без этого возражения мальтузианству много чего ещё можно противопоставить – во всяком случае, на ближайшее будущее. Столетие, которое минуло с момента предложения Мальтусовой теории, видело значительное повышение уровня жизни трудящихся, и благодаря существенному повышению продуктивности труда можно ожидать куда большего возрастания уровня жизни, будь система распределения благ более справедливой. Во время оно один работник мог сделать немногим больше необходимого для существования одного же человека. Маловозможно было как сократить рабочее время, так и повысить численность людей, потребляющих не только жизненнонеобходимое. Но это положение вещей было исправлено внедрением современных методов производства. В настоящий момент люди не только наслаждаются доходом от ренты или дивиденда, но и половина населения многих цивилизаций задействована не на производстве товаров, а в военно-промышленном комплексе. В мирное время вся эта половина рабочих рук пребывает в бездействии, но от этого остальная часть населения живёт не беднее, чем в военное время. А если при этом работников ВПК задействовать на производстве товаров, доход возрастёт ещё больше. Производительности нынешнего британского труда хватило бы на 1£день каждой семье даже без очевидно возможного совершенствования технологии производства.

Но нельзя умолчать, что по мере роста численности населения цена на продукты питания неумолимо возрастёт в силу большего напора на источники снабжения в Канаде, Аргентине, Австралии и прочих странах. Должно прийти время, когда еда станет настолько драгоценной, что рабочему вряд ли останется надеяться на прибавку к её стоимости. Можно признать, что в весьма отдалённом будущем так всё и будет, если люди не прекратят размножаться кроличьими темпами. Когда вся поверхность земной суши будет заселена столь же плотно, что и нынешний Лондон, можно не сомневаться, что почти весь труд будет сводиться к обработке немногих угодий. Однако нет повода ожидать непрерывности роста численности населения и нет повода принимать в практический расчёт настолько отдалённые перспективы.

Рассеивая туман демографических спекуляций, проясним теперь факты, установленные Кропоткиным. В своих сочинениях он доказывает, что интенсивное развитие сельского хозяйства способно на чудеса, не ожидаемые малоинформированными людьми. Говоря о британских, припарижских и прочих огородах, он отмечает:

«Создатели новой системы земледелия шли эмпирическим путём, но, подобно скотоводам, открывшим новые горизонты для биологии, они открыли новое поле для экспериментальных исследований в области физиологии растений. Они улыбались, когда мы превозносили севооборотную систему, дающую ежегодно с одного и того же поля один сбор хлеба и никак не более 4 жатв в 3 года, так как сами стремились собирать ежегодно от 6 до 9 сортов различных растений с одного и того же участка земли; они не понимали наших подразделений на хорошую и дурную почву: они сами создают почву в таком количестве, что даже принуждены ежегодно её продавать, и стремятся собирать с десятины не 837–1000 пуд. трав, как мы, а от 8370 до 16740 пуд. различных овощей и получать доход не в 130 руб. с десятины на сене, а в 2538 руб. выращиванием самых простых овощей – капусты и моркови. Таковы стремления современного земледелия».

Что касается животноводства, то Кропоткин упоминает некоего господина Чемпьена, который с каждого уитбийского акра может прокормить по две-три головы крупного рогатого скота, при том что обычная британская ферма требует два-три акра для прокорма одной головы. Куда более удивительные достижения демонстрирует припарижское овощеводство, они не поддаются даже точному подсчёту:

«Опытные огородники теперь утверждают, что вся растительная и животная пища, нужная для 3500000 жителей департаментов Сены и Уазы, может получаться с их собственной территории 7312 кв. вёрст, притом не прибегая к другим приёмам земледелия, кроме тех, которые уже испытаны и применяются в широких размерах».

Нельзя забывать, что эти два департамента включают в себя всё население Парижа.

Кропоткин идёт дальше и указывает на способы достичь таких результатов без продления рабочего дня. Он настаивает, будто огромное количество сельскохозяйственных работ осуществимо людьми сидячей профессии, притом за считанные часы – своеобразная смена деятельности, здоровая и приятная разминка. Кропоткину очень не нравится чрезмерное разделение труда. Он хочет использовать «те преимущества, которые цивилизованное общество может извлекать из сочетания промышленной деятельности с интенсивной земледельческой культурой и умственной работы с ручным трудом».

Все эти взгляды на производство не имеют существенного отношения к кропоткинской апологии анархизма. Они равно уместны и в социалистическом государстве, при определённых условиях достижимы капиталистическим режимом. В данный же момент они особенно важны не для выяснения преимуществ одной экономической системы перед другой, а в виду возможных послаблений для наших надежд со стороны природы. Я подробно остановился на сельском хозяйстве, а не на промышленности, поскольку именно с этой стороны следует ожидать главных трудностей. По большому счёту, индустриальное производство представляется более дешёвым, и нет поэтому смысла ожидать повышения стоимости ресурсов от повышения спроса на продукцию.

Оставляя чисто материальную сторону вопроса, теперь переходим к человеческому фактору, к мотивации трудящегося, к возможностям рациональной организации производства и к связи производства с распределением. В защиту статуса-кво выдвигают положение, будто результативный труд невозможен без экономического стимулирования и при отмене окладной системы никто не захочет достаточно трудиться, чтобы общество пребывало в комфорте. Из-за предполагаемой необходимости в экономической мотивации к проблемам производства товаров приплетаются проблемы их распределения. Потребность в более справедливом распределении вселенских благ наиболее вдохновляет социалистов и анархистов, поэтому очень важно оценить, насколько предлагаемая ими система распределения снижает уровень производства.

В вопросах распределения социализм коренным образом отличается от анархизма. Первый, по крайней мере, в большинстве своих течений, сохранит оплату труда или готовности к труду и, за исключением случая нетрудоспособных лиц, готов сделать такую готовность условием существования вообще или выше определённого низкого уровня жизни. В противоположность этому анархизм предлагает каждому абсолютно безусловное предоставление стольких благ, сколько человек пожелает употребить; если же блага редкие и затрудняют снабжение ими всех людей, их выдача подлежит дозированию и равномерному распределению между всеми. Таким образом, безвластие не навязывает вообще никакой работы, предполагая, однако, улучшение качества труда до его приятности и желательности для добровольного отправления большинством людей. С другой стороны, социалисты требуют, чтобы каждый трудился. Одни пекутся о равенстве зарплат для всех, другие хотят лучше оплачивать более необходимую работу. Хотя все эти различные системы объединяет совместное владение землёй и капиталом, мы всё равно оказываемся в положении лебедя, рака и щуки.

В отношении экономической стимуляции труда социализм неравных доходов не слишком отличается от того, как мы сейчас живём. Однако социалистическое неравенство нам кажется правильным. Современный общественный строй допускает праздность очень многих, кто унаследовал землю или капитал. Немалое число прочих задействовано в промышленности или финансовом деле и в своём доходе они бьют рекорды всех излишеств, превышающих степень полезности их труда. А если посмотреть на тех, кто своими изобретениями и открытиями приносит обществу ни с чем не сравнимую пользу, то признания от капиталистического общества они могут и не дождаться. Те же, кто хочет хорошо зарабатывать, должны сперва потратиться на учёбу, да и после неё надо полагаться обычно на удачу, а не на личные качества. Рабочим платят не за готовность к труду, а только лишь за полезность работодателю. По не зависящим от них обстоятельствам они рискуют обнищать, что обещает незаслуженные страдание и обесценивание жертв. Касательно производства можно привести множество других зол нашего общественного строя, и всё это вроде бы можно исправить при социализме.

Выясняя, насколько труд требует экономической стимуляции, никак нельзя обойти два вопроса. Первый: стоит ли обществу лучше оплачивать более квалифицированный или более ценный ему труд, если он и так достаточно выполняется? Второй вопрос: возможно ли сделать труд настолько привлекательным, чтобы последние лентяи, даже пресыщенные продукцией, всё равно работали в достаточном количестве? Первая проблема лежит на распутье между двумя течениями социализма: за разную оплату разного труда и за окладное равенство всем работникам. Вторая же проблема стала камнем преткновения между социалистами и анархистами: одни отказываются кормить тунеядцев, другие в целом готовы это делать.

Последний вопрос намного важнее первого и требует немедленного разбора, в ходе чего будет много сказано также по поводу окладного (не)равенства.

Лозунг: «Долой оклад» наиболее популярен у анархистов. Хотя передовые социалисты тоже так скандируют, на этот пароль естественно предоставить права только безвластникам. По их теориям, каждый человек из общины получит неограниченный доступ ко всем товарам, подобно тому, как в настоящий момент всем доступна вода. При защите подобной системы указывают на многие вещи, за которые в старину платили: речь, например, о дорогах и мостах. Уж если это стало бесплатным, то следует ожидать бесплатных трамваев, метро и электричек. Можно зайти ещё дальше и – соответственно кропоткинской вере во всемогущество почв – надеяться на раздачу пищи всем нуждающимся из-за несложности её производства в количествах, достаточных для удовлетворения любого мыслимого спроса. Если это соображение распространить на все товары первой необходимости, прожиточный минимум будет обеспечен каждому независимо от того, как кто будет проводить своё время. Что до товаров, не производимых в безграничном количестве, (предметы роскоши, лакомства и прочее) они тоже должны распределяться без оплаты, но равномерно среди всех. Понятно, хоть и не озвучено, что без какого-нибудь подобия платы дефицитный товар не обойдётся, что каждому придётся выбирать, в чём и какую иметь долю: один предпочитает доброе вино, другой – гаванские сигары, третий – картины или мебель. Видимо, чтобы уравновесить спрос, придётся ввести какую-то цену товаров непервой необходимости. В таком обществе полностью исчезнет экономический стимул что-либо производить и к труду должны будут подталкивать совсем другие побуждения.

Возможна ли такая система? Мыслимо ли, во-первых, достать товаров первой необходимости в количестве, достаточном, чтобы каждый человек мог взять из общественных складов, сколько ему захочется?

Сама по себе идея платы и обмена настолько привычна, что избавление от них кажется дикой фантастикой. Всё же я не считаю, что это настолько фантастично, как кажется. Даже даровой хлеб невозможно потреблять в бесконечных количествах. Для богачей он действительно кажется почти даровым, а благодаря успехам мелиорации всем людям доступно есть хлеба не меньше, чем едят богачи (я говорю о мирном времени). Человеческая потребность в продуктах питания имеет свои естественные пределы, а жертвы на производство достаточного количества наверняка могут стать незначительными. Как замечают анархисты, нашим современникам доступно безграничное количество воды при том, что мало кому сложно закрыть неиспользуемый кран. Ещё и по причине общественного осуждения излишнего расточительства. Так что можем, я думаю, поверить в свободу неограниченного потребления предметов ограниченного спроса, удовлетворяемого малыми усилиями. Таковая вполне достижима при эффективной организации производства – не только товаров, а и таких вещей, как образование. Даже если всё образование, вплоть до высшего, сделать бесплатным, молодёжь старого, доанархистского режима всё равно не захочет слишком много учиться. Всё сказанное справедливо для простой еды, простой одежды и прочих составляющих минимальной потребительской корзины.

Следовательно, бесплатный анархистский делёж в принципе возможен.

Вот только можно ли ожидать небходимого труда от тех, кто уверен, что проживёт и без работы?


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю