Текст книги "Хозяин картотеки"

Автор книги: Бернар Комман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 2 (всего у книги 2 страниц)

VI

Преимущество страны, где царит спокойствие, взаимоуважение, постоянная социальная гармония, в том, что люди доверчивы, у них обычно нет домофонов, а сирены крайне редки; поэтому ничем особенно не рискуешь, взламывая дверь, как правило, даже не бронированную, разве что соседи вдруг проявят бдительность. Надо сказать, что старые товарищи, каков бы ни был их начальный «капитал», извлекли дивиденды из своих мелких юношеских «вложений». А еще упрекали меня в том, что я работаю в частном секторе и занимаю руководящий пост. Сами живут на комфортабельных виллах, с детьми, с огромными телевизионными экранами и дорогими стереофоническими проигрывателями, со всякими хитроумными гаджетами, как принято в современном обществе, которое они, видите ли, желали преобразовать и которое беззастенчиво поливают грязью. Привет, высокопоставленные руководители.

Вообще-то мне проще разбивать окна, шума можно не бояться, у всех этих людей большие сады. Спрячешься в тени кустов, а попав в дом, проскакиваешь из комнаты в комнату, пока не найдешь кабинет, хотя я иногда обнаруживал досье на буфете в столовой. Естественно, чтобы иметь его под рукой во время дружеской вечеринки: да, я там был, да, я делал то-то и то-то, рисковал, не боялся, это они нас боялись, а Государство всюду совало нос; вот вам, пожалуйста, конкретные доказательства, и все легко читается, хотя многие строчки вымараны. История сохранит наши имена, а не имена псевдогероев, за которыми даже не следили, о которых нигде не упоминается, хотя эти якобы герои воображали себя лидерами, выдумывали себе псевдонимы и подпольную деятельность! Это они надо мной так издеваются при каждом удобном случае, хохочут, считая, что никто не уличит их в злой воле, торжествуют благодаря официальной печати государственного ведомства. Но в моем распоряжении уже десять дел, я их украл всего за неделю. Ловко сделано, как во времена ночных визитов в редакции враждебных изданий, я вижу, что все навыки у меня сохранились. Десяти дел должно хватить, чтобы развернуть пересмотр всей этой массы глупостей и подлогов.

Досье канцелярской крысы – пресловутые три кило – не так просто было отыскать; в комнате, которая служит ему кабинетом, жуткий беспорядок, такие, как он, получают книги тоннами – еще бы, ведь он занимается всем на свете. Я думал, что досье будет красоваться где-нибудь на виду, но ошибся. Тем не менее слова, написанные на папке, где я его в конце концов обнаружил, хорошо передают умонастроение этого голубчика – «годы борьбы». Ну да, тогда был красный период, потом наступил голубой, потом серый, а теперь вообще противный серо-буро-малиновый, период показухи и компромиссов, неудавшейся карьеры и потерпевшего крах оппортунизма. Мне попалось еще и скромно сложенное письмо – отказ издательства печатать одну из многочисленных рукописей, где он дает волю тщеславию и пытается выдать юношеские похождения за борьбу и акты сопротивления. Я почти обрадовался тому, что его рукопись отказались издавать, но одновременно пришел в ярость уже от первых страниц дела: можно подумать, он заплатил Администрации, чтобы та вознесла его на вершину славы. Неужели спецслужбы могли поверить во все эти глупости и преувеличения, ничего не проверив, не сопоставив с другими источниками, – ведь в результате образ эпохи, цели и обстоятельства борьбы оказались полностью искаженными. Что бы это ни было – некомпетентность или наивность, – начинаешь бояться за нашу безопасность и будущее. Ладно, пусть самозванцев вовремя не вывели на чистую воду. Им нужен был знаток – и они его получили.

VII

Моя безупречная точность, прекрасно документированные отчеты, исправления, выявившие допущенные ошибки и нарушения, не говоря уже о моем личном участии в событиях, определивших ход истории в семидесятых и восьмидесятых годах, – так вот, он оценил мои достоинства и в другое время считал бы большой и, по правде говоря, неожиданной удачей возможность заполучить такого первоклассного специалиста, тем более что я проявил несомненное желание сотрудничать и установить подлинные факты. Но сами факты больше не представляют интереса, та эпоха прошла, холодная война, страх перед красными, желтыми, зелеными, какой смысл к этому возвращаться, сейчас актуальны совсем другие проблемы, а по ним я далеко не лучший специалист, несмотря на мои бесспорные достижения в области информатики. И как-никак ваше политическое прошлое никуда не делось, – я чуть не расхохотался, сказать такое мне, причем серьезно, без всякой иронии, – ваши экстремистские идеи и выступления, ваш пыл – все это едва ли совместимо с хладнокровием, необходимым для нашей миссии. Нет, взять меня в штат и платить жалованье не представляется ему возможным. Максимум, что он может мне предложить, это работать на общественных началах, и, конечно, я смогу пользоваться столовой Федерального дворца, не исключено, что мне предоставят и комнату, не бог весть какую, с душем и туалетом на этаже, но в наши дни, если ты сыт и у тебя есть крыша над головой, это уже немало. И поскольку, как он понял, в Берне мне нравится… Только у него есть вопрос. Он перечитал мое признание и дела, относительно которых я дал необходимые пояснения, все в плане пересмотра деятельности моих бывших соратников, чье значение было неумеренно преувеличено, хотя на самом деле речь шла о борцах, так сказать, второго ряда, не способных выработать ни оригинальной политической идеи, ни стратегии (тут он повторил мои собственные слова), но его вопрос ко мне носит личный характер. И этот вопрос его буквально преследует. Он не может понять, почему я решил бросить свое прежнее место, открывающее перспективы быстрого обогащения и куда более привлекательное, чем его, ради этой работы секретаря суда Истории, работы, которая мне ничего не принесет и которая, в сущности, не так уж важна. Если подумать, то и срочности в ней никакой нет. Я посмотрел ему прямо в глаза и, немного помолчав, ответил, что, если у человека нет детей, он может оставить будущему лишь следы своей собственной жизни, а они превосходят по значению любые материальные блага.

Я получил особое удовольствие, когда начальник архива косвенно признал, что в прошлом они действительно могли считать меня опасным. И ничего не забыли. Теперь я убежден: на меня и правда существует дело, взрывное, огромное, и его содержание подпадает под категорию государственной тайны или чего-то аналогичного. Пойду отпраздную это на террасе кафе в центре города. Там подают пиво в больших кружках с толстыми стенками, один вид которых вызывает приятное успокоение.

* * *

Последний автобус проходит в полночь, а пешком – минимум полчаса. Комната очень неплохая, из нее открывается красивый вид на парк и старинные особняки, но неудобно, что далеко от центра и вечером все магазины закрыты. Пожалуй, мне было лучше в жалкой женевской гостинице. По крайней мере, там я мог любоваться самолетами.

* * *

Девятьсот двадцать три тысячи четыреста сорок две карточки, последние датированы 1990 годом, таковы окончательные данные. Приводить все в порядок и проверять, если не знаешь этих людей, быстро надоедает. Никакого тебе реванша, никакой торжествующей истины. Одна скучная кропотливая работа. Вчера мне попалась карточка, оказавшаяся не на месте, – в свое время перепутали фамилию и псевдоним; речь шла об активном экологе из Люцерна, он обращался к медиатору и получил ответ, что никаких сведений о нем в картотеке не имеется. Сначала я почувствовал только досаду и решил оставить карточку на месте, чтобы больше никто не мог ее откопать; почему радость и облегчение, которых я так долго жду, должны достаться какому-то неизвестному бородачу в сандалиях, а может даже, одному из тех зануд, что мешают строить дороги и применять бетон. Но тут же я ощутил прилив надежды: не все потеряно, вот же доказательство, что открытия еще возможны, рано или поздно придет и мой час. Впрочем, нет. Вот уже несколько недель как я себя убедил: меня считали слишком важной и опасной фигурой, чтобы отправить в общую картотеку вместе с почти миллионом заурядных личностей. Мои карточка и дело находятся где-то в другом, особом, месте, я попал в элиту «внутренних врагов»; а может, все сведения обо мне старательно уничтожены, потому что содержали уж очень много имен осведомителей, открывали слишком много тайн. В свое время я знал то, что сейчас власти желают забыть; разумеется, они не рискнут оставлять письменные следы. Меня хотят обезопасить. Потому и взяли на работу как добровольного сотрудника. Чтобы меня уничтожить. Оболванить. Шеф, впрочем, дал мне понять, что скоро меня могут зачислить в штат и положить весьма приличное жалованье. Я хорошо себя зарекомендовал и сумел расположить к себе коллег. Жалкий чинуша в серых ботинках и поношенном пальто! Ему и в голову не приходит, что сейчас меня вдохновляет совсем другая слава, совсем другие задачи.

VIII

Такое письмо – и на административном бланке; получается весьма остроумно и, конечно, произведет сильное впечатление. Им будет не очень-то приятно обнародовать подобный документ, свидетельствующий о том, что удар готовился в недрах их собственных спецслужб. Тут-то они и заговорят о «внутреннем враге». Немедленно приобретет актуальность «список Б», тот, в котором числятся «хулиганы». Да уж, враг такой глубоко внутренний, что дальше некуда, и очень решительный. Час расплаты настал.

В первоначальном порыве и под влиянием недавно прочитанного (у меня вновь, как когда-то, пробудился интерес к античным легендам) я хотел упомянуть Герострата, готового на все, чтобы остаться в людской памяти, сохранить свое имя в Истории, и потому решившегося сжечь одно из семи чудес света, храм Артемиды. Но я побоялся, что высшие инстанции возьмут пример с жителей Эфеса и под страхом смерти или изгнания запретят упоминать меня.

Мне хорошо известны самые уязвимые места экономики, транспорта, исторического и культурного наследия страны. Я сумею нанести по ним удар или уничтожить их – таким образом, каким захочу, в той степени, в какой захочу, тогда, когда сочту нужным. Я – хозяин положения. А им каждый раз буду предоставлять подробный отчет об операциях, чтобы они снова не продемонстрировали дурной вкус, приписав инициативу и ответственность, то есть авторство, кому-нибудь другому, как это уже случалось. На сей раз ошибиться будет невозможно. Они узнают имя пиротехника. И получат доказательства.

Я еще не выбрал первую цель. Пусть распорядится случай.

А вслед за тем появится и досье.