Текст книги "Роковая перестановка"

Автор книги: Барбара Вайн

сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]

Уиндер начал с того, что спросил, жил ли он когда-либо в Уайвис-холле, и Эдам ответил, что, ну, не в смысле жил, а заезжал, чтобы проверить дом, ночевал. Он был стеснен в средствах и, находясь там, кажется, продал кое-что из имущества, нет, не мебель, а безделушки.

– Он принадлежал вам, не так ли? – бесстрастным тоном уточнил Уиндер.

– Да, мне. Я имел все права на него и мог продать.

– Мистер Верн-Смит, как долго вы жили там?

– Приезжал туда? На неделю или две. Точно не помню.

Эдам ждал, что они поинтересуются, жил ли он там один, однако его не спросили. Полицейский ничего не записывал, и это слегка прибавило ему уверенности. Ему не нравился равнодушный, холодный, почти как у робота, тон Уиндера, но вполне возможно, что у того просто такой голос, что он всегда говорит в такой манере, даже с женой и детьми.

– А после того, как вы уехали через эту неделю или две, вы возвращались туда?

– Не для того, чтобы жить, – ответил Эдам.

– Значит, вы никогда там не жили, верно? А еще раз приезжали туда?

– Нет.

– Вы выставили Уайвис-холл на продажу, правильно? Ваш отец рассказал нам, что вы выставили его на продажу осенью 1976 года, а весной, не получив приемлемых предложений, сняли с продажи. Затем осенью 1977 года вы снова выставили его на продажу и продали мистеру Лангану.

Ничего не записывалось, но на этот вопрос Эдам ответил чистую правду.

– Я не выставлял его на продажу до конца лета 1977 года.

– Значит, ваш отец ошибается?

– Наверное. – Предвосхищая очевидный вопрос, Эдам сказал: – Я был на последнем курсе университета, писал диплом. Я не хотел отвлекаться на продажу недвижимости. Кроме того, мне сказали, что если я придержу поместье, то оно поднимется в цене. Так и произошло.

Это, кажется, их удовлетворило. Стреттон задал вопрос, которого он боялся, но который был неизбежным, – первый вопрос из тех, что должны были привести к кладбищу домашних животных и содержимому могилы.

– Вам было известно, что на вашем участке есть место, где хоронили домашних питомцев?

– Я, знаете ли, часто ходил туда, когда был ребенком. Думаю, мне его показывали.

– Думаете?

– Я не помню, – ответил Эдам. – Я знал, что там есть кладбище домашних животных, но не помню, когда впервые увидел его.

– А вы не ходили туда, когда приезжали в Уайвис-холл в июне 1976 года или прежде чем выставить недвижимость на продажу в августе 1977-го?

– Вряд ли. Мне трудно что-либо вспомнить.

– Вам, естественно, известно, что было найдено в могиле на том кладбище пару недель назад?

– Да.

– Скелеты молодой женщины и младенца. Смерть наступила девять-двенадцать лет назад, то есть, вероятнее всего, десять-одиннадцать лет назад. Вы согласны?

Эдам не был уверен, что согласен. Как он может соглашаться с допущением подобного рода, да и суд вряд ли бы согласился. С другой стороны, он отлично знал, когда именно наступила смерть, – десять лет и два месяца назад.

– Женщина умерла насильственной смертью. Младенец, видимо, тоже. Самоубийство не исключается, но не могла же она убить саму себя и выкопать могилу, а потом похоронить себя.

Эдам кивнул. Ему очень бы пригодилась сейчас удрученная улыбка, но улыбаться он не мог. Уиндер сказал «убить», а не «застрелить», и это значит, что они не знают о помповом дробовике двенадцатого калибра. И наверняка не нашли дамское ружье, закопанное в Маленьком лесу. В то время он думал, что, если стреляешь в человека – до той поры он стрелял только в птиц и почти ни одну не подстрелил, – жертва шатается, падает и умирает. Как в кино, как в телевизоре. Тогда он не предполагал, что кровь может брызнуть во все стороны, забить фонтаном, потому что дробь пробивает артерии, большие и малые кровеносные сосуды. Именно так тогда и произошло. Вероятно, то же самое произошло и с Себастьяном из Комнаты игольницы: стрелы входили в плоть не плавно, как иголки при иглотерапии, а врывались в нее, вызывая потоки крови…

Ему пришлось приложить все силы, чтобы не спрятать лицо в ладонях.

– В какой конкретно период времени вы были там летом 1976 года?

– Неделю с восемнадцатого июня, – ответил Эдам.

– Вы случайно не встречали молодую женщину? С коляской и малышом, к примеру? Могло быть так, что девушка повела ребенка гулять по подъездной аллее.

– Это частная территория.

– Да, мистер Верн-Смит, но деревенские ею пользуются. Все считают своим долгом нарушить правила такого рода, а не соблюсти их, вы не находите?

Эдам помотал головой. От мысли, что люди могли без его ведома ходить взад-вперед по проселку, он едва не упал в обморок.

– Так вы не видели девушку в окрестностях Уайвис-холла, когда были там? – Он ждал, что Эдам будет отрицать. – Уверен, вы не против моих вопросов. Дело было давно. У вас не проживала какая-нибудь девушка, когда вы находились там?

– Совершенно точно нет. – Эдама удивило, с какой страстностью он солгал.

В памяти всплыла Вивьен – что неизбежно. Он увидел ее в бирюзовом платье с корсажем, расшитым красно-золотыми птицами и цветами. Она была скваттером. В середине семидесятых Лондон ими кишел.

– Думаю, в мое отсутствие домом кто-то пользовался. Когда я вернулся туда в 1977 году, там были… в общем, свидетельства того, что там кто-то жил.

Полицейские заинтересовались. И захотели узнать больше. Однако, придумывая на ходу и описывая разбитые стекла в прачечной, обгрызенную мышами обертку, пропавшие безделушки, он ощущал их недоверие. Эдам чувствовал: им просто любопытно знать, что еще он им выдаст, они просто терпеливо плетут веревку, метр за метром, на которой он сам, в конечном итоге, и повесится.

Вот все и закончилось. Полицейские собрались уходить. Они не спросили, где еще он был тем летом, поэтому ему не пришлось лгать про каникулы в Греции или придумывать какое-нибудь другое алиби. Когда он, будто больной артритом, тяжело и медленно, опираясь руками на подлокотники, вставал с кресла, Уиндер сказал:

– У вас есть что еще рассказать нам?

Произнесено это было как бы между прочим, для галочки. Но Эдама этот вопрос лишил самообладания, прозвучав зловеще и многозначительно. Он проговорил «вряд ли» и подумал, что это нервная, осторожная замена «нет» звучит нелепо.

Эдам открыл входную дверь, Уиндер поблагодарил его за помощь и добавил с таким видом, будто эта мысль только что пришла ему в голову, будто это мелочь, нечто несущественное, что, возможно, через несколько дней Эдаму, если он не возражает, нужно прийти в отделение и в заявлении изложить все то, что он рассказал. Сами они из полиции Суффолка, но сотрудничают, естественно, с управлением уголовных расследований, и если Эдам обратится к сержанту Фуллеру…

Энн уже давно пришла в холл и слушала, что они говорят. Она выглядела надменной и одновременно расстроенной.

– Сержант Фуллер примет у вас заявление, – сказал Уиндер. – Приходите в любое время, когда вам удобно, но желательно, чтобы до следующих выходных, договорились?

– Забавно, – сказал Стреттон, оттягивая момент ухода, – забавно, что люди – ну, в своей массе – думают, что раз преступление было совершено давно, ну, скажем, десять лет назад, ему уделяется меньше внимания, чем тому, что совершено… ну, вчера. Но все совсем не так. То есть полиция смотрит на них не так.

– Да, – с озабоченным видом сказал Уиндер. – Да, ты прав, не так. Ну что ж, до свидания. Спокойной ночи, миссис Верн-Смит.

Закрывая за ними дверь, Эдам чувствовал себя так же, как в тот день, когда вернулся домой с сумкой для гольфа и увидел перед домом отца. Ему хотелось остаться одному, но тогда не надо было жениться, если у него возникают такие желания. Одна из целей брака – заполучить союзника.

– Что все это значит? – спросила Энн.

– Это не имеет ко мне никакого отношения. Они думают, что в Уайвис-холле жили скваттеры, а я об этом не знал.

– Тогда почему этот человек хочет, чтобы ты написал заявление?

Эдам не ответил. Он снова стал искать телефон Руфуса. Если Энн подойдет ко мне и дотронется до меня, подумал он, если она скажет еще хоть слово, я убью ее. А потом он подумал, что фраза, которая для большинства является шаблоном, для него навсегда под запретом, потому что для других это фантазии, а для него реальность.

Энн сидела в кресле, читала и одним глазом подглядывала за ним. Эдам нашел номер Руфуса и стал повторять его, чтобы запомнить. Он убрал на место телефонный справочник. Ему вдруг безумно захотелось поговорить с кем-нибудь, кто все знает, с одним из их компании. У него возникло ощущение, что он исправно нес службу, многие годы в одиночестве тащил на себе это бремя. Десять лет, если быть точным, а за последние пять дней ноша стала заметно тяжелее.

– Кажется, я слышу Эбигаль, – сказал он.

– Да? А я нет.

– Схожу наверх и взгляну.

На лице Энн появилось то сварливое, озлобленное выражение, которое всегда означало, что она считает его родительскую заботу излишней. В холле Эдам посмотрел на часы: девять пятьдесят шесть. Поздновато для телефонного звонка, а может, и нет. В Отсемонде без пяти десять вечер только начинался, это время было младенчеством ночи. Они с Руфусом, как султаны, лежали развалясь на пледах и курили гашиш, а струйки едкого дыма поднимались к темному небу и смешивались с ночными ароматами. Прощай навсегда, Руфус. Не знаю, встретимся ли мы снова. Поэтому говорю тебе вечное «прощай»… [65]65
  Имеется в виду «Исповедь англичанина, любителя опиума» Томаса де Квинси.


[Закрыть]

В спальне он взял трубку и поставил палец на кнопку «девять». Номер Руфуса начинался с цифр девять-пять-девять. Эдам понимал, что впадает в истерику, что у него «едет крыша», что он уже на грани безумия из-за этих полицейских. Но он не просто хотел поговорить с Руфусом, он тосковал по Руфусу. Ему хотелось обнять его, овладеть им, раствориться в нем так же, как когда-то хотелось раствориться в Зоси.

Эдама трясло. Он быстро, пока окончательно не сдали нервы, набрал номер. Если подойдет женщина, он просто повесит трубку. Эдам затаил дыхание. На том конце ответили, и ответил Руфус. У него был такой же с ленцой, с прохладцей голос, типично его.

– Это Эдам Верн-Смит.

– А-а, – протянул Руфус.

Теперь Эдам не знал, что сказать.

– Я ждал, что ты позвонишь, – продолжал Руфус. – Рано или поздно.

– Мне нужно поговорить с тобой.

– Только не сейчас. – В голосе слышалась непреклонность, отчужденность.

– Хорошо, не сейчас. Завтра? В четверг? Давай встретимся. – Эдам знал: как только Энн возьмет трубку внизу, он услышит щелчок, и возникнет впечатление, будто где-то на линии открылась дверь. Однако, зная все это, он тем не менее боялся, что пропустил этот щелчок, и что Энн уже давно слушает его, а в настоящий момент оценивает их с Руфусом довольно мрачный обмен репликами. – Подожди, – сказал он, вышел на лестницу, посмотрел вниз и, конечно, ничего не увидел. Он вынужден был спуститься, подойти к двери и заглянуть в гостиную, чтобы проверить, читает ли Энн. Она подняла голову и без тени улыбки уставилась на него. Эдам вернулся к телефону. – Здесь были полицейские.

– Боже.

– Я о тебе не говорил – ни о ком. Я сказал, что никогда там не жил.

– Где ты работаешь? – спросил Руфус. – То есть где находится твой офис?

– В районе Виктории, в Пимлико.

– Позвони мне завтра на Уимпол-стрит. Встретимся где-нибудь.

– Ладно.

Руфус первым положил трубку. Но Эдам отнесся к этому спокойно; это не было отторжением, поэтому боли не причинило. Странно, как изменился тон Руфуса, пока он, Эдам, ходил вниз проверять Энн. За эти тридцать секунд он превратился в прежнего Руфуса, его близкого друга, едва не ставшего его любовником, его соучастником по преступлению, его Кассием. Предположим, все закончится, предположим, им каким-то чудом удастся избежать неприятностей – возможно ли, чтобы они с Руфусом снова стали друзьями?

Эдам обнаружил, что при этой мысли его пронзила дрожь. Он встал и прошел в комнату Эбигаль. Стоя у кроватки, глядя на малышку, он думал, что вряд ли заснет сегодня ночью, а будет долгими часами предвкушать завтрашний день.

Свет из коридора достаточно хорошо освещал кроватку, и вдруг Эдам, присмотревшись к дочке, обнаружил, что она неподвижно лежит лицом вниз, уткнувшись носом в маленькую плоскую подушку. У него перехватило дыхание, он на мгновение замер, будто громом пораженный, затем опустил боковину кроватки. Эбигаль не шевельнулась, она не дышала, ее грудная клетка не поднималась и не опускалась. Пуховое одеяло, которым было накрыто крохотное, напряженное тельце, тоже не двигалось.

В комнате царила молчаливая атмосфера ожидания самой страшной катастрофы. Эдам закричал в ужасе и схватил Эбигаль. Она оказалась абсолютно живой и испуганно расплакалась. Снизу прибежала Энн. Включенный свет резанул по глазам и тем самым еще сильнее напугал малышку.

– Что, черт побери, ты с ней делаешь?

Эдам выдохнул:

– Мне показалось, она умерла.

– Ненормальный. Ты помешался, тебе надо показаться врачу. Дай ее сюда.

Он без единого слова передал ей дочь. На мгновение ему показалось, что вместо жены с дочерью перед ним стоит Зоси с ребенком на руках. Он мог бы жениться на Зоси, подумал он. Она хотела выйти за богатого, а в ее глазах Эдам тогда был богачом, лордом Отсемонда. Всегда стараясь избегать этих мыслей, он ни разу не задался вопросом, не его ли она имела в виду, когда говорила о своей карьере? И не отказался ли он от нее, просто не сумев понять это?

Изгнанный из комнаты Эбигаль, Эдам спустился вниз. В гостиной никого не было, и он обрадовался столь редкому одиночеству. Да, он обидел Энн, но его это не волновало. Она будет дуться и, следовательно, не станет приставать к нему с вопросами. Он позволил себе немного пофантазировать, помечтать, что она бросает его, уходит и оставляет ему Эбигаль. Ему, конечно, придется взять няню, но он может себе это позволить. Например, кого-нибудь вроде Вивьен…

Все дороги ведут назад в Отсемондо. О чем бы Эдам ни думал, он все время возвращается к файлу с Отсемондо, который с помощью разных кнопок можно только на время удалить с его мысленного монитора. А может, он просто разучился нажимать на кнопку «Выход»?

Эдам дремал в кресле, но не спал, и сны ему не снились. Зоси шла по саду, его руки были красными, но не от крови, а от малинового сока.

Глава 11

Сад постепенно высыхал, трава перестала расти, солнце выжгло из нее всю зелень. Изнемогая от дневной жары, цветы свесили головки. Даже листья на кустах и невысоких деревьях поникли. Но на огороде фрукты наливались соком, приобретая нехарактерные для Англии яркие красные и золотистые цвета. Клубника закончилась, зато поспела малина. «Клетка» надежно защищала от птиц жирные, сочные ягоды размером с розовый бутон. Рядом с малиной росла смородина – черная, красная и, как они ее называли, белая, хотя на самом деле она была золотистой, – и крыжовник, его фиолетовые волосатые ягоды лопались от спелости. Вдоль побитой непогодой стены из белого, как агат, песчаника стояли нектарины. Их плоды уже пожелтели и даже пооранжевели, а у некоторых на бочках появился красный румянец. Вдали, сквозь плотно растущие фундук и грецкий орех, виднелось – Эдам оставил открытой зеленую арочную калитку в стене – желтое поле ячменя, который уже пора было убирать.

Он стоял в «клетке» и ел малину. Время было около полудня, солнце висело высоко в безоблачном небе и палило нещадно. Эдам поднял голову и увидел Зоси в дверном проеме дома. Она посмотрела по сторонам, заметила его и закрыла за собой дверь. Это был ее второй день в Отсемонде. Она надела джинсы, которые подрезала на добрых шесть дюймов и размахрила край, белую хлопчатобумажную жилетку, принадлежавшую, как предположил Эдам, Хилберту, и розовые эспадрильи, [66]66
  Сандалии на веревочной подошве.


[Закрыть]на которых тут же образовались дырки от больших пальцев. Ее кожа была цвета бледного бисквита, волосы, брови и губы тоже были бледными. Только глаза – темными, цвета, подумал Эдам, чая без молока. Хорошего чая, возможно, даже «Эрл Грей». Она мрачно посмотрела на него и вдруг улыбнулась, обнажая маленькие, очень белые зубки. Эдам тогда подумал, что никогда в жизни не видел таких маленьких девушек с такими длинными ногами. В ней присутствовала легкая, но очень привлекательная диспропорция, и на мгновение Зоси показалась ему не реальной девчонкой, а восприятием художника – удлиненные ноги, более хрупкая и тонкая шея, подчеркнуто узкая, не существующая в природе талия.

Она прошла в «клетку», осторожно отбросив всякие крючки и отодвинув щеколды на сетчатой дверце.

– Поешь малины, – сказал Эдам.

Она кивнула.

– Спасибо, – но не сорвала ни одной ягоды. – Эдам, я могу остаться на некоторое время?

«Ты девушка Руфуса, не так ли? – подумал Эдам. – Если он согласен, то ты можешь остаться». Вслух он ничего этого не сказал, хотя сам не знал почему. В ней было нечто таинственное, нечто странное. Прошлым вечером, когда они все вместе отправились по пабам в Стоук-бай-Нейланд, Зоси сползла с сиденья на пол и не вылезла, пока они не проехали Нунз. Она влекла Эдама, и это смущало его, отчасти потому, что она была девушкой Руфуса, и еще потому, что казалась ему очень юной, не старше четырнадцати. С другой стороны, бывали моменты – как сейчас, например, уже успев сесть по-турецки на землю, – когда Зоси замирала и не мигая смотрела на него. В такие минуты ее взгляд становился жестким, и выглядела она на все двадцать с хвостиком.

– Я рассчитывал, – сказал он, – что люди будут платить за свое проживание. Я хочу образовать коммуну.

– Но у меня нет денег, – произнесла Зоси.

– Ясно.

– Наверное, я могла бы зарегистрироваться на бирже.

Это выражение не было знакомо Эдаму, который никогда не зарабатывал себе на жизнь и не знал тех, кто потерял работу и получал пособие. Он посмотрел на Зоси и вопросительно изогнул бровь.

– Я могла бы зарегистрироваться на бирже, получать пособие и отдавать тебе часть.

– Вот как? – Наверное, и ему стоит так поступить. Если он не вернется в колледж. На эти деньги можно жить. Если она останется, подумал он, то, вероятно, будет здесь на тот момент, когда Руфус уедет…

– Есть и другие способы достать деньги. Я умею добывать деньги.

Эдам перевел взгляд на ее грудь, очертания которой виднелись под белым хлопком, на соски, мягкие и плоские, не торчащие, но довольно заметные.

– Я бы не хотел, чтобы ты этим занималась.

Она сморщила носик – этот жест означал у нее замешательство, другие девушки в таких случаях обычно склоняли голову набок.

– Чем занималась? А, понятно. – Она рассмеялась, ее смех сопровождался легким придыханием. – Я имела в виду не это. Но я бы пошла на это, мне безразлично. Ты, наверное, подумал так потому, что я позволила Вуф-Вуфу оттрахать меня ради ночлега.

Эдам был близок к шоку. И одновременно обрадовался и развеселился.

– Тогда что ты имела в виду?

– Насчет добывания денег? – Она отвела взгляд в сторону, сорвала малинину, потом еще одну, положила их в рот, посмаковала с таким видом, будто никогда раньше ничего подобного не ела, и сказала: – Я никогда не ела ягоды с куста. Они всегда покупались в магазине.

– Что ты имела в виду, когда говорила о добывании денег?

– Мне не хочется говорить. Сам увидишь.

– Зоси, – сказал он, – откуда ты шла, когда Руфус подобрал тебя? Ты приехала на поезде? – Эдаму не нравилось задавать вопросы подобного рода, он напоминал самому себе своих родителей. Они постоянно пытались выяснить, где кто был, куда кто собирается и когда кто вернется домой. Но что-то побудило его задать их Зоси. Эдам хотел узнать о девушке как можно больше, должен был узнать. – Ты тогда сошла с лондонской электрички?

Она помотала головой.

– А что, если я скажу, что сбежала из дурки?

– Откуда?

– Из дома ха-ха, из психушки.

– Ты серьезно?

– А что, если я скажу, что сбежала, и меня ищут? Сестры из психиатрички, в белых халатах, на белых машинах? Почему еще, по-твоему, я не хочу, чтобы меня видели, когда мы выезжаем отсюда? Почему, по-твоему, я спряталась на полу, когда мы ехали в машине Вуф-Вуфа?

– Ладно, можешь не рассказывать.

Они набрали фунта два ягод и заполнили миску, которую прихватил с собой Эдам, а потом съели малину на обед, запивая ее вином. Зоси еще съела невероятное количество хлеба, сыра и шоколадных пирожных и запила все это пинтой молока. Иногда она ела вот так – жадно, огромными порциями, – а иногда казалась безразличной к еде. Вино, судя по всему, на нее не действовало, она могла пить его, как молоко.

С появлением Зоси все изменилось. Одновременно с ним или, возможно, благодаря ему, сам Отсемондо претерпел изменения в глазах Эдама. Прежде он ему просто нравился, Эдам гордился им, но все равно воспринимал как источник денег, своего рода сундук с сокровищами; однако теперь он начал любить его, изучать дом и участок, ценить все это и желать сохранить любой ценой. Признаки этой перемены проявились на следующий день, когда, к веселью Руфуса, он принялся поливать сад, под палящим солнцем бидонами таская воду, причем прошел для этого сотни ярдов до озера и обратно. Зоси помогала ему. Но, вероятно, они что-то напортачили, поливая в самую жару, – в общем, на следующий день у растений на всех клумбах листья покрылись шрамами и пузырями.

На поле фермер начал комбайном убирать ячмень. Огромная машина ехала почти вплотную к границе Отсемонда, где рос грецкий орех. Оттуда была видна терраса, ворох пледов и загоравшие люди. Заметил ли их фермер? Вспомнит ли? Десять лет – это долгий срок, если нет особых причин что-то запоминать. А вот у Эдама была масса особых причин, чтобы все забыть.

Кажется, на следующей неделе или через неделю приехали Шива и Вивьен. Нет, это было в день святого Свитина, пятнадцатого июля. На святого Свитина дождь – еще сорок дней дождь… Руфус сказал, что обычно пятнадцатого июля льет дождь, но в тот день дождь не шел, его ничто не предвещало, на небе не было ни единой тучи, ни перистых облаков, которые до этого целых два дня виднелись на горизонте. Раз на святого Свитина ясно, дождя не будет сорок дней. И ведь не было. Еще шесть недель стояла ясная погода, Англия превратилась в Средиземноморье, Суффолк – в тропики, непрерывно светило солнце, а на сорок первый день разразилась гроза с ливнем и ветром, и лето исчезло навсегда…

* * *

Зоси надела на себя наволочку. Из одежды у нее имелось только то, что было на ней, а также серый свитер и кожаный ремень с заклепками, поэтому когда девушка постирала шорты и майку, ей понадобилось во что-то переодеться. На белой льняной наволочке была вышита монограмма тети Лилиан: ЛВС в круге из листьев. Зоси распорола небольшие участки на швах, сделала короткую тунику и подпоясалась ремнем. В этом наряде, очень похожем на платье, она выглядела красавицей. Зоси практически ввела новую моду.

Вот во что она была одета, когда они поехали в Садбери продавать серебро – на этот раз рыбные ножи и вилки, корзинку для конфет из филиграни и два соусника. Руфус сказал, что никто этим пользоваться не будет, что это все бесполезный хлам, который будет лежать в ящике или стоять в буфете, и никто за всю жизнь даже не взглянет на него, а на свету все это потускнеет. И правда, все серебро и медь казалось выцветшим из-за того, что за ним не ухаживали. Эдаму совсем не хотелось продавать серебро, однако он не придумал, как возразить Руфусу. Все это принадлежало ему, было частью Отсемонда, который являлся единым целым, идеальным целым, сочетавшим в себе отдельные части. Но он чувствовал, что не сможет сказать это Руфусу. Они нуждались в деньгах, у них ничего не осталось.

– Если мы не можем купить выпивку, сигарет и ходить по пабам, когда нам хочется, – сказал Руфус, – тогда нет смысла оставаться здесь.

Эдам смотрел на ситуацию иначе, хотя такое времяпрепровождение ему тоже нравилось, оно было как бы необходимым условием получения удовольствия.

Зоси больше не заговаривала о социальном обеспечении. Она все еще спала в Кентавровой комнате, а вот Руфус там почти не ночевал. У него вошло в обыкновение спать на террасе, а Зоси перебиралась в комнату около полуночи или чуть позже. «Юхалазавр» выехал с проселка на дорогу и повернул к «Милл-ин-зе-Питл». Зоси сползла на пол и скрючилась там в позе молящегося йога. На сиденье она вернулась только после того, как они свернули на дорогу к Садбери.

Продавать серебро она пошла вместе с ними. Выбранный магазинчик находился на Фраэр-стрит. Они уже дважды бывали в нем, хозяин не задавал вопросы, однако Эдам подозревал, что цены у него здорово занижены. Антиквар ошеломленно уставился на Зоси в наволочке, которая едва прикрывала попку. Мини уже не носили лет пять, и люди отвыкли видеть голые ноги. Зоси обошла магазин, внимательно изучая каждый предмет. Эдам и Руфус прошли за прилавок и сторговались на шестьдесят пять фунтов. Эдама едва не затошнило от этой суммы, он считал, что столько стоит только один соусник. Когда они вернулись, Зоси, сложив руки на коленях, сидела на гнутом деревянном стуле и ждала.

Руфус купил вина, самого дешевого, производимого из отходов в местах, которые никогда не были винодельческими, типа Румынии. Зоси куда-то ушла, сказав, что встретится с ними у машины, припаркованной на Базарной площади, в тени от Гейнсборо. Продавщица в винном магазине дала им коробку, и Руфус сложил в нее бутылки и десять пачек «Ротманс». [67]67
  Марка сигарет.


[Закрыть]Эдам достал из кармана купюры и расплатился. Он тщательно следил за выражением своего лица и не хотел до возвращения домой высказывать Руфусу свои опасения, свою тревогу.

– Он дал мне за серебро шестьдесят пять, так?

– Так. А что?

– У меня было всего пятьдесят пять, когда я расплачивался в магазине.

– Да ладно тебе. Ты, наверное, обсчитался.

Они поставили коробку с бутылками, и Эдам пересчитал деньги, предварительно отняв от первоначальной суммы тридцать четыре семьдесят два за вино и сигареты.

– Двадцать двадцать восемь, – сказал он. – А должно быть тридцать двадцать восемь.

– Ты, наверное, обронил десятку.

– Ничего я не ронял.

Молодые люди стояли посреди тротуара перед зданием ратуши, и в тот момент, когда Эдам в очередной раз принялся пересчитывать деньги, недостающая десятка объявилась в виде новых джинсов на Зоси, которая шла к ним от памятника Гейнсборо. Им не понадобилось что-либо говорить друг другу. Они все поняли. Но ни один из них не мог облечь свое обвинение в слова. Ребята смотрели на Зоси, на джинсы – причем самые дешевые, худшего качества, похожие скорее на трикотажные брюки, – на красную майку из тех, что магазины уценивают до фунта, на весь ансамбль, который выглядел значительно достойнее, чем наволочка тети Лилиан.

Эдам почувствовал себя униженным, сообразив, что Зоси порылась у него в карманах, а он этого даже не заметил.

– Нужна же мне какая-то одежда. В наволочке у меня был нелепый вид.

В присущей ей манере, одновременно кроткой и осторожной, Зоси протянула к Эдаму руку со сжатым кулачком. Девушка разжала его, и Эдаму на ладонь упали три скомканные купюры, одна в двадцать фунтов и две по десять.

– Откуда у тебя это?

Зоси покачала головой.

– Не заморачивайся. Это для нас. Ты сказал, что все должны вносить долю. – Она обеспокоенно оглядела площадь и в этот момент напомнила Эдаму зайца, которого он однажды увидел сидящим на краю ячменного поля. – Ну что, теперь можно ехать домой?

Когда они проезжали через Нунз, Зоси снова скрючилась на полу и не вылезала, пока они не доехали до Отсемонда. Эдам взял у нее деньги. Он не задавал вопросы, хотя отлично представлял, что произошло, что она учудила, и принял решение никогда не приближаться к магазину на Фраэр-стрит.

В тот же день Зоси увидела картину в Комнате смертного ложа. Руфус открыл бутылку густого темно-красного вина типа «Бычьей крови», от которого у Эдама всегда болела голова. Однако он все равно взял стакан, и Зоси тоже, и они пили вино на кухне, сидя за столом. И Зоси спросила, что теперь же все в порядке, правда, теперь она может остаться? Эдам ответил «да», но произнес это с неохотой, потому что дневное событие потрясло его; в душе возникло ощущение, что Зоси навлечет на них большие неприятности. С другой стороны, он, к собственному неудовольствию, уже начал понимать, что ему очень хочется, чтобы она осталась. Эдаму даже стало казаться, что, если она уедет, Отсемондо лишится своей прелести и ему самому уже не захочется жить здесь. В юноше поднялось томление, то напряженное ощущение голода, который он никак не смог удовлетворить, подолгу занимаясь с ней любовью. Когда она спросила, можно ли ей остаться, Эдама пронзила настоящая боль, он даже поморщился.

– Можно мне походить по дому?

Он предложил бы сопровождать ее, но боялся зайти на территорию Руфуса. Зоси ушла наверх. Он посмотрел на Руфуса, тот усмехнулся и выпустил дым между зубами.

– Бери, если хочешь, – сказал он.

– Я думал…

– Кратковременная аберрация. Хватило на два дня. – Руфус наполнил стакан. Он пил в два раза больше, чем кто-либо, и в два раза быстрее. – Зоси – это женщина-тайна. Ты наверняка заметил, что последние пару ночей я сплю на террасе. А что, если ты переселишь ее в Комнату игольницы, а мне вернешь Кентаврову?

Прежде чем Эдам успел ответить – а что он, по сути, мог ответить? что она не его рабыня, не домашняя собачка? – в кухню влетела Зоси и заявила, что на верхней площадке лестницы видела старика, тощего, лысого, в очках с золотой оправой. Руфус расхохотался, Эдам тоже не воспринял ее слова всерьез, так как она уже побывала в кабинете и видела фотографии. Но через полчаса она, на этот раз заливаясь слезами, снова вбежала в кухню.

– Зачем ты меня туда пустил? Зачем ты разрешил мне ее увидеть?

Какое-то время ушло на то, чтобы вытянуть из нее суть претензий. Руфус толкнул стакан, и он по столу доехал до Зоси.

– Это же просто картина, – сказал Эдам. – Это не фотография, это просто сентиментальная викторианская картина.

Руфус же лишь молча посмотрел на нее и отвел взгляд, слегка кивнув при этом, как будто получил подтверждение тому, что знал наверняка. Зоси вытерла глаза и стала успокаиваться. Эдам сказал, чтобы она больше никогда туда не заходила, что ей нечего там делать, что скоро приедут другие люди и поселятся в той комнате. Естественно, он не знал, как скоро это произойдет.

Некоторые из тех, кто ворует, ворует любовь, так говорят психиатры. Те, у кого пустота внутри, стремятся заполнить ее любовью, если получится, – или, если не получится, вещами. Им нужно доставлять удовольствие другим, чтобы эти другие могли дать им любовь. Те, кто испытывает по любви такой же голод, как тот, что у остального человечества возникает в отношении еды, предметов первой необходимости, кто отдает свое тело не задумываясь, без мысли об ответной любви, кто отдал бы и душу, если бы знал как, – они опускаются до примитивного воровства, потому что так проще. Эдам таких не знал, но подозревал, что Зоси слегка не в себе. «Дефективная» – такое слово он использовал для себя. Он допускал, что она «шизоид» (модное выражение), потому что ему казалось, что она имеет слабое представление о реальности.