Текст книги "Замок на песке. Колокол"

Автор книги: Айрис Мердок

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 42 страниц) [доступный отрывок для чтения: 18 страниц]

– Найди веревку, – обратился Мор к Ригдену, – длинную, чтобы можно было подтянуть эту лестницу к верхнему окну башни.

– Есть такая в верхней классной комнате, – бросил Ригден. – Мы ее спустим с башни, и она точно достанет до лестницы, только лестницу надо приставить к стене вплотную. – Он говорил быстро, но отчетливо.

– Подтянем лестницу к окну книгохранилища, а потом плашмя и попробуем другим концом достать до библиотеки.

Ригден все понял сразу. Между стеной библиотеки и боковой стеной башни был промежуток. Поэтому из верхнего окна башни можно было опустить лестницу, не слишком отвесно вниз, и противоположный конец положить на одно из окон библиотеки. Дональд сейчас завис примерно над башенным окном, и лестница может оказаться почти под ним.

– Пойдем, покажешь мне, где эта веревка, – сказал Мор.

Ригден быстро объяснил двум своим приятелям, что надо делать, и те помчались к Пруэтту. «Скорая помощь», в которую перенесли Карда, медленно катилась по игровому полю. Младшеклассники начали перетаскивать гору одеял на новое место. Некоторые из товарищей Ригдена побежали к библиотеке, другие взялись за лестницу и принялись устанавливать ее возле стены Главной школы.

Не помня себя Мор взбежал по лестнице. Ригден топал за ним. Они добрались до верхней классной комнаты.

– Вот здесь, – сказал Ригден. Но веревка, аккуратно свернутая на шкафу, была прикреплена гигантской железной скобой к потолку. Мор в отчаянии понял, что оторвать ее невозможно. Понадобилось бы время и время. Хотя можно как-то попробовать сбить скобу.

Ригден поставил стул на одну из парт и оттуда перебрался на шкаф. Несколько мальчиков, прибежавших следом, столпились в дверях.

– Оторвать от потолка не удастся, – сказал Мор.

– И не надо, – отозвался Ригден, – мы ее просто спустим из окна, привяжем лестницу, поднимем и положим.

Мору было не до раздумий. Он поймал брошенный Ригденом моток, отворил окно и выбросил веревку. Глянув из окна, он увидел далеко внизу ярко освещенную площадку и поднятые вверх лица. Время летело. Каждую секунду он ожидал услышать ужасный крик Дональда, чувствовал, как с каждой минутой там, наверху, слабеет тело его сына. Там, внизу, уже приставили лестницу к стене, и какой-то мальчик, взобравшись на самую верхнюю ступеньку, начал привязывать веревку. И Мор с Ригденом потащили ее вверх.

Через несколько минут Мор уступил свое место у окна одному из мальчиков, а сам выбежал из двери и побежал на самый верх, в книгохранилище. Двое мальчишек побежали следом за ним. И тут новый план возник у него в голове. А что, если поставить лестницу вертикально, то есть прямо к Дональду? Выставив ее из окна и уперев в подоконник одного из нижних окон. Нет, не получится, лестница слишком тяжелая и верхняя ее часть непременно перевесит… Это слишком опасно. И тогда он вернулся к первому плану. Но тот тоже таил в себе множество опасностей. Что же делать, вот бы понять, как лучше!

Мор теперь поднимался по узенькой винтовой железной лесенке в самой башне. Шаги его гулко отдавались в пространстве. «Не успею, упадет», – думал он. Дыхание прерывалось. Перед дверью книгохранилища находилась железная платформа. Там уже стоял какой-то мальчик и дергал за ручку. Мор тоже начал дергать. И в отчаянии вскрикнул. Дверь была заперта.

– Где ключ? – спросил кто-то внизу. Ригден бежал наверх, расталкивая мальчишек.

– Искать некогда! – крикнул он. – Будем ломать дверь!

Мор отступил в сторону. Словно во сне он увидел на нижней площадке Бладуарда, Хензмана и каких-то других людей. Он отмечал про себя фрагменты железных кованых украшений, выкрашенные зеленой краской стены, оголенность ничем не затененной электролампочки. Ригден и трое других ребят пытались открыть дверь. Но дверь не поддавалась. Тогда они начали отдирать боковые панели. Наконец с пронзительным треском дверь уступила. Ширина проема оказалась достаточной, чтобы Ригден и еще несколько мальчишек смогли протиснуться. Мор с трудом пролез следом.

В маленьком квадратном окошке, освещенная резким светом прожекторов, торчала верхушка лестницы, которую мальчики, оставшиеся внизу, в классной комнате, как раз поднимали наверх. Мор решился выглянуть. Но окно располагалось слишком высоко. Тогда он подтащил стул и, выставив голову, глянул вниз. Ригден встал на другой стул рядом с ним. Толпа теперь виднелась где-то глубоко внизу, любопытные все еще стояли, задрав головы. И как-то совершенно безучастно он подумал: «Кард вряд ли выживет». Где-то над ним, в воздухе, что-то темнело, вроде бы совсем близко. Он знал, что это ступня его сына. Приказав себе не смотреть, он с помощью Ригдена приготовился втаскивать лестницу в комнату.

Собравшиеся возле окна мальчишки бросились помогать. Лестницу подхватили и потихоньку начали втаскивать через окно, но значительная часть ее по-прежнему раскачивалась снаружи.

Мор обернулся. Комната теперь была заполнена школьниками, пытающимися отодвинуть стоящие в центре металлические стеллажи. Книги падали на пол, на них наступали ногами. Новые и новые школьники просачивались сквозь брешь в двери, кто-то топориком пытался сбить замок.

И тут оказалось, что в маленькой комнатке лестница не поместится, а ее надо втащить почти всю, чтобы затем поднять и поставить на окно библиотеки. «И даже если мы сможем ее поднять, – думал Мор, – то не выпустим ли из рук, когда выдвинем из окна? И вообще, хватит ли длины?»

Тем временем, перегородив помещение, лестница уткнулась в потолок.

– Давайте плашмя, – попросил Мор.

Лестницу начали укладывать на стопки книг. Но в каком-то месте книги обрушились, и лестница вместе с ними. Длинный конец, торчащий из окна, качнулся вверх и оказался очень высоко, над библиотечной крышей. Мальчики изо всех сил налегли, и лестница закачалась туда-сюда на краю окна. Ее было трудно уравновесить.

– А что, если положить ее на крышу? – предложил Ригден. Мору это уже приходило в голову. Он понимал – как только на этом конце перестанут нажимать, лестница опустится так быстро, что стоящие наготове возле окна библиотеки просто не успеют ее поймать. На крыше ее некому удержать, но иного выхода нет.

– Выдвигайте, только медленно, – распорядился Мор, – а этот конец держите изо всех сил.

Восемь или десять мальчиков старательно держали лестницу, наваливаясь на нее. И чем тяжелее становилась висящая над пропастью часть лестницы, тем стремительнее она опускалась, пока не ударилась со стуком о крышу библиотеки. Мор увидел, что лестница там, на крыше, легла в сточный желоб. Оставалось надеяться, что она не сорвется. Снова поднять ее уже вряд ли удастся.

Мор смотрел вверх. В нескольких футах над своей головой он разглядел ступню Дональда, обутую в белую тренировочную туфлю. Но не точно над лестницей. С помощью Ригдена Мор начал корректировать положение.

Лестница там, на противоположном конце, сдвинулась, но, возможно, водосточный желоб помешает ей соскользнуть. Лестница теперь настолько близко, насколько возможно, от того места, где висел Дональд.

Взявшись рукой за лестницу, Мор высунулся из окна. Ригден держал его за плащ. Он разглядел ноги, свисающие с выступа. Мор представил, как его сын лежит на скользком камне, над пропастью, и от головокружения сам едва не упал. Потом он попытался заговорить. То, что с Дональдом можно было говорить, уже само по себе было фантастично. Мор сомневался, что мальчик может его услышать. Он бросил взгляд вправо. Там проходило шоссе, множество машин, светя фарами, неслись в обоих направлениях. И никакого намека на пожарную машину.

Мор заговорил, и его голос растворился в пустоте.

– Дон, – громко и отчетливо произнес он. – Дон… слушай. Пожарная команда уже едет. У них лестница, но мы не знаем… когда они приедут. Если чувствуешь, что сможешь продержаться, тогда держись. Ну а если нет, тогда слушай. Мы перебросили лестницу прямо под тобой – футов на пять ниже. Если чувствуешь, что не удержишься, тогда разожми руки и прыгай на лестницу, а мы потом подтянем тебя к окну. Если сможешь удержаться, оставайся там, если нет – прыгай на лестницу. Мы ждем здесь.

Но ему никто не ответил. Мор вновь оказался в комнате. Прижавшись к раме, он всматривался в ночь. На черном небе тускло поблескивало несколько звезд. Он начал молиться, вполголоса бормоча слова. И тут какой-то царапающий звук донесся сверху. И сразу же что-то ударилось о лестницу. Лестница закачалась и прогнулась посредине. Но не рухнула. Ригден и другие ребята держали крепко.

Дональд лежал на лестнице, вытянувшись головой к окну. Казалось, он без сознания. Мор снова высунулся из окна. До вытянутой руки Дональда было легко дотянуться.

– Стойте, мы сами, – сказал кто-то сзади и потянул его за плащ. Это был Хензман. Мор отступил, а может, упал назад в комнату. В дверях и дальше, на ступеньках, толпилось много народу. Он увидел, как Бладуард пробежал мимо него к окну. Хензман и Ригден уже были там. Мор видел, что они крепко берут Дональда за руки и подтягивают к окну. Это было трудно, потому что его ноги зацепились за перекладину. Почувствовав, что кто-то схватил его за руку, Дональд задергал ногами, пытаясь их освободить. Мор протянул руки. Там, на крыше, лестница вдруг поехала вниз, к самому краю. И не успели голова и плечи Дональда показаться в окне, как лестница сорвалась и грохнулась в пролет между главной школой и библиотекой. Головой вперед Дональд свалился в комнату.

Мор понял, что сидит на полу, среди разбросанных книг, и головой утыкается в книги. Дональд лежит где-то рядом, дышит, и у него как будто ничего не сломано. Он протянул руку, тронул сына за ногу. Чьи-то лица склонялись над ними. Кто-то предлагал бренди. Мор отпил немного. Он так ослабел, что не мог шевельнуться. Он видел, как Дональду помогают подняться и усаживают у противоположной стены. Глаза у мальчика широко открыты, и он напряженно вглядывается в окружающих. Потом тоже отпивает немого бренди. Бладуард стоит на коленях и пытается что-то сказать.

Дональд чуть выпрямился. Отпил еще немного. Приложил руку к голове. И попытался встать. Ему что-то говорили, успокаивали, уговаривали не вставать, но он не слушал. Поднялся, минуту постоял, шатаясь, потом молча побрел к двери. Ребята расступились перед ним, то ли с почтением, то ли с испугом. И, грохоча по железным ступенькам, он побежал вниз.

Мор встал. Потер рукой лицо. Он не побежал следом. Мальчишки помчались по лестнице вслед за Дональдом. Через минуту раздался удивленный голос Ригдена, стоявшего у окна на стуле: «Вон он бежит!»

Мор взобрался на другой стул и выглянул из окна. Он снова увидел далеко внизу квадрат игрового поля, а на нем множество людей. Потом разглядел, как кто-то бежит. Это был Дональд. Он выбежал из двери Главной школы и побежал куда-то в сторону шоссе. Толпа смотрела ему вслед. Там не сразу поняли, кто это. А к тому времени Дональд уже был у дороги. И тут все закричали. Но Дональд уже исчез в темноте.

Мор слез со стула. Тихо сполз на пол. Двое склонились над ним. Это были Ригден и Бладуард. Кроме них, в комнатке никого не осталось. Они что-то говорили ему. Мор не мог разобрать. Он прислонился головой к стене и погрузился в какой-то сон, а может, потерял сознание. Откуда-то издалека до него донесся звук колокола – это приехала пожарная машина.

Глава 17

Нэн подхватила Мора под руку, и они начали медленно подниматься по тропинке, ведущей от директорского сада в чащу деревьев. Семестр закончился. Только что у них состоялся разговор с Эверардом. Прошло четыре дня со времени подъема на башню, а о Дональде, пробежавшем через игровое поле и исчезнувшем во тьме, не было ни слуху ни духу. Мальчики, неотступно следовавшие за ним до шоссе, потеряли его из виду среди полей и пустошей, лежащих по другую сторону дороги. Мор выжидал два дня, затем обратился за помощью в полицию, впрочем, без особой надежды на благополучный исход. Разумеется, Нэн и Фелисити вернулись домой сразу же; и теперь одна из них постоянно находилась в доме, чтобы не прозевать телефонного звонка. Но телефон не звонил, и Дональдово отсутствие и всеобщее молчание продолжались.

Джимми Кард чудом избежал смерти. Во многом благодаря придуманной Эверардом горе шерстяных одеял.

Сейчас Кард с переломанными ребрами и ногами, с трещиной в черепе лежал в больнице. Но состояние его, как сказал врач, уже не внушало тревоги, и можно было говорить о начавшемся выздоровлении. Двое из мальчиков, пытавшихся смягчить его падение, тоже попали в больницу с ушибами.

С большой неохотой Эверард вытащил на свет распоряжение, предписывающее немедленное исключение из школы тех, кто осмелится залезть на башню. Ему было явно неловко перед Мором, и, наверное, он очень хотел, чтобы поняли – не он это распоряжение выдумал, но, увы, вынужден им руководствоваться. Это было серьезно. Но еще серьезней было то, что через два дня у Дональда экзамен по химии. Эверард успокоил Мора – Сен-Бридж не станет возражать против участия Дональда в экзамене и выполнении лабораторных работ, если таковые понадобится сделать. Но Мор понимал теперь, что его сын к экзамену не готов и, возможно, умышленно прячется, ожидая, когда этот день пройдет. Сознавать это было мучительно, и в то же время мысль, что Дональд всего лишь прячется, давала хоть какое-то успокоение.

Ночью после всех тех событий к Мору приехали Рейн и Демойт и предложили переночевать на Подворье. Мор отказался – а вдруг позвонят или Дональд вернется. Рейн приготовила легкий ужин, но Мор есть был не в состоянии. Дав ему успокоительное и уговорив лечь в постель, Рейн и Демойт уехали. После той ночи он видел Рейн каждый день, но только на Подворье. Он убеждал ее в том, на что сам горячо надеялся – что с Дональдом все хорошо, просто он боится сдавать экзамен. С Нэн о возможных переменах в будущем он еще не говорил. Хотя знал – Рейн очень ждет этого разговора. И чувствовал в себе решимость, которая после случившегося только усилилась. Но пока, посреди всех этих хлопот, он еще не нашел минуту сообщить жене, что им предстоит расстаться.

Мор страшно тревожился за Дональда. Но и за Рейн не меньше; и мог бы в эти тяжелые минуты решительно поговорить с Нэн, но только в том случае, если бы она подтолкнула его к этому разговору. И он понимал, какой именно толчок ему нужен для начала серьезного разговора – какая-то, пусть мимолетная, бестактность с ее стороны. И он тут же произнес бы роковые слова. Но Нэн со времени своего приезда как будто нарочно вела себя чрезвычайно спокойно, рассудительно, мирно, всеми силами создавая атмосферу домашнего ennui[4]4
  Зд.: Уют, забота (фр.).


[Закрыть], которую Мор когда-то находил такой целительной.

Нэн тоже очень сильно беспокоилась, но вместе с Мором утешалась мыслью, что мальчик наверняка появится, как только пройдет время экзаменов. Относительно этих самых экзаменов – Нэн, очевидно, в душе радовалась, что Дон их не будет сдавать, но зная, что Мору ее радость не понравится, держала свои чувства при себе. Тяжелее всех исчезновение мальчика переживала Фелисити, ей все время виделось самое худшее, и она постоянно ходила заплаканная. Нэн украдкой вымещала на дочери свое раздражение, но и тут старалась не оскорбить чувства мужа, чтобы не спровоцировать бурю, которой он, очевидно, ждал как повода.

– Мне кажется, Эвви сегодня был ужасно милый, – сказала Нэн, по-прежнему не отпуская руку Мора.

Лес был молчалив и пуст. Большинство учеников уехали ранним утром первыми автобусами. Оставшиеся толпились на игровом поле и возле дороги, ожидая следующих автобусов. За ребятами должны были подъехать в одиннадцать и отвезти на станцию.

– Очень. А он тебе ничего не сказал, до того как я пришел?

Прошлогодняя листва и та, что осыпалась после недавней грозы, устилала тропинки и шуршала под их ногами. Было хмурое ветреное утро.

– Сказал, что обед в честь портрета Демойта состоится. Во вторник.

– Ну конечно, почему бы и нет. Школа не должна погружаться в скорбь. Значит, во вторник. Мы пойдем… или пришлем открытку с извинением? Нас поймут.

Они подошли к тому месту, где деревья расступались, открывая круглую полянку, покрытую мхом и невысокой травой. Мор узнал эту поляну и задохнулся от глухой досады, которую теперь постоянно испытывал в присутствии жены.

– Мне кажется, надо пойти, – тихо сказала Нэн. – Надо вести себя так, будто все в порядке, чтобы не приставали. Я даже согласилась произнести несколько слов, как Эвви мечтал. Ну, не смогла отказаться. Всего несколько слов.

– Ты согласилась? Я очень рад. – Но он не был рад. Все, что касалось Нэн, с некоторых пор его нисколько не радовало. Он чувствовал себя так, будто разговаривает с умершей, не подозревающей, что умерла. От этой мысли ему стало так пронзительно горько, что даже захотелось попросить Нэн как-нибудь утешить его, но он тут же вспомнил, что это невозможно. Нэн никогда не умела утешать его, а сейчас и подавно.

Они прошли мимо общежития Пруэтта. Опустевшего, тихого, с распахнутыми настежь дверями и окнами.

– Фелисити так горюет, надо бы ее как-то развеселить, – сказал Мор. Просто чтобы что-то сказать. Он сейчас произносил какие угодно слова, только бы отвлечься от собственных мыслей.

– Она сильно простужена, еще с моря. Придумала пойти купаться поздно вечером. И никак не поправится.

И вот они вышли на дорожку за библиотекой; отсюда слышались возбужденные голоса, смех, пение, а когда подошли к игровому полю, то увидели около ворот толпу мальчишек. Первый автобус уже подъехал, и пассажиры садились в него. В стороне стояло несколько частных автомобилей с открытыми дверцами, в них укладывали чемоданы, теннисные ракетки, крикетные биты и прочий багаж. Те, за кем еще не приехали, весело прощались с отъезжающими. В этот день принято было забывать все распри и всех, даже самых жалких, самых никчемных одноклассников, щедро одаривать порцией теплых прощальных выкриков, особенно если родители приезжали за своим чадом на стареньком «бентли» или на древнем «роллс-ройсе».

Автобус заполнился и медленно поехал, провожаемый напутственными возгласами и взмахами рук. Мальчишки толпой бежали следом за автобусом к дороге, сначала по асфальту, потом по щебенке и так до самых ворот. Из каждого окна махали на прощание. Автобус исчез в облаке пыли, но еще долго слышались возбужденные возгласы. Тем временем оставшиеся на игровом поле танцевали что-то вроде шотландского народного танца, аккомпанируя себе на воображаемых волынках, а из окон пустых и гулких классов неслись ликующие вопли и, вопреки горячему пожеланию Эверарда, спускались длинные, трепещущие на ветру хвосты туалетной бумаги.

– Обойдем, – предложил Мор. Его коробило это веселье.

– Ну что ты, Билл, – возразила Нэн. Крепко взяв за руку, она повела его к воротам, держась возле стены главного корпуса. Танцоры на миг прекратили свои подскоки, чтобы дать им пройти.

– До свидания, желаем вам хорошо отдохнуть! – раздалось сразу несколько голосов.

– До свидания, до свидания! – присоединились к ним другие.

Мор чувствовал себя посторонним. Какой-то преподаватель. Бледная тень посреди бурлящей от радости толпы.

– До свидания, и вам тоже хорошо отдохнуть, – говорил он.

Они уже подходили к воротам, когда мимо них медленно проехала машина. Окошко опустилось, и оттуда стремительно, будто на пружине, высунулась маленькая головка Ригдена.

– До свидания! – прокричал Ригден. – Удачи… до встречи!

Родители Ригдена, немного знавшие Мора, тоже помахали, но было видно, что они торопятся уехать. Машина выехала на шоссе, влилась в бесконечный поток, стремящийся в сторону Лондона, вдаль, в мир за пределами Сен-Бридж, и помчалась все быстрее и быстрее, по мере того как отец Ригдена нажимал на газ.

Мор и Нэн свернули на дорогу, ведущую к их дому. И через несколько минут оказались возле него. Фелисити встретила их у дверей.

– Узнали что-нибудь? – спросила она. Глаза у девочки были красными от нескончаемых слез.

– Нет, – ответил Мор. – Никто не звонил?

– Нет, – ответила она и опустилась на ступеньку.

– Я сварю кофе, – продолжила Нэн. – Потом займусь глажкой. А что ты собираешься делать, Билл?

Мор собирался на Подворье увидеться с Рейн.

– Съезжу в читальню, а потом… наверное, в школу, там есть кое-какие дела.

– Сегодня тоже дела? – удивилась Нэн, стоя в дверях кухни. – А я-то думала, уже каникулы.

– Я же тебе много раз говорил, для меня каникулы не начинаются с окончанием учебного года. – Он пошел в столовую. Сейчас комната показалась ему совсем маленькой, тесной, заполненной каким-то цветастым хламом. Тоска сдавила сердце.

– Не сиди на сквозняке, – уговаривала Нэн Фелисити. – Иди выпей кофе.

– Не хочу. Мне хочется полежать.

– Ни к чему тебе лежать. Как только ляжешь, снова начнешь плакать. Лучше постирай свою одежду, пока вода не остыла. А когда высохнет, я проглажу.

Но Фелисити молча затопала по ступенькам и закрылась в своей комнате.

Нэн принесла в столовую поднос с кофе и печеньем. Они сидели, глядя в окно. В палисаднике гулял ветер.

– Скоро осень, – сказала Нэн. – Странно, до чего быстро. Как только флоксы облетают, значит, половина лета уже позади. Еще немного, и листья начнут опадать. Помнишь, как Лиффи радовалась этим листьям? Носилась за ними по полянке как сумасшедшая. Ты их сгребал, а она кидалась и разбрасывала, и ты сердился.

– Да. Помню. – Он поспешно допил кофе. – Ну, мне пора. Ко второму завтраку вернусь.

Нэн вышла за ним в коридор.

– Пойду посмотрю, как там Фелисити, – сказала Нэн. – А то она совсем разболелась от этих переживаний.

Мор вышел из дома. Он сел на велосипед, проехал немного в ту сторону, где находилась читальня, но потом резко свернул на другую дорогу, ту, что вела к дому Демойта. Облака проплывали совсем низко над шоссе, стрелой летящим в сторону Лондона. Ветер холодил его лицо и трепал волосы. Свежий ветер, пахнущий травой. Мор запрокинул голову. Он еще жив, он, Мор, и может делать что пожелает. Еще минута, и он увидит ее, свою любовь, и все плохое, все горести исчезнут. Чудесное преображение уже коснулось его души – чернота уходила, и все становилось на свои места, будто предвещая новую жизнь, наполненную добром и любовью. Когда он достиг ворот Подворья, на душе у него совсем просветлело.

Он прошел прямо в гостиную и увидел там Рейн, сидящую возле Демойта. Они проводили в последние дни много времени вместе. Когда Мор вошел, Рейн быстро подошла и тронула его за рукав.

– Сумасшедший дом, – мрачно наблюдая за ними, сказал Демойт. Он начал складывать книжки, собираясь выйти.

– Не уходите, – попросил Мор.

– Да будет вам. Если понадоблюсь, найдете меня в библиотеке.

Как только дверь закрылась, Мор обнял Рейн. Такое страстное объятие могло изменить все. И отпустил, так как она со смехом начала вырываться.

Она усадила его на стул, сама села на пол возле его ног, что в последнее время вошло у них в привычку.

– Как было этим утром? – спросила Рейн.

Он не знал, что ответить на этот вопрос. В это утро его метания достигли апогея. В это утро он стал лгуном и предателем. Но сейчас это едва помнилось – так, наверное, случается с душами, входящими в рай: когда они туда входят, то очень скоро пелена ужасов чистилища, опутывающая их сознание, истончается, постепенно начинает казаться сном, а потом и вовсе исчезает.

– Неплохо, – сказал Мор. А о том, что от Дональда нет новостей, она и так знала.

– Мор, – спросила она, сжав его колено, – ты еще… не сказал Нэн?

Мор затрепетал перед этим вопросом.

– Еще нет.

– Но скажешь… вскоре? – У нее было такое встревоженно-ласковое выражение на лице, что Мор зажмурил глаза.

– Рейн, я не могу нанести Нэн такой удар. Подождем, пока Дональд вернется. Надо подождать.

– Мор, я не могу ждать. Я понимаю, что нехорошо, неправильно быть такой нетерпеливой. Ну что ж, мы и без того сделали уже много неправильного. Но я думаю, что надо сказать Нэн правду, даже если момент не совсем подходящий.

– Почему именно теперь? Или ты боишься, что я передумаю? – Он взял ее за подбородок и заглянул в глаза. Он раньше никогда ни с кем так не общался – глаза в глаза. Должно быть, только ангелам дано так вольно постигать друг друга.

– Я не этого боюсь. Чего боюсь, не знаю. Я хочу привязать тебя к себе. – Своими маленькими ручками она с силой сжала его за запястья.

Он с глубокой благодарностью принял ее решимость, ее страсть и в ответ притянул ее к себе.

– Все так и будет, моя дорогая. Ни о чем не беспокойся. А теперь вот что скажи. Ты снова работаешь над картиной?

– Нет. Я даже не притрагивалась к ней. В такой неразберихе нельзя писать.

Картина была снята с мольберта и стояла у стены в дальнем углу комнаты. Они оба смотрели в ту сторону. Теперь портрет не казался Мору таким уж совершенным. Ему даже показалось, что теперь он отчасти понял мысль Бладуарда. Колоссальная сила большой властной головы Демойта так и не отразилась на портрете, зато было угадано много других черт, среди них задумчивая погруженность в собственные мысли. Мор редко видел Демойта таким, но теперь готов был согласиться, что это одно из главных его настроений. Демойт на портрете предстал смягченным, несколько усталым, как будто обессилевшим. Но, несомненно, это был удачный портрет.

– Мне жаль, что я отвлек тебя от работы.

– От работы меня ничто не в силах отвлечь, разве что на минуту.

– Во вторник состоится обед, знаешь?

– Твоя жена придет?

– Какое это имеет значение?

Рейн быстро поднялась на ноги.

– Я не смогу там быть, если она придет. Я не смогу. – В ее голосе дрожали слезы.

– Ну не надо так. Я понимаю, тебе неприятно. Но мы должны через это пройти. Разве то, что с нами сейчас происходит, легче?

– Почему ты не сказал ей сразу!

– Все уладится, Рейн, вот увидишь.

Она вдруг заплакала. Он обнял ее.

– Я не смогу… не смогу пойти на этот обед.

– Ну что за глупости. Ты должна там быть. К тому времени многое может измениться. Возможно, я все расскажу Нэн. А что касается обеда, то если она не узнает самого важного, то ничего плохого тебе не скажет; ну а если узнает, то сама не придет. Поэтому не надо плакать. – Но что-то подсказывало Мору – к следующему вторнику он не решится сказать. Когда-нибудь скажет. Но не в следующий вторник.

Рейн снова опустилась на пол, продолжая плакать. Мор погладил ее по голове. Бедная девочка. Он любит ее. И вот причинил ей боль. Но вскоре он искупит свою вину, она будет счастлива. Тем временем не ее, а скорее себя самого надо пожалеть. Она в своей жизни все еще успеет поправить. А то, что он уничтожил, не возродится уже никогда. Может, будет новый мир и новая жизнь. Но осколки прежней никогда не склеятся, и теперь он знал, что ему до конца дней своих придется терпеть эту боль. Внутри его счастья засела боль, и не извлечь ее оттуда никогда. Он все еще гладил ее по волосам.