355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Бернет Воль » Холодный ветер в августе » Текст книги (страница 11)
Холодный ветер в августе
  • Текст добавлен: 17 сентября 2016, 20:15

Текст книги "Холодный ветер в августе"


Автор книги: Бернет Воль



сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 13 страниц)

Зазвонил телефон.

– Гарри! Я совсем о тебе забыла. Думала, что ты умер. Ох, моя несчастливая судьба. Ну, какие еще новости?

Полчаса спустя Айрис подняла жалюзи и встала у окна, глядя на улицу. Горячее полуденное солнце проникало сквозь легкий халатик с такой силой, что она ощущала, как его лучи жалят ее тело. Ну, в любом случае, подумала она, смеясь над собой, я поработаю одну неделю в Ньюарке – большое дело!

Это было странное успокаивающее ощущение. Было время, не так много лет назад, когда уверенность в работе, подписание контракта так же успокаивало, как солнечное тепло. Но последние несколько лет страх остаться без работы почти забылся в потоке успехов. Она больше не добивалась приглашений, она познала роскошь того, что в ней нуждаются, высшую роскошь отказываться от работы. И все же перспектива заключения контракта, даже такого нежелательного контракта, как этот, напомнила о старых страхах и старых наслаждениях – страхе искать, наслаждении быть искомой.

Внизу, в кузове грузового автомобиля, стоял мужчина и раскалывал большие глыбы льда на куски размером с голову. Он бросал их в ужасно шумную машину, и каждый раз, когда он это делал, белый поток сверкающего льда низвергался в деревянную бочку. Как, должно быть, приятно зачерпнуть пригоршни мелкого льда, как освежает, как холодит.

Солнце, конечно, источник всего, подумала она, опуская жалюзи и восстанавливая иллюзию прохлады в комнате. Потом тяжело опустилась на стул.

Почему я это сделала? Для чего? Кому это надо?

Сегодня вечером.

Мой Бог! Мне нужно уложить волосы.

Следует ли мне подбриться или нет? Я сказала ему, что не буду. Ничего голого. И трусики, а не набедренная повязка.

Ну, а что же я скажу Вито? Я должна ему что-то сказать. Я не могу просто уехать на неделю и ничего не сказать ему.

Сен-Луис? Может быть. Я подумаю об этом.

Она позвонила парикмахеру и договорилась о встрече, а затем принялась наполнять ванну.

Я не форме, подумала она, погрузившись в горячую воду.

Черт возьми, зачем я это сделала?

Как люди попадают в такие ситуации? Как могу я, симпатичная маленькая девка, пяти футов четырех дюймов ростом, ста восемнадцати футов весом, как могу я поставить такого большого мужчину, как Джули, – а в нем почти шесть футов и, должно быть, больше двухсот двадцати фунтов, – как я могу поставить его на колени?

Словами!

Надо же, одни слова. Чувства. Было бы по-другому, если бы у меня была дубинка или ружье, или если бы я связала его, чтобы он не мог…

Ужасно видеть кого-то в таком положении. Ужасно было видеть Джули в таком положении. Безумным, сумасшедшим. Я в чем-то тоже такая – отчасти. Но… Я поэтому и сказала «да» Гарри?

Я такая с Вито. Стою на коленях.

Эта мысль довела ее почти до обморока. Тепло ванны неожиданно стало удушающим. Она медленно села, на ее лице выступил пот.

Я дам Гарри денег. Нет, не все, что заработаю. Половину. А потом черт с ним. И пусть катится. Нет, я не это имею в виду, на самом деле это не так. Он славный парень, и если даже я доставила ему неприятности, мне не следует жалеть об этом. Он этого хотел. И я ничего не делала назло. Я просто ничего не могла изменить.

Но я это сделаю. Милосердие. Почему бы и нет? Я покажу им это чертово шоу, и, приехав в субботу вечером, верну чек Гарри и скажу ему, чтобы он получил причитающееся. Но не полностью. За исключением ста долларов. Я хочу купить Вито костюм. Что-нибудь из шелка-сырца. Или лучше сто пятьдесят. Светло-серый. От Де Пинне, Уайтхаус или Харди, что-нибудь в этом роде. Я не хочу, чтобы он был похож на кубинского помощника официанта в выходной день.

Господи, какая же я дрянь!

Но я не могу оставить его в беде. Он такой слабый. Такой чертовски слабый. Чем-то похож на Джули. Забавно. Они кажутся такими разными. Джули такой большой, громкий, он набит деньгами, и все же…

А я…

Наверно, я тоже слабая. Должно быть. Почему я разрешаю себе связываться с такими людьми, как… Вито?

Ну, в этом ребенке ничего слабого нет. О, дружище. Ты должна быть слабой.

Что я ему скажу? Мать… Сен-Луис…

– Гарри… – она держала трубку все еще мокрой рукой. – Нет, я не отказываюсь, хотя почему я не отказываюсь – я, должно быть, с ума сошла, – послушай, я хочу, чтобы ты послал мне телеграмму… Не мог бы ты заткнуться и выслушать меня? Я хочу, чтобы ты отправил телеграмму как будто бы от моей матери из Сен-Луиса. Именно это я и хотела тебе сказать…

10

Вито сидел в сумерках на ступеньках крыльца в двух кварталах от своего дома, прислушиваясь к вою скорой помощи, удаляющейся на север от Йорк-авеню. Воя и рыча, как лев с копьем в боку, скорая помощь оставила разрушительный след потрясения в тишине раннего вечера. И все же, задолго до того, как ее вопль ослабел, друзья Вито снова вернулись к своим проблемам, к своим кирпичным заплаткам и асфальтовому пятачку. Их разговоры были бессмысленными, и живыми одновременно, их нельзя было отвлечь какими-то тревогами.

– Спорим, что я отымел Лоретту Манкузо на крыше? Спорим на десять долларов.

– Десять долларов, мой…

– Заткни эти деньги себе в глотку…

– Большое дело! Мой брат с Лореттой Манкузо…

– Она никогда…

– Спроси свою сестру…

– Остынь…

– Старик…

– Эй, а как новый учитель…

– О, Боже, если бы я…

– О, старик…

– Господи…

– Если бы я…

Сидя на верхней ступеньке, прижавшись щекой к теплой плите песчаника, Вито попытался удержать в ушах звук сирены скорой помощи так долго, как только смог. Этот разговор наскучил ему с самого начала. Глядя на оживленные лица своих друзей, он ждал открытия. Они передвигались туда-сюда, их руки чертили воздух, плечи шевелились в ленивых, текучих движениях, сопровождая их страстную беседу невинным неутомимым танцем. Это убаюкивало. Голоса и движения затихали. Вито резким, красивым броском швырнул окурок на мостовую.

Быть с друзьями и оставаться вместе с тем так далеко от них… Это усыпляло. Сотни раз за предыдущие несколько дней он хотел рассказать об Айрис, и каждый раз слова застревали в горле. По временам он почти ощущал эти слова в гортани, и ему приходилось тяжело сглатывать и глубоко дышать, чтобы избавиться от этого ощущения.

Если бы только он мог говорить о ней, подумал он. Неделя прошла бы быстрее. Неделя состоит из дней и часов, а дни можно было бы пережить, если бы было, чего ждать. Но как может что-то быть настоящим, если ты не можешь выразить его словами? Какая это хрупкая действительность, если она существует только у него в голове.

Но он не мог говорить. Произносить слова, вкладывать в смеющиеся голодные рты друзей образ Айрис – это непристойно. Его желудок сжимался, стоило ему об этом подумать. Ее губы, расширенные зрачки, звук ее голоса, все более взволнованного по мере того, как она приближалась к кульминации, звук ее голоса, когда она благодарно шептала в его ухо – все это было сутью и должно было оставаться тайной.

И все же было что-то еще, что-то, что играло улыбкой у него на губах, что побуждало его говорить, вызывало такое веселое и сильное желание, что, подавляя его, он почти смеялся. Это было ощущение свободы, уверенности и – хотя и не полностью осознанное, но все же – чувство превосходства, которое заставляло его смеяться, важничать и грациозно сплевывать на улице.

Страх перед Айрис прошел. Теперь он оглядывался назад и смеялся над своей робостью. Он мог бы, если бы захотел, пойти в ее квартиру, развалиться на ее постели и подозвать ее к себе. На самом деле он решил так и сделать. Он попытается так сделать. Он представил, как он говорит: «Раздень меня», и смеется, говоря это. И она это сделает! Она засмеется и сделает это.

Она моя женщина, подумал он. Эта фраза буквально сложилась в его голове. Моя женщина, подумал он. Он молча попробовал эти слова на язык. Это было грандиозное ощущение. Он задумчиво вытер неожиданно вспотевшие ладони и поковырял ногтем смоляное пятно на брюках.

Моя женщина? А что потом? – спросила Айрис. Он съежился, вспомнив об этом. Я всего навсего ребенок, подумал он. Что, к черту, я знаю? Он обнаружил, что этот вопрос его злит. Поднял глаза и сердито посмотрел на улицу. Скоро ужин. Может быть, отец приготовил что-нибудь занятное – risotto, minestrone, что-нибудь успокаивающее и теплое.

– Чего, черт возьми, ты выглядишь таким рассерженным? – спросил его один из мальчиков.

– А какого черта тебя это волнует?

– О, приятель, прямо промеж глаз. С первого выстрела – и прямо…

– Эй, Вито, хочешь пойти с нами сегодня вечером на бурлеск-шоу?

– Я на мели.

– Да? Тряхни старика на пару долларов. Мы идем втроем – я, Дон и толстый Герман.

– Отстань, нас не пустят.

– Что ты мелешь? Мой брат ходил вчера вечером, ему только восемнадцать и он еще ниже, чем я. Все, что тебе нужно будет сделать, это надеть рубашку, галстук и пиджак. Да их ничего не волнует. Даешь 99 центов – и тебя впускают.

– Ах, я не знаю, – сказал Вито. – Послушай, старик, у них классное шоу. Мой брат сказал, что это лучшее из всего, что он видел. Знаешь, кто в нем? Та телка, – которая живет в вашем доме. Эй, как это он утаил от нас такое?

– Ага…

– Она живет как раз в твоем доме…

– Что за колотушки…

– П-подожди-ка. Подожди… – Вито запнулся. – О чем ты говоришь?

– То есть… О чем я… Эта блондинистая телка с большими колотушками живет в вашем доме, нет?

– Ага, – Вито кивнул.

– Ну вот. Это она. «Таинственная девушка из Космоса». Брат сказал, что она просто довела его до того, что он… Поэтому да поможет мне Бог…

– Ты лжешь, – сказал Вито. Он встал и спустился вниз по ступенькам.

Парень, оказавшийся перед Вито, был озадачен выражением его лица.

– Эй, остынь, старик.

– Ты лжешь, – повторил Вито.

Все ребята, предчувствуя драку, встали.

– Клянусь Богом, – сказал парень, – если ты мне не веришь, спроси моего брата. Он сидел в четвертом ряду и он был так близко к ней, что смог разглядеть, что у нее под набедренной повязкой…

Вито рванулся вперед так быстро, что у него не было времени сжать кулаки. Он ударил открытой ладонью прямо по губам мальчика. Он видел только этот ужасный открытый рот и выбросил руку вперед, чтобы заткнуть его.

– Заткнись! – заорал он. – Ты врешь. Ты проклятый врун!

Парень отлетел назад и, не удержавшись на ногах, упал на асфальт.

Вито почувствовал на шее, на всем теле чужие руки. Он боролся, но они держали его.

– Перестань! Перестань! – кричал кто-то ему в ухо.

– Из-за чего ты начинаешь…

– Зачем ты уложил Франки…

– Если вы хотите драться, идите в переулок, не на улице же…

– Остыньте…

– Отпустите меня, – сказал Вито. – У меня рука в крови. Отпустите меня! Я не буду его больше бить. – Он яростно стряхнул их и вытер руку носовым платком. – Я не хочу, чтобы он врал мне о тех. кто живет в моем доме, – бормотал он, не глядя ребятам в глаза.

Парень тем временем встал на ноги и направился к Вито.

– Давай, – сказал он мягко, – ты хочешь драться, пошли туда. Давай, – его голос дрожал.

– Трус!

Их остановил вой сирены. На углу улицы, не более чем в 50 ярдах от них, останавливалась полицейская машина с белым верхом.

Двигаясь подчеркнуто-лениво, они начали разбредаться с пятачка. Вито еще с одним мальчиком направился на запад и пересек улицу. За считанные секунды лестница опустела, последний парень огибал угол, готовясь побежать как можно быстрее, как только он скроется из поля зрения полицейских.

Качаясь и шатаясь, прокладывая себе путь среди полупустых машин, Вито добрался до поезда подземки. Там, вдали от ярких огней, цветом напоминавших гнилушки, и теплого, сладковатого воздуха, как будто бы выжатого из дряхлого грязного матраса, он окунулся в сумрак и пахнущий землей ветер. Он причесал волосы и поправил галстук, используя грязное стекло дверей подземки в качестве зеркала. Затем, со всей осторожностью и тщательностью, чтобы не нанести и малейшего ущерба своему костюму, он сел, глядя на исчезающие красные и зеленые огни, которые проносились у него перед глазами, как астероиды, трепетали, а затем проваливались назад, в пустоту.

Он решил, что Франки дразнил его. Интересно, как много Франки знает? А если он что-то знает – если они все это знают – то почему он прямо не сказал это? Потому что я бы убил его, ответил он на свой вопрос.

Тогда зачем он сидит в поезде, разнаряженный, с парой старых отцовских очков в роговой оправе в кармане – чтобы выглядеть старше – почему он едет в Ньюарк? На бурлеск-шоу?

Он пожал плечами. Почему бы и нет? Может быть, она была там. Да ты с ума сошел, тут же упрекнул он себя. Эти сумасшедшие болваны не могут отличить одну даму от другой. В любом случае, сказал он себе, я никогда не видел бурлеск-шоу. Ну и что? Что за черт, я еду туда ради удовольствия. Почему и нет?

Продолжай! Выпутывайся из этого! Если она собиралась выступать в бурлеске, я бы это знал, не так ли? Неужели она бы мне не сказала?

Кроме того, это было смешно. Айрис, красивая женщина, леди. Она могла говорить грубости, она научила его многим… Он остановился, он был близок к тому, чтобы сказать «грязным» – многим грубым словам. Но в том, как она это делала, было что-то такое… Ну, она была леди, вот и все. То есть, это невозможно описать, но…

Конечно, подумал он, я действительно ничего не знаю о женщинах. Может быть, женщина может быть такой… такой… и в то же время, когда ты знаешь ее и говоришь с ней, она просто как…

О Господи! Он вспомнил, как Айрис в своей квартире исполняла перед ним свой забавный маленький танец. Он с трудом сглотнул и попытался сконцентрироваться на огнях, мечущихся вверху. Вот что они там делают? Почему он был так смущен, так пристыжен, что не мог тогда смотреть на нее?

А впрочем, ну и что, что она танцовщица в бурлеске? Размышляя над этим, он начал улыбаться. Но улыбка уступила место страданию. Другие мужчины будут смотреть на нее. Другие мужчины будут смотреть и возбуждаться, и брат Франки будет…

О, застонал он, качая головой. Это было непереносимо. Он потряс головой, чтобы отогнать эту мысль и завыл в черный тоннель подземки.

– А-а-а! А-а-а-уу-у-у-ой-е-ей!

Он решил закурить. Тогда его голова будет занята тем, чтобы прятать сигарету и незаметно выпускать дым.

Вито ужасно хотелось посмотреть на фотографии смеющихся женщин, развешенные в фойе театра, но он боялся слоняться без дела под пристальным взглядом кассира. Он подумал, что для того, чтобы пройти в театр, не вызывая подозрений, лучше всего быстро подойти, положить деньги с коротким «Один» и войти. Он заметил, что на театре висит афиша: «Только на этой неделе – таинственная незнакомка из Космоса – из другого мира». Покупая билет, он опустил глаза и быстро прошмыгнул в зал.

Запах леденцов, воздушной кукурузы и дезинфекции сразу же окружил его и полностью поглотил. Как будто он нырнул в бассейн. Это не был неприятный запах, и все же показалось, что он вызывает в нем чувство, чем-то похожее на злость. Он сел в конце зала и стал смотреть на бело-голубой прожектор на сцене.

Очень низенький человечек в белом халате врача говорил очень высокой девице, чтобы она разделась. Все, что он говорил, повторялось трижды.

– Простите, но я должен попросить вас снять платье.

– Снять платье? – повторила девушка.

– Ага. Снять платье.

Раздевание заняло немного времени. Наконец, когда на девице ничего не осталось, кроме маленького лифчика и узеньких трусиков, мужчина в докторском халате приложил стетоскоп к ее пупку.

– Подождите минуточку, – сказал мужчина.

– Подождать минуточку?

– Ага, подождите минуточку. Я кое-что подстрою. – Он вертел в руках дужки стетоскопа.

А затем случилась удивительная вещь. Стетоскоп потерял свою резиновую эластичность. Он вдруг выпрямился, жестоко нацелясь на девушку. Она закричала. Мужчина завопил: – Эй, подожди минутку, подожди минутку, посмотрим, что будет дальше.

Толпа заревела от смеха. Огни погасли, и занавес опустился. Удивленный тем, что он еще мог смеяться, не обращая на себя внимание, Вито, улыбаясь, оглядел зал. Театр был полупустым, и он решил перебраться на десятый ряд. Как только он уселся, на сцену вышел мужчина в голубом смокинге с густо напудренным лицом цвета оранжерейного помидора и обратился к толпе.

– А сейчас, парни, – вы просто потрясающая публика – мы перейдем к нашему специальному шоу, к тому, чего, как я знаю, вы ждете, к единственному в своем роде. Я представляю вам загадочную незнакомку из Космоса. Давайте внимать ей.

В оркестре медленно зазвучали фанфары, занавес раскрылся, на сцене стояла Айрис.

Она была одета в космический шлем с прозрачным пластиковым козырьком, облегающую тунику из золотистой ткани, белые печатки с большими манжетами, усыпанными драгоценностями, и облегающие брюки из такой же золотистой ткани. В руках у нее был огромный пластиковый пистолет, который должен был играть роль «смертоносного лучевого ружья». Медленно подняв руки под ритмичную мелодию, она сняла с плеч короткий плащ и бросила его к кулисам. Затем осторожно подняла забрало шлема. Ее глаза сверкнули в свете прожекторов.

Вито привстал со стула, а затем осторожно сел назад. Шок узнавания почти ошеломил его. Обрамленное белым пластиком космического шлема, ее лицо было серьезным и замкнутым, как у монахини.

Она наполовину шла, наполовину танцевала, двигаясь вперед и назад по сцене.

Он наклонился вперед, положив руки на спинку свободного сиденья перед собой, и улыбался Айрис, пока она двигалась по сцене. Она сняла одну перчатку, потом другую, свернула их в трубочки и зажала эти трубочки в кольцах, сложенных из большого и указательного пальцев. Она делала все это встревоженно, глядя на высокие прожектора, укрепленные в конце зала, а затем отшвырнула перчатки в сторону.

Потом, повернувшись спиной к залу, она медленно повела ягодицами, расстегивая короткую тунику и медленно стягивая ее у рук.

Вито увидел, что ее спина оголилась. Только золотая полоска лифчика пересекала ее как раз под лопатками. Когда она повернулась к зрителям, ее руки, плечи и живот были обнажены, и он почувствовал, как внутри него оборвалось что-то тяжелое.

Не спуская глаз с прожекторов и продолжая медленно вращать бедрами, она сняла пластиковый шлем с головы, медленно пронесла его вдоль тела и зажала между бедер.

Сейчас выражение ее лица начало меняться. Она прикрыла глаза, ее рот приоткрылся, как от боли. Она покачивалась из стороны в сторону, держа толстый шлем между бедрами, ласково касаясь его ладонями, а затем, выйдя из своей мечтательности, вытянула вперед свой лучевой пистолет, прицелилась и тщательно «расстреляла» огни. Прожектора один за другим погасли с жужжанием.

Вито в темноте закрыл глаза и прижал ладони к щекам. Руки стали влажными, его подташнивало.

Один прожектор снова зажегся, отыскав Айрис перед занавесом. Теперь она стояла ближе к залу, сняв всю одежду, за исключением лифчика и золотых бикини. Музыка прибавила в темпе, и ее движения стали более неистовыми.

Она трясла плечами и бедрами, а затем внезапно замерла под барабанный бой. Ее груди начали трепетать – сначала медленно, затем быстрее, и она двигалась взад и вперед по краю сцены, тряся грудями и притрагиваясь к ним пальцами, заставляя их двигаться еще энергичнее. Каждый раз, когда она это делала, по толпе проносился рокот. Она остановилась и сняла лифчик, и Вито почти задохнулся.

Сначала он подумал, что ее грудь обнажена. Ее тело, ее любимое тело. Но потом он увидел, что на ней все еще остается тонкая сетка, под которой каждый сосок прикрыт сверкающим золотым конусом. Он прижал пальцы ко рту с такой силой, что заболели губы.

Сейчас она стояла лицом прямо к залу, полуприсев: изогнув тело. Ее ноги были широко расставлены и согнуты в коленях, так что казалось, что она почти садится. Она протянула руки вдоль внутренней поверхности бедер и начала совершать ужасные, возмутительные движения вперед и назад. Ее голова моталась из стороны в сторону, губы были сложены трубочкой, как будто она что-то непрерывно сосала. Она изогнула руки, обхватывая какое-то воображаемое тело, и опускала и поднимала их, как будто их опускала и поднимала это воображаемая масса. Музыка звучала все громче и громче, и из партера раздались гортанные крики. Она затрясла головой быстрее, зажмурила глаза и оскалилась, качаясь вверх и вниз на согнутых коленях. Музыка стала визгливой, настойчивой. Барабанщик лупил во всю – бум, бум, бум. Айрис издала высокий короткий вскрик.

Все, подумал Вито, довольно, и яростно вскочил на ноги. Он побежал, затем вспомнил про пиджак, схватил его и начал продвигаться по пологому проходу. Музыка звучала все громче и громче, а подъем зала теперь казался ему невероятно крутым холмом. Он взбирался все выше и выше, замечая красные лица, устремленные к сцене. Он бросился на тяжелую металлическую дверь, осознав, что уже вырвался в наружное фойе. Воздух был холодным. Его ботинки простучали по полу террасы. К счастью, он обнаружил боковую аллею.

Он нырнул в нее, прижал голову к благословенной кирпичной стене, и его тут же вырвало прямо под ноги.

– О Боже, – простонал он хрипло. – О Боже, о Боже. – Его голос упал до шепота. Он уперся лбом в гладкий кирпич стены, ожидая очередного спазма, чтобы перетерпеть его. Спазм пришел, раздирающий, выворачивающий, сотрясающий мускулы живота и отдающий болью в горле. Колени дрожали от напряжения – он старался удержать равновесие – и только мерзость у ног удерживала его от того, чтобы сесть. Он долго стоял, прислонившись к стенке – до тех пор, пока его желудок не успокоился.

В конце аллеи сияла единственная яркая лампа над металлической дверью цвета ржавчины. Он уставился на дверь, чувствуя, как пот остывает на его лице. За этой дверью, подумал он, он мог бы, наверно, найти Айрис. Накинув пиджак на плечи, как мантию, он сделал несколько дрожащих шагов по направлению к двери. Она была нужна ему сейчас. Она бы позаботилась о нем, нашла место, чтобы уложить его, она бы погладила его по голове и приласкала его, а затем, позже, когда он почувствует себя лучше, она бы поцеловала его, легла бы с ним в постель и…

Он содрогнулся и разрыдался ужасными рыданиями. О, нет, подумал он, вспомнив красные потные лица мужчин в театре. «О, нет».

Пронзительные всхлипывания вырвались из его горла.

– Не позволяй им трогать себя, – всхлипывал он, – они не должны… – Он беспомощно согнулся и, сгорбившись так, что стал похож на маленького мальчика, прижал ладони к лицу. – Пожалуйста, – умолял он сейчас сквозь слезы, – пожалуйста, не позволяй…

– Эй, ты! – услышал Вито окрик. На освещенной дорожке он увидел какую-то фигуру, но его глаза были полны слез, и он не смог разобрать, кто это.

– Я сказал, иди сюда! – Он узнал интонацию и форму полицейского, рука которого скрывалась под полой плаща. Он вытер глаза и потащился вперед, щурясь от огней, отражающихся от его мокрых ресниц.

– Что ты там делаешь?

– Н-ничего.

– Как тебя зовут?

– В-вито. Пеллегрино.

– Где ты живешь?

– Ист 64-я стрит. – Заикание прошло, но голос упал почти до шепота.

– То есть, в Манхеттене?

– Да.

– В чем дело? Почему ты плачешь?

– Простите. Мне… мне плохо.

Полицейский заколебался. Парнишка, Бог его знает, действительно худо выглядел. Затем у него появилась идея.

– Сними пиджак и закатай рукава рубашки.

– Что?

– Ты слышал меня. Сними пиджак. Я хочу осмотреть твои руки.

Вито обнажил предплечья, дрожа в своей влажной рубашке.

– А теперь закатай штанины. – Полицейский осмотрел его ноги. – Тебя кто-то побил?

– Нет.

– То есть тебе просто стало плохо, гм. Что случилось, ты съел какую-нибудь гадость? Такое могло быть?

– Да, – Вито кивнул, – я так думаю.

– Хорошо… Слушай, иди отсюда. Садись в метро и поезжай на Манхеттен, пока ты не попал в беду. Тебе не следует оставаться тут, понимаешь? Если ты ищешь неприятностей, то ты их найдешь. Сколько тебе лет?

– Шестнадцать.

– Ну, – полицейский помолчал. – Ты вступаешь в тот возраст, когда неприятности уже могут быть серьезными. Улавливаешь? Это уже не детские забавы. Ну, а теперь давай, убирайся.

Вито кивнул и побрел прочь.

– Эй, – окликнул полицейский. Вито повернул голову. – У тебя есть деньги на дорогу?

– Да.

– Хорошо, – сказал полицейский, махнув рукой, – иди туда.

Все, что я должен делать, думал Вито, это сидеть здесь, тихо сидеть, положив голову на стекло, и немного погодя я буду дома. Ничего не делай, предупредил он себя. Ни о чем не думай, не вставай. Даже не двигайся. Поезд идет под рекой, затем я сойду на 34-й. Как бы мне не хотелось выходить, как бы мне хотелось уснуть. Нельзя. Выйду, пройду на Таймс-сквер. Пересяду до Лекса. Затем спать. Выйду на 66-й. Потом медленно пойду домой. Медленно. Тебе не надо будет просыпаться. Не смотри ни на что, ничего не нюхай. Будь таким, пока не доберешься до дома. Затем спать. О, спать. Спать.

– Пожалуйста, – пробормотал он, покачав головой, – пожалуйста.

Прошло. Спать.

– Вито! Вито! Вставай. Давай. Суббота. Ты должен помочь мне убрать в доме. – Вито услышал голос отца из соседней комнаты. Он не хотел вставать. Он хотел остаться в постели, и чтобы окно было зашторено. Но когда он повернулся на другой бок и закрыл глаза, он снова очутился в театре. Он спустил ноги с кровати. Мгновение поколебался, а затем начал одеваться.

Когда он вышел в другую комнату, отец подал ему тарелку с яичницей. Ее вид вызвал у него приступ тошноты.

– Что с тобой? – спросил Алессандро. – Как ты собираешься садиться за стол – ты не умылся, не причесался? Только из-за того, что твоя мадонна уехала, ты собираешься… – Алессандро замолк и пожал плечами.

Было очевидно, что сейчас не время для банальностей. Он сам так часто видел приметы горя – еще ребенком он запомнил это выражение, знакомое по лицу матери, даже более того – лицо его матери было окончательно забыто, – что он приготовился к осаде.

У Вито было такое выражение лица, которое Алессандро хорошо знал. Лицо мальчика стало плоским. Как будто бы нежные кости, теплая выпуклая мякоть, блестящие черные кудри были распластаны сильным порывом ветра. Лицо казалось гладким и холодным, каким-то вогнутым. Отпечаток лица на древней мраморной плите.

Алессандро медленно сел, повозив хромой ногой под столом, и сложил руки. Он посмотрел на Вито и заговорил очень мягко.

– Allora, – сказал он, что такое?

Вито ничего не ответил. Его губы едва заметно шевелились, как во сне, но рот не открывался. Он приподнял веки и резко сфокусировал взгляд на лице отца, но свет узнавания не отразился в его глазах.

– В чем дело?

Никакого ответа. Вито покачал головой. Казалось, что какое-то мгновение он пытался найти слова, но потом оставил эту затею.

Алессандро встал и прошел вдоль стола. Он подошел вплотную к Вито, сжал ладонями его подбородок и лоб, и прижал голову мальчика к своему животу. Вито дернулся, стараясь освободиться от отцовского объятия. Алессандро обнял его крепче, сильно прижимая щеку мальчика к себе. Он убрал руку с подбородка Вито и стал гладить его волосы.

– Давай, расскажи, – сказал он, – что случилось? Открой рот, выпусти плохое наружу.

Он почувствовал, как Вито задрожал, а затем ощутил на своей руке слезы. Мальчик плакал тихо, безудержно, почти беззвучно.

– Хорошо, – пробормотал Алессандро, – плачь, мальчик, плачь. Плачь, и тебе станет лучше. – Он прижимал голову Вито к своей рубашке до тех пор, пока тот не затих. Затем он дал Вито свой носовой платок.

– Ну, что, – сказал он, когда Вито поднял голову. Он смог взглянуть отцу в лицо.

– Я видел ее вчера вечером.

– О? С другим?

Вито яростно покачал головой.

– Нет. Ты не понимаешь.

– Ну так объясни, чтоб я понял.

– В театре. В… в бурлеске.

Алессандро казался озадаченным.

– Она была на сцене! – выдавил Вито. – Она… она танцовщица – танцовщица стриптиза. Она… Она была голой. Все мужчины… Они смотрели. Она… Она как будто показывала всем мужчинам… Они могли видеть… Они смотрели… Как будто бы она хотела, чтобы они все… – Он не смог закончить и уронил голову на руки.

Алессандро долго сидел молча. Такого, признал он, он не предполагал. Ему приходило в голову, что она работает в театре, что она, может быть, куртизанка, но это было нечто другое. Он пожал плечами. Что-то от испуга Вито застыло внутри него.

Он осознавал, что это было выше его сил. Он отчаянно пытался придумать, что сказать, что придумать, отчего эго новость стала бы не такой плохой. Но снова и снова ему в голову приходила мысль – это ужасно, ужасно. Это действительно было ужасно.

Он потер лицо. Где-то должно быть решение. Рано или поздно оно придет. Должен быть образец, нечто разумное, какой-то способ ограничить этот кошмар.

– Она должна была быть… то есть, она поехала в Сен-Луис, нет?

Вито кивнул.

– Я так думал.

– Ну, а вместо этого – где ты ее видел?

– В Ньюарке. Я… извини меня. Я сказал тебе, что собираюсь в кино. А поехал в Ньюарк.

– Но как…

– Франки. Он сказал, что его брат видел ее пару вечеров назад. Я думал, что он врет. Я ударил его по губам. Но я должен был пойти и увидеть сам. Понимаешь, я…

– Тс-с! – Алессандро успокоил его жестом. – Конечно. Я понимаю.

– И когда я приехал туда и пришел в театр, я ее увидел. Она вышла на сцену. Она не знала, что я там. Она ни на кого не смотрела. Она… она начала раздеваться. Она ходила по сцене и она была… Она… Ее… Понимаешь, ее грудь… Тряслась вверх и вниз. Я… мне стало плохо.

– В театре?

– Нет. На улице. Я вышел на улицу, и меня стошнило. Коп прогнал меня, сказал, чтобы я ехал домой.

Вито был измотан. Он уронил голову на руки. Казалось, что он уснул.

Вот так, вздохнул про себя Алессандро. Теперь уже ничего не поделаешь. Он встал и начал убирать посуду, оставшуюся после завтрака. Может быть, позже что-нибудь придумается, но сейчас делать нечего, только поправляться. Только это.

Позже, днем, он еще раз поговорил с Вито. Мальчик был все еще бледен и возбужден, но организм постепенно восстанавливался. Его движения были скоординированными, мускулы слушались, начал возвращаться аппетит. Физическое существо, психология шестнадцатилетнего мальчика вновь стала навязывать свой порядок хаосу его сознания.

– Она должна была вернуться сегодня вечером, нет? – спросил Алессандро. – В какое время – поздно, рано?

– Поздно. – В голосе Вито зазвучал сарказм. – Самолет из Сен-Луиса прилетает в полночь. Он сказала, что будет здесь в час или в полвторого. Я не должен был ждать. Я должен был позвонить ей завтра.

– И что?

– Что? – Казалось. Вито размышляет. Затем его лицо стало решительным. – Я позвоню ей. Я поднимусь к ней и ударю ее по губам.

– Почему?

– Стыдно! Vergogna! – прошипел Вито.

Алессандро махнул рукой. Он понимал его. Он понимал ярость мальчика, его обиду.

– Хорошо. Итак, ты ее ударишь. Успокойся. А что потом?

– Что значит – что потом?

– Ты ее больше не любишь? Ты не хочешь ее больше видеть?


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю