Текст книги "Красная комната. Пьесы. Новеллы (сборник)"

Автор книги: Август Юхан Стриндберг

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 47 страниц) [доступный отрывок для чтения: 20 страниц]

Глава 20
На алтаре

Был октябрьский вечер, и долговязые часы в погребке города N только что пробили семь часов, когда в дверь ввалился директор городского театра. Директор сиял, как сияет жаба, которой удалось хорошо поесть, он весь излучал довольство, но его лицевые мускулы не привыкли к выражению подобных эмоций и поэтому морщили кожу беспокойными складками, отчего его уродливое лицо делалось еще более уродливым. Он благосклонно поздоровался с маленьким сухопарым хозяином погребка, который стоял за стойкой и пересчитывал гостей.

– Wie steht’s? [35]35
  Как поживаешь? (нем.)


[Закрыть] – прокричал директор театра, который, как мы помним, уже давным-давно разучился говорить.

– Schön Dank! [36]36
  Спасибо, хорошо! (нем.)


[Закрыть] – ответил хозяин погребка.

Поскольку на этом их познания в области немецкого языка оказались исчерпаны, они перешли на шведский.

– Ну, что скажешь об этом парне, о Густаве? Разве не великолепно он сыграл дона Диего? А? Кажется, я умею делать актеров?

– Да, верно. Он просто молодец. Но, как вы сами говорили, талантливого артиста легче сделать из человека, еще не испорченного всеми этими дурацкими книжками…

– Книги – зло! Уж мне-то это известно лучше, чем кому бы то ни было! Кстати, ты знаешь, о чем пишут в книгах? А я знаю, да! Вот увидите, как молодой Реньельм сыграет Горацио, чем это кончится. А кончится все великолепно! Я обещал ему эту роль, потому что он, как нищий, выпрашивал ее, но я наотрез отказался ему помогать, потому что не хочу отвечать за его провал. И объяснил, что даю ему эту роль только для того, чтобы показать, как трудно играть на сцене тому, кого природа обделила талантом. О, я раздавлю его как букашку и надолго отобью охоту выклянчивать у меня роли. Вот увидишь! Но я пришел поговорить с тобой о другом. Послушай, у тебя есть свободные комнаты?

– Те две маленькие?

– Именно!

– Они всегда в вашем полном распоряжении.

– Превосходно, ужин на двоих! В восемь! Гостей обслуживаешь ты сам!

Последние фразы директор произносил уже тихо, а хозяин поклонился в знак того, что все понимает.

В это время появился Фаландер. Не здороваясь с директором, он прошел через зал и сел на свое обычное место. Директор тотчас же поднялся и, проходя мимо стойки, таинственно сказал: «Итак, в восемь» – и вышел из погребка.

Между тем хозяин поставил перед Фаландером бутылку абсента и все, что к нему полагалось. Поскольку по лицу гостя не было видно, чтобы он хотел начать разговор, хозяин взял салфетку и стал вытирать стол; когда и это не помогло, он наполнил спичечницу и заметил:

– Сегодня вечером будет ужин… в маленьких комнатах! Гм!

– О ком и о чем вы?

– Полагаю, о том, кто только что ушел.

– Вот оно что. Это странно, ведь он так скуп. Ужин, вероятно, на однуперсону?

– Нет, на две! – ответил хозяин, заморгав глазами. – В маленьких комнатах! Гм!

Фаландер навострил было уши, но тут же решил прекратить разговор, устыдившись, что слушает всякие сплетни; однако хозяин погребка решил по-другому.

– Кто бы это мог быть? Его жена нездорова и…

– Какое нам дело до того, с кем это чудовище собирается ужинать. У вас есть какая-нибудь вечерняя газета?

Хозяину не пришлось отвечать Фаландеру, потому что в зал вошел Реньельм, сияя, как может сиять только юноша, перед которым забрезжил рассвет.

– Сегодня обойдемся без абсента, и разреши мне считать тебя своим гостем. Я так счастлив, что хочется плакать.

– Что случилось? – спросил Фаландер с тревогой в голосе. – Неужели ты получил роль?

– Да, пессимист ты этакий, я буду играть Горацио…

Фаландер нахмурился.

– А она – Офелию, – заметил он.

– Откуда ты знаешь?

– Догадался.

– Все твои догадки! Впрочем, не так-то уж трудно и догадаться. Разве она не заслуживает этой роли? Найдется ли во всем театре хоть одна актриса лучше ее?

– Согласен, не найдется. Ну, а тебе самому нравится Горацио?

– О, он прекрасен!

– Да, удивительно, что люди могут думать так по-разному.

– А что думаешь ты?

– Думаю, он самый большой негодяй из всех царедворцев; на все вопросы он отвечает: «Да, мой принц; да, мой добрый принц». Если он друг Гамлета, то хотя бы несколько раз должен был бы сказать «нет», а не вести себя так же, как остальные льстецы.

– Ты хочешь опять все разрушить?

– Да, я хочу все разрушить! Как ты можешь стремиться к чему-то возвышенному и непреходящему, считая в то же время великим и прекрасным все самое ничтожное из созданного людьми; если ты во всем видишь совершенство и красоту, то как можешь ты желать истинного совершенства? Поверь, пессимизм – это подлинный идеализм, и, если это может успокоить твою совесть, пессимизм ни в чем не противоречит христианскому учению, ибо христианство говорит о бренности мира, избавление от которого приносит смерть.

– Почему ты лишаешь меня веры в то, что мир прекрасен, почему мне не дано испытывать чувство благодарности к тому, кто посылает нам все хорошее, и радоваться тем дарам, которые предлагает нам жизнь?

– Нет, нет, радуйся, мой мальчик, радуйся, верь и надейся. Но поскольку все люди на земле гонятся за одним и тем же – за счастьем, – то вероятность того, что ты обретешь счастье, равна всего 1/1439145300, ибо число людей на земле равно именно знаменателю этой дроби. А разве счастье, которое ты сегодня обрел, стоит всех унижений и мук, перенесенных тобой за последние месяцы? И кстати, в чем же твое счастье? В том, что ты получил плохую роль, которая все равно не позволит тебе добиться того, что называется успехом? Я вовсе не хочу сказать, что тебя ждет провал. И еще: ты уверен, что… – Фаландер вынужден был перевести дух, – что Агнес будет иметь успех в роли Офелии? Возможно, конечно, чтобы не упустить такой редкий случай, она и выжмет что-нибудь из этой роли, всякое бывает. Я очень сожалею, что огорчил тебя, и, как всегда, прошу выкинуть из головы все, что тебе наговорил: ведь никто не может утверждать, так это или не так.

– Если бы я тебя не знал, то подумал бы, что ты мне завидуешь.

– Нет, мой мальчик, я желаю тебе, как и всем, скорейшего исполнения ваших желаний, желаю вам обратить свои мысли на нечто более возвышенное, что стало бы целью всей вашей жизни.

– Тебе легко говорить так, ведь ты уже добился успеха.

– А разве для нас не самое главное просто поговорить? И отсюда следует, что мы ищем не успеха, а возможности посидеть и посмеяться над нашими великими устремлениями, великими, слышишь!

Часы с такой силой пробили восемь, что в зале все загремело. Фаландер торопливо поднялся со стула, словно собрался уходить, провел рукой по лбу и снова сел.

– Агнес сегодня вечером у тетки Беаты? – спросил он безразличным тоном.

– Откуда ты знаешь?

– Ну, об этом нетрудно догадаться, раз ты так спокойно сидишь здесь. Думаю, она решила прочитать Беате свою роль, а то у вас остается не так уж много времени.

– Да, да! Но если тебе и это известно, то, вероятно, ты видел ее сегодня?

– Нет, клянусь честью! Просто я не знаю, чем еще можно объяснить ее отсутствие в свободный от театра день.

– В таком случае ты мыслишь абсолютно правильно. Между прочим, она сказала, что я слишком засиделся дома, и посоветовала пойти в гости. Она такая заботливая и такая нежная, моя дорогая девочка.

– Да, она очень нежная.

– Лишь один-единственный вечер она провела без меня; она осталась у тетки и не предупредила меня. Я не спал всю ночь, думал, сойду с ума.

– Это было шестого июля, да?

– Ты меня пугаешь. Можно подумать, что ты шпионишь за нами.

– Зачем мне это? Я знаю о ваших отношениях и всячески стараюсь помочь вам. А о том, что произошло во вторник шестого июля, я знаю от тебя самого, потому что ты говорил об этом много раз.

– Да, правда.

Они долго молчали.

– Странно, – наконец нарушил затянувшееся молчание Реньельм, – что счастье может сделать человека меланхоликом; весь вечер я почему-то испытываю какое-то непонятное беспокойство, и мне очень хотелось бы сейчас быть вместе с Агнес. Может, пойдем в маленькие комнаты и пошлем за ней? Пусть скажет тетке, что к ней приехали гости.

– Этого она не сделает, да она просто не сможет заставить себя сказать неправду.

– Сможет! Все женщины могут!

Фаландер пристально посмотрел на Реньельма, который так и не понял, что означает этот взгляд, и сказал:

– Пойду сначала посмотрю, свободны ли маленькие комнаты; ведь все зависит от этого.

– Да, пойдем.

Заметив по лицу Реньельма, что тот собирается идти вместе с ним, Фаландер удержал его и вышел из зала. Через две минуты он вернулся. Он был бледен как полотно, но совершенно спокоен, и только сказал:

– Заняты.

– Как досадно!

– Что ж, постараемся как можно лучше провести время в компании друг друга.

И они провели время в компании друг друга, ели и пили и говорили о жизни, и о любви, и о человеческой злобе; они наелись и напились, а потом разошлись по домам и легли спать.

Глава 21
Человек за бортом

На другое утро Реньельм проснулся в четыре часа: ему почудилось, будто его кто-то позвал. Он сел на постели и прислушался – было тихо. Он поднял шторы – за окном было серое осеннее утро, дождливое и ветреное. Он снова улегся, тщетно пытаясь заснуть. У ветра было так много удивительных голосов. Они жаловались и предостерегали, рычали и стонали. Реньельм попытался думать о чем-нибудь приятном – о своем счастье; потом взял роль и начал читать, но все исчерпывалось фразой «да, мой принц», и он невольно вспомнил слова Фаландера, подумав, что тот был не так уж далек от истины. Реньельм попытался представить себя на сцене в роли Горацио, а Агнес в роли Офелии, но видел в Офелии лишь лицемерную интриганку, по наущению Полония расставлявшую ему сети. Он постарался прогнать этот образ, но вместо Агнес тут же появилась очаровательная мамзель Жакет, которую он недавно видел в городском театре в роли Офелии. Напрасно он пытался выбросить из головы все эти неприятные мысли и образы, они неотступно, словно комары, преследовали его. Изнуренный борьбой, он наконец заснул, но и во сне его мучили те же кошмары, что и наяву, а когда он вырвался из их цепких рук, то проснулся и тут же снова уснул, и снова перед ним возникли те же видения. Часов около девяти он проснулся от собственного крика и вскочил с кровати, словно хотел убежать от злых духов, которые гнались за ним по пятам. Подойдя к зеркалу, он увидел, что глаза у него заплаканные. Он стал торопливо одеваться; натягивая сапоги, он заметил, как по полу пробежал паук. Реньельм обрадовался: как и многие другие, он верил, что пауки приносят счастье; да, он пришел в хорошее расположение духа и сказал себе: если хочешь хорошо спать, накануне вечером не надо есть раков. Он выпил кофе, закурил трубку и сидел, улыбаясь дождю и ветру, как вдруг кто-то постучал в дверь. Реньельм вздрогнул от неожиданности: сам не зная почему, он ужасно боялся сегодня каких бы то ни было известий, но потом вспомнил про паука и спокойно пошел открыть дверь.

Это была служанка Фаландера, которая попросила его непременно прийти к господину Фаландеру ровно в десять часов по крайне важному делу.

И снова Реньельма охватил тот неописуемый страх, который терзал его под утро во сне. Он попытался как-то убить время, остававшееся до назначенного часа. Но все было напрасно. Тогда он оделся и поспешил к Фаландеру, а сердце его уже билось где-то под мышкой левой руки.

В комнате Фаландера было чисто прибрано, а сам он явно приготовился к приему гостей. Он поздоровался с Реньельмом очень приветливо, но вид у него при этом был необычайно озабоченный. Реньельм набросился на него с расспросами, но Фаландер ответил, что ничего не может сказать до десяти часов. Реньельм встревожился и попытался выяснить, не ждет ли его какое-то неприятное известие; Фаландер сказал, что не может быть ничего неприятного, если научиться правильно смотреть на вещи. И объяснил, что многое, что кажется нам невыносимым, легко можно вынести, если только не придавать этому слишком большого значения. Так прошло время до десяти часов.

Но вот кто-то дважды тихо постучал в дверь, которая тотчас же отворилась, и на пороге появилась Агнес. Не глядя на присутствующих, она вынула снаружи ключ, заперла дверь и вошла в комнату. Однако выражение замешательства, когда вместо одного она увидела сразу двоих, оставалось на ее лице всего секунду и перешло в приятное изумление, вызванное присутствием еще и Реньельма. Она скинула дождевик и бросилась к Реньельму; он обнял ее и так крепко прижал к груди, словно тосковал о ней целый год.

– Как долго тебя не было со мной, Агнес!

– Долго? Разве уж так долго?

– Мне кажется, я не видел тебя целую вечность. Ты чудесно выглядишь сегодня; ты хорошо спала?

– По-твоему, я выгляжу лучше, чем обычно?

– По-моему, да. Ты не хочешь поздороваться с Фаландером?

Фаландер спокойно стоял, слушая этот разговор, но лицо его было белым как гипс – казалось, он что-то обдумывает.

– Господи, какой у тебя изможденный вид, – сказала Агнес и, вырвавшись из объятий Реньельма, потянулась к нему движением мягким, как у котенка.

Фаландер не ответил, Агнес посмотрела на него внимательней и, казалось, в один миг все поняла; ее лицо вдруг преобразилось, словно поверхность воды от поднявшегося ветерка, но только на секунду; в следующее мгновение она снова была спокойна; бросив испытующий взгляд на Реньельма, она поняла обстановку и приготовилась к самому худшему.

– Можно узнать, какие важные обстоятельства призвали нас сюда в такую рань? – весело спросила она, хлопнув Фаландера по плечу.

– Конечно можно, – ответил тот так твердо и решительно, что Агнес побледнела, но при этом так тряхнул головой, будто хотел придать своим мыслям иное направление. – Сегодня у меня день рождения, и я хочу угостить вас завтраком.

Агнес, которая чувствовала себя так, словно на нее чуть было не наехал поезд, разразилась громким смехом и обняла Фаландера.

– Но поскольку завтрак заказан на одиннадцать, нам придется немного подождать. Прошу вас, садитесь!

Воцарилась тишина, напряженная тишина.

– Тихий ангел пролетел, – промолвила Агнес.

– Это ты – ангел, – сказал Реньельм, почтительно и нежно целуя ей руку.

У Фаландера был такой вид, будто его только что выбили из седла и он пытается снова взобраться на коня.

– Сегодня утром я видел паука, – сказал Реньельм. – Это предвещает счастье!

– Araignée matin: chagrin, – возразил Фаландер, – так что не очень полагайся на такое счастье.

– А что это значит? – спросила Агнес.

– Увидишь паука утром – жди беды.

– Гм!

Снова воцарилось молчание, беседу теперь заменял дробный стук дождя, хлеставшего по окнам.

– Ночью я читал такую потрясающую книгу, – заговорил Фаландер, – что почти не сомкнул глаз.

– Какую книгу? – спросил Реньельм без особого интереса, так как все еще испытывал беспокойство.

– Она называется «Пьер Клеман»; это обычная история женщины, но написанная так живо и непосредственно, что производит довольно сильное впечатление.

– Можно спросить, что это за обычная история женщины? – сказала Агнес.

– Разумеется, история неверности и вероломства!

– А Пьер Клеман?

– Его, конечно, обманули. Он молодой художник и любит любовницу другого…

– Теперь припоминаю, что когда-то читала этот роман, – сказала Агнес, – и он мне понравился. Кажется, она потом все-таки обручилась с тем, кого действительно любила? Да, так оно и было; однако она поддерживала и старую связь. Тем самым автор хотел показать, что женщина любит по-разному, а мужчина – всегда одинаково. Это очень верно подмечено, не так ли?

– Конечно! Но потом настал день, когда жениху захотелось представить на конкурс свою картину… короче говоря… она отдалась префекту, и счастливый Пьер Клеман смог наконец жениться.

– Этим автор хотел сказать, что женщина способна пожертвовать всем ради любимого человека, тогда как мужчина…

– Гнуснее этого я еще никогда ничего не слышал! – взорвался вдруг Фаландер.

Он встал и подошел к секретеру. Резким движением откинул крышку и достал черную шкатулку.

– Вот возьми, – сказал он, передавая Агнес шкатулку, – убирайся домой и освободи мир от накипи!

– Что здесь такое? – улыбаясь, спросила Агнес, открыла шкатулку и вынула шестиствольный револьвер [37]37
  По-видимому, имеется в виду шестизарядный револьвер.


[Закрыть]. – Нет, вы только посмотрите, какая прелестная вещица. Не с ним ли ты играл Карла Моора? Да, кажется, с ним. По-моему, он заряжен!

Она подняла револьвер, прицелилась в печную заслонку и спустила курок.

– А теперь положи его обратно! – сказала она. – Это не игрушка, друзья мои!

Реньельм сидел безмолвный и неподвижный. Он уже все понял, но не мог произнести ни слова; настолько сильна была над ним власть ее волшебных чар, что даже сейчас он не испытывал к ней неприязни. Он сознавал, что в его сердце вонзили нож, но еще не успел почувствовать боли.

Фаландер даже растерялся от такой безмерной наглости, и ему понадобилось время, чтобы прийти в себя: он понял, что задуманная им сцена моральной казни потерпела провал, и он ничего не выиграл от этого спектакля.

– Так мы идем? – спросила Агнес, поправляя перед зеркалом прическу.

Фаландер открыл дверь.

– Иди! – сказал он. – Иди! И будь ты проклята; ты нарушила покой честного человека.

– О чем ты болтаешь? Закрой дверь, здесь не так уж тепло.

– Что ж, придется говорить яснее. Где ты была вчера вечером?

– Ялмар знает, где я была, а тебя это совершенно не касается!

– Тебя не было у тетки – ты ужинала с директором!

– Неправда!

– В девять часов я видел тебя в погребке!

– Ложь! В это время я была дома; можешь спросить у тетиной служанки, которая проводила меня домой!

– Такого я не ожидал даже от тебя!

– Может, все-таки прекратим этот разговор и наконец пойдем? Не надо читать по ночам дурацкие книги, тогда не будешь сумасбродить днем. А теперь одевайтесь!

Реньельму пришлось схватиться за голову, чтобы убедиться, что она все еще находится на своем месте: все у него перед глазами перевернулось и встало вверх ногами. Убедившись, что с его головой все в порядке, он стал судорожно искать какое-нибудь готовое объяснение, проливающее свет на все происшедшее, но так ничего и не нашел.

– А где ты была шестого июля? – спросил Фаландер и посмотрел на нее.

– Что за дурацкие вопросы! Посуди сам, ну как я могу помнить, что произошло три месяца назад?

– Ты была у меня, а Ялмару солгала, что была у своей тетки.

– Не слушай его, – ласково сказала Агнес, подходя к Реньельму. – Он болтает глупости.

В следующее мгновенье Реньельм схватил ее за горло и отбросил к печке, где она и осталась лежать на поленнице дров, молча и неподвижно.

Потом он надел шляпу, однако Фаландеру пришлось помочь ему влезть в пальто, потому что он весь дрожал.

– Пошли, – сказал Реньельм, плюнул на печной кафель и вышел из комнаты.

Фаландер помедлил немного, пощупал у Агнес пульс и быстро последовал за Реньельмом, догнав его уже внизу, в прихожей.

– Я восхищен тобой! – сказал Фаландер Реньельму. – Наглость ее действительно перешла все границы.

– Не оставляй меня, пожалуйста, мы можем провести вместе всего несколько часов; я убегаю отсюда, уезжаю ближайшим поездом домой, чтобы работать и обо всем забыть. Пойдем в погребок, оглушим себя, как ты это называешь.

Они вошли в погребок и заняли отдельный кабинет, попросив избавить их от «маленьких комнат».

Скоро они уже сидели за накрытым столом.

– Я не поседел? – спросил Реньельм, проведя рукой по волосам, влажным и слипшимся.

– Нет, мой друг, это случается далеко не сразу; во всяком случае, я еще не поседел.

– Она не ушиблась?

– Нет!

– И подумать только, что все произошло в той самой комнате!

Реньельм встал из-за стола, сделал несколько шагов, пошатнулся, упал на колени возле дивана, опустив на него голову, и разрыдался, как ребенок, уткнувший голову в колени матери.

Фаландер сел рядом, сжав его голову ладонями. Реньельм почувствовал на шее что-то горячее, словно ее обожгла искра.

– Где же твоя философия, мой друг? – воскликнул Реньельм. – Давай ее сюда! Я тону! Тону! Соломинку! Соломинку! Скорей!

– Бедный, бедный мальчик!

– Я должен ее увидеть! Должен попросить у нее прощения! Я люблю ее! Все равно люблю! Все равно! Она не ушиблась? Господи, как можно жить на свете и быть таким несчастным, как я!

* * *

В три часа дня Реньельм уехал в Стокгольм. Фаландер сам затворил за ним дверь купе и запер ее на крючок.

Глава 22
Суровые времена

Селлену осень тоже принесла большие перемены. Его высокий покровитель умер, и все, что было связано с его именем, старались вытравить из памяти людей; даже память о его добрых делах не должна была пережить его. Само собой разумеется, Селлену сразу же прекратили выплачивать стипендию, тем более что он был не из тех, кто ходит и просит о помощи; впрочем, он и сам теперь не считал, что нуждается в чьей-то поддержке, поскольку в свое время получил такую щедрую помощь, а сейчас его окружали художники, которые были гораздо моложе его и испытывали гораздо более острую нужду. Однако вскоре ему пришлось убедиться, что погасло не только солнце, но и все планеты оказались в кромешной тьме. Хотя все лето Селлен без устали работал, оттачивая свое мастерство, префект заявил, что он стал писать хуже и весенний его успех – всего лишь удача и везение. Профессор пейзажной живописи по-дружески намекнул ему, что из него все равно ничего не выйдет, а критик-академик воспользовался удобным случаем, чтобы реабилитировать и подтвердить свою прежнюю оценку картины Селлена. Кроме того, изменились вкусы покупателей картин, этой небольшой кучки богатых и невежественных людей, которые определяли моду на живопись; чтобы продать пейзаж, художнику приходилось изображать этакую пошловатую сельскую идиллию, и все равно найти покупателя было нелегко, потому что наибольшим спросом пользовались слезливые жанровые сценки и полуобнаженная натура. Для Селлена наступили суровые времена, и жилось ему очень тяжело – он не мог заставить себя писать то, что противоречило его чувству прекрасного.

Между тем он снял на далекой Правительственной улице пустующее фотоателье. Жилье его состояло из самого ателье с насквозь прогнившим полом и протекающей крышей, что зимой было не так уж страшно, поскольку ее покрывал снег, и бывшей лаборатории, так пропахшей коллодиумом, что она ни на что больше не годилась, как для хранения угля и дров, когда обстоятельства позволяли их приобрести. Единственной мебелью здесь была садовая скамейка из орешника с торчащими из нее гвоздями и такая короткая, что если ее использовали в качестве кровати – а это случалось всегда, когда ее владелец (временный) ночевал дома, – колени висели в воздухе. Постельными принадлежностями служили половина пледа – другая половина была заложена в ломбарде – и распухшая от эскизов папка. В бывшей лаборатории были водопроводный кран и отверстие для стока воды – туалет.

Однажды в холодный зимний день перед самым Рождеством Селлен стоял у мольберта и в третий раз писал на старом холсте новую картину. Он только что поднялся со своей жесткой постели; служанка не пришла затопить камин, во-первых, потому, что у него не было служанки, а во-вторых – нечем было топить; по тем же причинам служанка не почистила ему платье и не принесла кофе. И тем не менее он что-то весело и довольно насвистывал, накладывая краски на великолепный огненный закат в горах Госта, когда послышались четыре двойных удара в дверь. Без малейшего колебания Селлен открыл дверь, и в комнату вошел Олле Монтанус, одетый чрезвычайно просто и легко, без пальто.

– Доброе утро, Олле! Как поживаешь? Как спал?

– Спасибо, хорошо.

– Как обстоят в городе дела со звонкой монетой?

– О, очень плохо.

– А с кредитками?

– Их почти не осталось в обращении.

– Значит, их больше не хотят выпускать. Так, ну а как с валютой?

– Совсем пропала.

– По-твоему, зима будет суровая?

– Сегодня утром возле Бельсты я видел очень много свиристелей, а это к холодной зиме.

– Ты совершал утреннюю прогулку?

– Я ушел из Красной комнаты в двенадцать часов и пробродил всю ночь по городу.

– Значит, ты был там вчера вечером?

– Да, был и завел два новых знакомства: с доктором Боргом и нотариусом Левином.

– А, эти проходимцы! Знаю я их! А почему ты не напросился к ним переночевать?

– Понимаешь, они смотрели на меня несколько свысока, потому что у меня не было пальто, я и постеснялся. Я так устал; можно мне прилечь, ладно? Сначала я дошел до Катринберга возле Кунгсхольмской таможни, потом вернулся в город, миновал Северную таможню и добрался до самой Бельсты. А сегодня, наверно, пойду наниматься к скульптору-орнаментщику, а то ведь умру с голоду.

– Это правда, что ты вступил в рабочий союз «Северная звезда»?

– Правда. В воскресенье делаю там доклад о Швеции.

– Прекрасная тема! Великолепная!

– Если я засну здесь у тебя, не буди меня; я так устал!

– Пожалуйста, не стесняйся! Спи!

Через несколько минут Олле спал глубоким сном и громко храпел. Голова его перевешивалась через подлокотник, который подпирал его толстую шею, а ноги перевешивались через другой подлокотник.

– Бедняга, – сказал Селлен, накрывая его пледом.

Снова послышался стук в дверь, но он не был условным сигналом, и Селлен не торопился открывать; однако стук возобновился с такой неистовой силой, что уже можно было не опасаться каких-нибудь серьезных неприятностей, и Селлен отворил дверь: это были доктор Борг и нотариус Левин. Борг сразу же повел себя как хозяин:

– Фальк здесь?

– Нет!

– А что это за мешок с дровами валяется? – продолжал он, показывая сапогом на Олле.

– Олле Монтанус.

– А, это тот самый чудак, что был с Фальком вчера вечером. Он еще спит?

– Да, спит.

– Он ночевал здесь?

– Ночевал.

– Почему ты не затопишь? У тебя дьявольски холодно!

– Потому что у меня нет дров.

– Вели принести! Где уборщица? Давай ее сюда! Я ее слегка встряхну!

– Уборщица пошла исповедоваться.

– Так разбуди этого вола, что разлегся здесь и сопит! Я пошлю его за дровами.

– Нет, дай ему поспать, – сказал Селлен, поправляя плед на Олле, который все это время храпел не переставая.

– Ладно, я научу тебя кое-чему. У тебя под полом земля или строительный мусор?

– Я в этом ничего не понимаю, – ответил Селлен, осторожно усаживаясь на один из кусков картона, разложенных на полу.

– Есть у тебя еще картон?

– Есть, а зачем тебе? – спросил Селлен, и лицо его покрылось легким румянцем.

– Мне нужны картон и кочерга!

Борг получил то, что требовал, а Селлен, так и не поняв, зачем это ему нужно, расположился на кусках картона и сидел, словно под ним был драгоценный клад.

Борг сбросил пиджак и кочергой стал выламывать половицу, насквозь прогнившую от кислот и дождя.

– Ты что, с ума сошел? – закричал Селлен.

– Я всегда так делал в Упсале, – объяснил Борг.

– Но так не делают в Стокгольме!

– А мне какое дело до Стокгольма? Здесь холодно, и сейчас мы затопим печку!

– Но не ломай пол! Ведь это сразу заметят!

– Поверь, мне совершенно все равно, заметят или не заметят; ведь не я здесь живу; какая она твердая, эта чертова деревяшка!

Приблизившись к Селлену, он слегка толкнул его, и тот растянулся на полу; падая, он сдвинул куски картона, и под ним стали видны прогнившие доски.

– Ах ты плут! У него здесь целый дровяной склад, а он сидит и помалкивает.

– Это потолок протекает, вот все и прогнило.

– Меня не интересует, почему прогнило; главное, у нас будет огонь.

Ловко орудуя кочергой, Борг отломал несколько досок, и скоро в камине действительно пылал огонь.

Во время этой сцены Левин держался спокойно, выжидательно и почтительно. Между тем Борг уселся перед камином и стал накаливать кочергу.

В дверь снова постучали, но на этот раз последовали три коротких и один длинный удар.

– Это Фальк, – заметил Селлен и пошел открывать. Когда Фальк переступил порог, вид у него был довольно возбужденный.

– Тебе нужны деньги? – спросил его Борг, хлопнув себя по нагрудному карману.

– И ты еще спрашиваешь! – ответил Фальк неуверенно.

– Сколько тебе нужно? Я могу достать!

– Ты это серьезно? – спросил Фальк, и лицо его просветлело.

– Серьезно! Гм! Wie viel? [38]38
  Сколько? (нем.)


[Закрыть]Сумма! Цифра! Называй!

– О, шестидесяти риксдалеров было бы достаточно.

– Какой скромный малый, – сказал Борг, поворачиваясь к Левину.

– Да, немного же ему нужно, – подхватил тот. – Бери больше, Фальк, пока дают.

– Нет, нельзя! Больше мне сейчас не нужно, и я не могу залезать в долги. Между прочим, я еще не знаю, как буду расплачиваться.

– По двенадцать риксдалеров каждые шесть месяцев, двадцать четыре риксдалера в год двумя взносами, – ответил Левин уверенно и четко.

– Очень удобные условия, – заметил Фальк. – А где вы достаете деньги на такие ссуды?

– В Банке каретников. Левин, готовь бумагу и перо!

В руках у Левина уже было долговое обязательство, перо и портативная чернильница. Долговое обязательство оказалось кем-то заполненным. Увидев цифру восемьсот, Фальк на какое-то мгновение заколебался.

– Восемьсот риксдалеров? – спросил он изумленно.

– Если этого мало, бери больше.

– Нет, больше не надо; значит, не имеет значения, кто берет деньги, лишь бы аккуратно платил. Кстати, вам дают деньги по долговому обязательству просто так, без всяких гарантий?

– Без гарантий? Ты же получаешь наше поручительство, – ответил Левин насмешливо и в то же время доверительно.

– Нет, я говорю не об этом, – сказал Фальк. – Я очень благодарен вам за ваше поручительство, но мне кажется, что из этого ничего не выйдет.

– Хо! Хо! Хо! Уже вышло! Деньги выделены, – сказал Борг, доставая «банковский чек», как он назвал этот документ. – Ну, подписывай!

Фальк написал свое имя. Борг и Левин стояли над ним как полицейские.

– «Вице-асессор», – продиктовал Борг.

– Нет, я литератор, – ответил Фальк.

– Не годится! Ты заявлен как вице-асессор, и, между прочим, как таковой ты до сих пор значишься в адресной книге.

– А вы проверили?

– Нужно строго соблюдать формальности, – ответил Борг серьезно.

Фальк подписал.

– Пойди сюда, Селлен, и засвидетельствуй! – приказал Борг.

– Не знаю, стоит ли, – ответил Селлен. – Я своими глазами видел, сколько бед у нас в деревне натворили эти подписи…

– Ты сейчас не в деревне и имеешь дело не с мужиками! Засвидетельствуй, что Фальк поставил свое имя сам, по доброй воле; ведь это ты можешь написать!

Селлен написал, но покачал головой.

– А теперь разбудите этого вола, он тоже должен подписать.

Однако, сколько Олле ни трясли, все было напрасно, и тогда Борг взял раскаленную докрасна кочергу и поднес ее к самому носу спящего.

– Просыпайся, собака, а не то получишь у меня! – закричал Борг.

Олле тут же вскочил на ноги и стал протирать глаза.

– Засвидетельствуешь подпись Фалька! Понял?

Олле взял перо и под диктовку обоих поручителей написал то, что от него требовалось, после чего хотел было снова лечь спать, но Борг не отпустил его:

– Подожди еще немножко! Сначала Фальк напишет дополнительное поручительство.