Текст книги "Бетховен"

Автор книги: Бернар Фоконье

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 15 страниц)

Квартет № 13 исполнили в марте 1826 года; финальной его частью еще была «Большая фуга». Руководил исполнением Шуппанциг, совершенно примирившийся с Бетховеном. Но, несмотря на весь его профессионализм, совладать с партитурой оказалось непросто. Хольц, тоже принимавший в этом участие и присутствовавший при разборе квартета дома у Бетховена, вспоминал о том, как мучился его патрон: «Шуппанцигу порой приходилось биться изо всех сил, чтобы справиться со сложностями своей партии первой скрипки, и это обычно вызывало у Бетховена взрывы гомерического хохота».

В день концерта, как и следовало ожидать, реакция была неоднозначной. Третьей и четвертой частям рукоплескали и просили исполнить на бис. Но фуга… Критик из «Альгемайне музикалише цайтунг» не скрывает своего замешательства:

«Зато смысл финала в форме фуги полностью ускользает от понимания: это какая-то китайская грамота. Когда инструменты носятся от одной крайности к другой (словно от Южного полюса к Северному) посреди невероятных сложностей, когда каждый ведет партию, отличную от других, а голоса пересекаются per transition irregularem в серии диссонансов, когда, наконец, музыкант теряет всякую веру в себя, не в силах играть верно, это превращается в Вавилонское столпотворение… Возможно, всего бы этого не было, если бы маэстро мог слышать то, что сочиняет. Но не будем делать преждевременных выводов: кто знает, возможно, наступит время, когда всё, что кажется нам на первый взгляд непонятным и слишком запутанным, предстанет ясным и удачно выстроенным».

В общем – снова музыка глухого. Но отметим для себя честную оговорку по поводу будущего…

Несмотря на окончательно расшатанное здоровье, Бетховен написал Квартет № 14 до-диез минор, закончив его в июле 1826 года. Идеи били ключом. Бетховен говорил, что этот почти программный квартет (Рихард Вагнер даже написал его сценарий, в своей манере, склонной к лирическому преувеличению) «слеплен из пьес и отрывков, украденных тут и там». Это было последнее музыкальное произведение, которое услышит Франц Шуберт в своей комнате, в исполнении друзей, за пять дней до своей смерти от тифа 19 ноября 1828 года, в 31 год. Говорят, он так разволновался, что опасались, как бы он не скончался до срока.

На Центральном кладбище Вены, центральном только по названию, могилы Бетховена и Шуберта находятся рядом, в квартале музыкантов. В этом месте испытываешь несказанное волнение, зная о том, что два этих гиганта, хотя и встречались, пересекались (ведь Шуберт, глубоко почитавший Бетховена, часто специально отправлялся в те же таверны, что и он, в те же часы), ни разу не поговорили друг с другом. Шуберт не решался подойти, обмирая от робости перед человеком, которого считал своим божеством. Однажды он набрался храбрости и пришел показать ему свои вариации для фортепиано, но маэстро не было дома. А Бетховен? Говорят, что он слышал некоторые произведения Шуберта, в частности романсы, и лестно о них отзывался. Вот и всё. История состоит и из таких несостоявшихся встреч.

Убить отца

С октября 1825 года Бетховен переехал на новую квартиру, которая окажется последней, – в Шварцшпаниерхаусе («Доме испанского монаха»). Впервые за многие годы он не выехал за город с наступлением лета – его последнего лета. Хотел остаться рядом с Карлом, которому предстояло сдавать выпускные экзамены. На самом деле он следил за племянником. Не самая лучшая идея. Обычно с отъездом дяди на летний отдых Карл мог хоть немного вздохнуть. В этот год ему придется терпеть его перепады настроения и причуды в духоте венского лета. Он пытался избегнуть докучливых приставаний, хитрил, уверял, что в его присутствии нет нужды, он сам прекрасно подготовится, – всё тщетно.

В голове Бетховена роились новые планы. Он начал Струнный квартет № 16 (фа мажор, опус 135), тот самый, финал которого строится на знаменитом обмене репликами: «Muss es sein? Es muss sein!»[24]24
  Надо ли? Надо! (нем.).


[Закрыть]

У этой части была своя история. В июле Бетховен написал шутливый канон на тему разговора с одним из своих меценатов, Игнацем Дембшером. Тот хотел получить рукопись партитуры Квартета № 13, которую Бетховен уступил Шуппанцигу. Людвиг потребовал, чтобы Дембшер уплатил Шуппанцигу в качестве компенсации 50 дукатов. «Надо ли?» – спросил Дембшер. «Надо!» – со смехом ответил Бетховен[25]25
  Композитор сочинил на этот мотив небольшой канон для четырех голосов: три голоса поют: «Es muss sein, es muss sein, ja, ja, ja!», а четвертый голос вступает: «Heraus mit dem Beutel!» («Доставай-ка кошелек!» – нем.).


[Закрыть]. В Квартете № 16 мотив «Muss es sein? Es muss sein!» из канона наподобие тех, которые Бетховен часто сочинял ради шутки, принимает размах метафизического размышления, давая ответ на вопросы, относящиеся к смыслу жизни и творчеству художника. Шутливый канон вырос в своего рода музыкальный диспут между силой смирения и силой воли. Это означает, как подметил Милан Кундера в «Невыносимой легкости бытия», что Бетховен здесь переходит от легкого к тяжелому, на языке Гёте простое «здрасте» может принять значение метафизического тезиса, добавляет он в шутку. Выдвигались и другие гипотезы, объяснявшие такой переход. Кроме одной, которую попробуем предложить мы: в промежутке Карл пытался покончить с собой.

Он дважды выстрелил себе в голову. Одна пуля пролетела мимо, другая попала в левую сторону черепа. Дата этого отчаянного поступка точно не известна: конец июля – начало августа.

Это был обдуманный поступок. Карл говорил, что хочет наложить на себя руки. У него, неуравновешенного, измученного, доведенного до крайности, был пистолет; Шлеммер, его квартирный хозяин, нашел его в чемодане вместе с зарядом. Шлеммер изъял оружие и известил Бетховена. Но Карл продал часы и купил себе другой пистолет. Потом уехал из Вены к развалинам замка Раухенштейн в окрестностях Бадена и пустил себе пулю в голову.

Он больше не мог так жить. Преследование со стороны дяди, постоянное шпионство – обложили со всех сторон… Бетховен задействовал всех своих знакомых: даже Шиндлер был всегда начеку и донимал Карла вопросами, где он был и что делал. Говорят, дошло до того, что Хольц напоил его, чтобы выудить признания. Раздраженный, ожесточенный, задыхающийся в этой неизбывной атмосфере подозрительности, Карл попытался обратиться к матери. Он всё делал тайком, «боясь попасться старому болвану». Деспот-дядя, прямо скажем, отвратительный в мучительных проявлениях своего отцовского невроза, внушал ему теперь только непреодолимое отвращение. Была и еще одна причина: долги. Он играл и проигрался. Ему даже случалось утаивать деньги, предназначавшиеся для уплаты за квартиру, а Бетховен всегда неохотно раскошеливался.

Карл лежал в луже крови. Он не умер. Неудача? Самоубийство, особенно неудавшееся, – часто способ наказать свое окружение. В данном случае – убить отца, что вскоре и произойдет. Рано утром его, бесчувственного, подобрал ломовой извозчик. Карл нашел в себе силы прошептать, что хочет поехать к матери.

Бетховен бросился туда, вместе с Хольцем. Карл был в сознании и при виде дяди пришел в ярость. Он больше и слышать не хочет о нем: «Хватит. Не донимай меня больше упреками и жалобами, всё кончено».

Десять лет борьбы, неловкой и дикой любви, разочарований и тревог, безумия, непоследовательности, яростно ревнивого воспитания, которым Прометей хотел вылепить свое творение, – и всё кончилось здесь, перед этим враждебным и замкнутым подростком с окровавленной повязкой на голове.

Но это был еще не конец. В Австрии самоубийство считалось преступлением, согласно общераспространенной католической морали, высшим проявлением глупости. Стоит ли пробуждать мертвецов и судить их, убивать во второй раз? А когда выжил…

В полиции Карл обвинил во всём дядю: это из-за него он хотел покончить с собой, он слишком дурно с ним обращался. Единственный способ избежать суда – записаться в армию и, разумеется, Бетховен должен отказаться от опекунства. Поскольку теперь стало ясно, что именно довело Карла до отчаяния и такого поступка: отсутствие религиозного воспитания. Кстати, пока Карл лежал в больнице, куда его перенесли, его каждый день навещал священник.

Бетховен терзается стыдом, угрызениями совести и злобой на племянника. И любовью – она никуда не делась. Он пишет ему, пытается вернуть доверие к себе, если оно когда-то было. Но теперь Карл, вернувшийся с того света, уже непроницаем для таких попыток, словно слова дяди больше не достигают его: он спокоен, решителен, отчужден. Он согласился, даже сам решил уехать в армию, как только сможет.

В эти минуты полного смятения Бетховен был не один. Стефан фон Брейнинг взял на себя судебные хлопоты и опеку Карла. Тем временем Бетховен продолжал мстительно преследовать его мать, брызжа ядовитой слюной:

«Ему нельзя позволить общаться с матерью, чрезвычайно развращенной особой. Ее глубоко порочная и дурная натура, то, как она беспрестанно побуждала Карла вытягивать из меня деньги, а затем делиться награбленным с ней, скандал, вызванный рождением ее дочери, отец которой до сих пор не обнаружен, а также уверенность в том, что общение с матерью приведет его к встречам с далеко не добродетельными женщинами, – вот чем объясняются моя тревога и мое ходатайство. Сожительство с такой особой, как она, не сможет наставить молодого человека на путь добродетели».

Жалкое упорство в ненависти. Словно ему самому нужно оправдаться, сбросить с души тяжкий груз собственной вины – это типично для людей, у которых чувства преобладают над разумом.

Если бы люди, находившиеся рядом с ним, не знали его, они никогда не догадались бы, что он пережил такую трагедию. Он шутил, говорил о новых планах и упорно работал над Квартетом № 16. Последствия великих потрясений часто сказываются много позже, но становятся от этого сильнее.

Хотел ли он укрепить семейные узы? Сделать приятное Карлу, вышедшему из больницы? Он согласился, без особого воодушевления, провести осень в Гнайксендорфе у брата Иоганна. Странный поступок. На упрашивания Иоганна он сначала ответил: «Я не поеду. Твой брат???!!!» Этого было бы достаточно, чтобы пробежал холодок. Но Иоганн упорствовал, и Карл примкнул к нему. В конце концов Людвиг уступил.

Всем было тяжело. Бетховен был хмур, раздражителен, всем недоволен. Его невестка из кожи вон лезла, чтобы ему угодить, поставила цветы на подоконник в его комнате – а он ее на дух не выносил. Даже попытался убедить брата лишить жену наследства в пользу Карла. Не стоит и говорить, что тот не согласился. Еда казалась ему отвратительной, хотя в этом явно было лукавство и мелочность. Или это смерть вела свою подрывную работу? Он был убежден, что все преследуют его, перешептываются за его спиной, а Карл со своей теткой нарочно играют пошлую музыку, чтобы доводить его до белого каления. И потом, он не выносил вульгарности парвеню своего брата и его жены.

1 декабря он поспешно уехал из Гнайксендорфа вместе с Карлом, трясясь на повозке молочника под ледяным дождем. До Вены было 80 километров, пришлось сделать остановку на захудалом постоялом дворе без очага. Бетховен дрожал от холода всю ночь, ему было плохо. На следующий вечер, в Вене, он свалился от двустороннего воспаления легких. И не вставал до самой смерти.

Последний бой

Мало чью агонию описывали и комментировали так подробно, как бетховенскую. Рассказ о его физическом упадке, о его страданиях, о смерти, которая никак не могла совладать с этим крепким телом, больно читать: пневмония, водянка и под конец давно угрожавший цирроз, который свел его в могилу 26 марта 1827 года.

По легенде, Карл бросил дядю на произвол судьбы, когда они вернулись в Вену, не позвал к нему врача и отправился пировать. Это клевета. На самом деле он заботился о нем как преданный сын. Обратился за помощью к доктору Браунхоферу, который отказался прийти. Второй врач тоже ответил отказом. Наконец, Хольц, извещенный 5 декабря, привел доктора Вавруха, светило венской медицины. Конечно, достопочтенный профессор был сведущ в своей области, но он первым делом озаботился гонораром, а потом, подобно врачам, высмеянным Мольером, заговорил на латыни; Бетховен сразу обозвал его дураком.

На какое-то время ему стало лучше. Пневмония отступила. Он приободрился и даже надеялся скоро выздороветь.

10 декабря он снова свалился. На сей раз уже цирроз начал свою разрушительную работу. Болезнь подкосила его. Что произошло? Болезнь была вызвана душевным потрясением. Вот как об этом вспоминает доктор Ваврух:

«Я застал его взволнованным, совершенно пожелтевшим; страшная холерина чуть не прикончила его за ночь. Эту мощную вспышку вызвал сильный гнев и глубокое страдание, доставленные проявлением неблагодарности в его отношении и незаслуженным оскорблением. Дрожа как в лихорадке, он корчился от боли, терзавшей его печень и кишки. Его ноги, до сих пор лишь слегка опухшие, невероятно раздулись. С этого момента у него развился плеврит, мочеиспускание стало редким, печень – твердой и бугристой, желтуха разлилась по всему телу. Любящее участие друзей вскоре успокоило грозный переворот, в нем произошедший: он утих и забыл нанесенное ему оскорбление. Но болезнь прогрессировала гигантскими шагами».

Новая ссора с Карлом? Удар в спину, нанесенный кем-то из его окружения? Нам это неизвестно. В тот момент рядом с Бетховеном находились только его племянник, Хольц и Брейнинги – отец и сын. Присутствие Герхарда всегда доставляло ему радость, словно он на закате дней обрел-таки желанного сына. «Бетховен был необычайно добр, – пишет Герхард фон Брейнинг, – он часами болтал со мной, мальчишкой, и прощал мне все мои детские фантазии».

В последующие дни Шиндлер, словно привлеченный запахом смерти, вновь занял свое место подле Бетховена. Хольц всё чаще отлучался, готовясь к скорой свадьбе, и Шиндлер вновь забрал власть над умирающим Бетховеном. Переходя, по своему обыкновению, от властности к лести, он старался создать вокруг Людвига пустоту.

Его живот вздулся от застоявшейся жидкости. Решили сделать пункцию. 20 декабря Ваврух прооперировал Бетховена, которому стало немного легче. «Пусть лучше вода течет из живота, чем капает с пера», – шутил он.

2 января Карл заехал попрощаться: он отправлялся в армию. Больше они не увидятся. На следующий день Бетховен написал своему адвокату Баху письмо с пожеланием сделать Карла единственным наследником, и просил его, вместе с фон Брейнингом, стать его племяннику «заместо отца». Карл ван Бетховен пробудет в армии до 1832 года, потом женится в Иглау, по месту службы. Впоследствии он попробует управлять сельскохозяйственным предприятием, но в этой области его станут преследовать неудачи. Он вернется в Вену, где его будет пилить мать, ставшая сварливой старухой, и скромно заживет на ренту от акций, оставленных ему дядей. Он умрет в 1858 году. Мать переживет его на десять лет. Так ли уж был не прав Бетховен в своих радикальных суждениях о «Царице ночи»?

Передышка выдалась краткой. 8 января – новая пункция. Бетховен уже на дух не переносил доктора Вавруха и послал за доктором Мальфатти, дядей Терезы, который сначала не хотел идти, чтобы не отбивать хлеб у коллеги. В конце концов, он согласился при условии, что будет только «помощником», и прописал больному странное лекарство – мороженое с пуншем. Бетховен был в восторге и поглощал «снадобье» в огромных дозах. Он словно возродился, но вскоре погрузился в пьяный сон. Эффект от «лечения» оказался непродолжительным. Его состояние ухудшилось. Ему пришлось перенести третью, потом четвертую пункцию. Худшим для него была «полная остановка деятельности». Когда боль ненадолго отступила, он нацарапал несколько нот из Струнного квинтета для Диабелли (WoO 62). Тело отказывалось повиноваться приказам духа. Ведь он всё еще говорил о своих планах: о своей симфонии, своем «Фаусте», оратории, которую напишет, когда выздоровеет, – «Саул и Давид», по образцу своего учителя Генделя (Бетховен только что получил полное издание его сочинений – последняя и глубокая радость).

Сознавал ли он, в каком он состоянии? Его тело теперь было одной сплошной раной. Он покрылся струпьями. Однажды одна из ран открылась и оттуда вытекло еще немного воды. Последние посетители, в том числе Гуммель с женой, не могли смотреть без слез на это мощное тело, теперь похожее на скелет. Рассказывает Герхард фон Брейнинг:

«Когда тело Бетховена подняли с кровати для вскрытия, впервые увидели, что несчастный весь покрыт язвами. Во время болезни от него редко можно было услышать слово жалобы. В „Тетрадях“ нашли только одну запись на эту тему, на которую мой отец ответил обещанием мази для смягчения кожи. Однако мне он не раз жаловался на боль, которую ему причиняет воспалившееся место пункции».

Шиндлер же не упускал из виду своих интересов. Продолжая донимать Бетховена советами и уверениями в преданности, он вытребовал себе в подарок 27 февраля партитуру Девятой симфонии и Струнного квартета № 8 (ми минор, опус 59), клянясь Всеми Святыми, что никогда с ними не расстанется. Впоследствии он продаст их прусскому королю вместе с тем, что останется от разговорных тетрадей.

Финансовое положение Бетховена становилось тревожным, и 22 февраля он продиктовал письмо Мошелесу^{52}, напоминая о давнем предложении Лондонского филармонического общества устроить концерт в его пользу. Шиндлер добавил к этому собственное письмо, в котором указал, что Бетховен при смерти.

Королевское Филармоническое общество отозвалось очень быстро, прислав 100 фунтов стерлингов, то есть тысячу дукатов. Узнав об этом пожертвовании, венцы возмутились тем, что Бетховен обратился за помощью к англичанам. Но в Вене не торопились поддержать его во время агонии, даже эрцгерцог Рудольф ни разу не справился о нем.

18 марта Бетховен продиктовал свое последнее письмо, благодаря Мошелеса и Филармоническое общество Лондона за щедрый подарок.

24 марта ему стало совсем худо. Именно в этот момент ему доставили бутылки «очень хорошего старого рейнвейна», которые он заказал по совету врача своему другу Шотту в прошлом месяце. Бетховен прошептал: «Жаль… жаль… Слишком поздно!» Потом умолк. Вскоре у него начался бред. В тот же день пришел священник, чтобы причастить его Святых Тайн.

25 марта он впал в кому. «Его хрип было слышно издалека», – пишет Герхард фон Брейнинг. Бетховен был без сознания.

Брат Иоганн не замедлил явиться: он хотел прибрать к рукам то, что осталось от тысячи дукатов, присланных Филармоническим обществом Лондона. Брейнинг и Шиндлер вышвырнули его за дверь без долгих разговоров.

В момент смерти их обоих не было рядом: они устраивали будущие похороны, которые теперь казались неминуемыми. В комнате умирающего оставались только юный Герхард фон Брейнинг и композитор Ансельм Хюттенбреннер^{53}. И больше никого? Так думают не все.

«По свидетельству композитора Ансельма Хюттенбреннера из Граца, присутствовавшего при его смерти, единственным человеком, кроме него, находившимся в комнате в последние минуты, была Иоганна ван Бетховен, – пишет Мейнард Соломон. – Эта информация вызвала понятное удивление, когда дошла до Тейера в 1860 году, поскольку Шиндлер умолчал о том, кто была женщина, находившаяся в комнате. Тейер не мог поверить, что Иоганна и Бетховен примирились, и явно побуждал Хюттенбреннера подправить свои воспоминания, поэтому тот заменил Иоганну Терезой ван Бетховен. Хотя теперь внести полную ясность в этот вопрос уже невозможно, первое воспоминание Хюттенбреннера выглядит самым верным, вот почему, вероятно, именно Иоганна была той госпожой ван Бетховен, которая срезала с головы Бетховена прядь волос и протянула Хюттенбреннеру „как священную память о последних часах Бетховена“».

Около четырех часов небо потемнело и разразилась гроза – «мощная гроза с градом и снегом», – пишет Герхард фон Брейнинг. Бетховен поднял руку и сжал кулак, словно бросая вызов небу, – рассказывает Хюттенбреннер, возможно, добавляя что-то от себя. «Когда рука упала на постель, глаза его были полузакрыты. Я приподнял его голову правой рукой, а левую приложил к груди. Дыхание больше не вырывалось из его губ, сердце не билось. Я закрыл ему глаза и поцеловал их, а также лоб, губы, руки».

После смерти дом заполонили родственники. Искали деньги – и не могли найти. Иоганн сразу обвинил фон Брейнинга и Шиндлера в краже. Тогда Хольц указал потайной ящик, где Бетховен хранил самые ценные вещи. Нашли акции, Гейлигенштадтское завещание, «Письмо к бессмертной возлюбленной» и два женских портрета – Джульетты Гвиччарди и Марии Эрдёди.

В последующие дни множество его бумаг исчезло. Более чем вероятно, что на всеми покинутую квартиру наведалась полиция императора в поисках компрометирующих документов: Бетховен слыл опасным противником режима.

За всё его имущество, проданное с молотка в ноябре того же года, удалось выручить 1140 дукатов. В общем и целом наследство, рукописи, книги, партитуры принесли десять тысяч дукатов. Стоимость целой жизни ожесточенного труда, создания одного из величайших порождений человеческого ума.

За гробом шла толпа в 20 тысяч человек, теснясь на улицах Вены. Отпевание прошло в церкви Пресвятой Троицы братьев-миноритов, потом на Верингском кладбище в предместье Вены. Прекрасное надгробное слово Франца Грильпарцера прочел актер Генрих Аншюц. Хор спел «Miserere» (WoO 130) под аккомпанемент тромбонов.

Говорят, что после ухода священника, за день до смерти, Бетховен прошептал: «Finita est comoedia!..»[26]26
  Комедия окончена!., (лат.).


[Закрыть]