355 500 произведений, 25 200 авторов.

Электронная библиотека книг » Артем Драбкин » Я дрался в СС и Вермахте » Текст книги (страница 10)
Я дрался в СС и Вермахте
  • Текст добавлен: 26 октября 2016, 22:56

Текст книги "Я дрался в СС и Вермахте"


Автор книги: Артем Драбкин



сообщить о нарушении

Текущая страница: 10 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Так прошло четыре боя. В пятом ночном бою я шел без пулемета. Нас было примерно 20 человек. Русские занимали позицию на кладбище. Рядом со мной шел старый товарищ с золотым партийным значком. Я ему рассказал про моего отца, что у него тоже золотой партийный значок, он тоже старый боец. Тогда он мне сказал: «Манфред, там сейчас будет что-то ужасное, мы все погибнем в этой атаке, русские позиции очень сильны, а наш ротный командир опять приказывает наступать. Побереги себя». Мы поднялись в атаку, и тут он мне сказал: «Манфред, не иди вперед, оставайся в укрытии в 100 метрах сзади». Я сказал: «Нет! Никогда! Я так не могу».  – «Подумай о своем отце. Ты молодой, неопытный, а мы идем в штыковую атаку, с ручными гранатами».  – «Нет, меня расстреляют как труса». Он меня уломал, я подумал о моем отце, старом бойце… Каждому солдату бывает страшно, если кто-то говорит, что ему не было страшно, это неправда. И знаете, что было там, впереди? Это было ужасно, абсолютно ужасно. Там была штыковая атака, солдат против солдата, с ручными гранатами, которые практически бросали друг другу под ноги. Примерно через пятнадцать минут бой утих, оттуда вернулись только три тени. Я убежал, бежал, как безумная свинья, мне было стыдно. Вернувшиеся товарищи рассказали, что там было. Я сидел тихо и получил мой очередной ближний бой. Это было единственный раз, когда я струсил. Я 16 раз участвовал в ближнем бою и никогда больше не трусил. Позже, в 1990 году, я рассказал эту историю моему командиру роты, он сказал, что должен был бы меня немедленно расстрелять. Потом я был ранен в голову. У командира роты был серебряный значок за ближний бой и серебряный значок за ранение, он мне их отдал уже в 90-х годах.

В марте наша рота получила специальное задание.

Перед нами стояла 25-я венгерская гонвед дивизия. Венгерские части были ненадежными, поэтому за этой венгерской дивизией у нас была еще одна линия обороны, заградительная линия, которую заняла наша рота. Там было очень тревожно, шевелились остатки кукурузы на полях, трещала подмерзшая земля, все время какие-то звуки. Русские посылали разведывательные группы и вытащили из наших окопов трех человек, когда они спали. Нам прислали вместо них трех человек в пополнение. Они заняли пулеметную позицию, которая была 100–200 метров позади. Это были старые товарищи, они были осторожными и спали по очереди.

16 марта началось большое русское наступление. Раз в неделю мы могли вернуться в бункер, на ротный командный пункт, на отдых. Мы как раз сидели в бункере, только вернулись из окопов, я ел разогретую на костре банку кукурузы. Тут один вбежал в бункер, закричал: «Тревога! Русские перед бункером!» Я быстро натянул одежду и выскочил из бункера. Два человека, наш старшина роты и еще один, с пулеметом MG-42 стояли в окопе и строчили. Они вынудили русских отступить, и мы смогли отойти. Начиная с 16 марта мы в Венгрии только отступали. Нас было 14 человек, нас выделили на оборону деревни. Венгерские девушки принесли нам очень острый куриный суп с лапшой и сладким перцем. Тут заместитель командира взвода сказал мне: «Манфред, посмотри в бинокль, что там происходит». Мы лежали перед деревней, и я видел, как наступают русские. Вперед с криками бежали абсолютно пьяные азиаты-монголы, первая линия нападения. Во второй линии были в основном коренные русские с лучшим оружием. И потом, сзади, была совсем тонкая линия – комиссары. Те, из первых двух линий, кто хотел отступить, немедленно расстреливались комиссарами. Так наступали русские. Пушечное мясо впереди. Поэтому потом, в плену, на Кавказе, в Сибири, в Казахстане мужчин не видел – они все были уничтожены как пушечное мясо, преступно уничтожены. Тогда заместитель командира взвода, у него уже был Железный крест первого класса и Немецкий крест в золоте, сказал, что мы подпустим иванов на расстояние 50 метров, откроем огонь из наших трех пулеметов MG-42 и всех их перебьем. Мы открыли огонь на расстоянии 100 метров, не 50, и это был ужас. Как они кричали, когда мы открыли огонь, как дикие звери, как стада на Диком Западе в фильмах про индейцев. Страшные крики, я до сих пор их слышу. В конечном итоге был дан приказ отступить, мы отошли под защиту домов.

Мы всегда женщинам говорили: переоденьтесь в мужскую одежду, обмажьтесь навозом, лицо обмажьте золой, сделайте его черным, сделайте себя как женщин непригодными до такой степени, до какой возможно, чтобы русские испугались и подумали, что это мужчина. Когда мы наступали на Будапешт, мы взяли 16 маленьких городков, мы видели, что русские изнасиловали почти всех женщин и расстреляли всех стариков, которые, очевидно, пытались защитить женщин. Они застрелили даже собак. Мы рассказали это женщинам, они сказали, что мы преувеличиваем, что все не так плохо. Мы сказали, что мы это точно знаем. Представьте, нам было по 17 лет, и мы должны были рассказывать это женщинам.

После этого мы отступили. Большая часть русских вломились в эти дома, в которых были большие погреба с салом, ветчиной, вином – всем что угодно. Надо сказать, венгры в войну жили как в раю. Нам было запрещено заходить в кладовки с едой: «Мародеры будут расстреляны» – такие объявления висели в каждой деревне. Если бы кто-то из нас начал мародерствовать, его бы немедленно расстреляли. С этим было очень строго. Мы все должны были оставить русским. До женщин нам тоже запрещено было дотрагиваться, их мы тоже должны были оставить русским. К счастью, у нас было трое ХИВИ. Они были в эсэсовской униформе, с черными петлицами, без Мертвой головы, без знаков различия. Эти трое парней для нас мародерствовали: залезали в кладовки, опорожняли бочки с вином и так далее.

Мы отступали, часть русских, которые не остались в погребах, нас преследовала. Это была облава на нас. Я знаю, я в таких дома участвовал, когда зайца загоняют гончими собаками. В Венгрии с нами было точно так же. Первый номер расчета моего пулемета погиб. Был приказ, что если кто-нибудь окажется без оружия, то пойдет в штрафную роту или будет расстрелян. Так как я был вторым номером пулеметного расчета, а мой первый номер погиб, я должен был нести пулемет. Он тяжеленный! Русские нас полностью разбили. Мы шли по грязевому супу, падали в него, хлебая воду. Когда поднялись повыше, я оглянулся посмотреть, где иваны, и в этот самый момент увидел амфибии нашей роты. Они спустились к нам и вытащили нас наверх. Я подошел к одной машине, увидел там командира нашей роты, значит, он был еще жив. Он меня спросил: «Стрелок Динер, сколько вас осталось?» Я доложил, что только те, кто перед ним. В тот момент, когда я докладывал, раздался взрыв 76,2-миллиметрового снаряда, ратш-бума. Мы их так называли, поскольку звук выстрела и разрыв снаряда происходили одновременно: сначала «ратш», а потом сразу «бум». Снаряд разорвался прямо возле нас. Взрывной волной меня отбросило лицом в дерево. Я был весь в крови. Лейтенант мне сказал, чтобы я шел на перевязочный пункт. Я пришел на главный перевязочный пункт. Это была просто какая-то скотобойня. Все было в крови, валялись свежеампутированые конечности с торчащими из них кусками мяса, лежали свежепрооперированые солдаты, обложенные льдом. Мне очень хотелось пить, и есть тоже хотелось, мне дали кипяченую воду и гуляш с макаронами. Только я закончил с едой, пришел приказ: спасайся, кто может,  – перевязочный пункт в опасности, подходят русские. Кто может бежать, должен уходить. Я вышел на какую-то дорогу. По ней отступала целая венгерская дивизия с абсолютно новым, чистым оружием и машинами. Я был ранен и должен был доехать до следующего перевязочного пункта. Если бы я не был ранен, то меня бы арестовали цепные собаки – полевая жандармерия, и безжалостно расстреляли бы. Я попытался на ходу залезть в кузов грузовика, но сидевшие там венгры начали бить прикладами по пальцам рук, когда я пытался залезть в кузов. Они нас предали, свиньи, трусливые собаки, и теперь бежали целой дивизией. Тогда я пошел дальше и, слава богу, вышел опять к своей части. Потом вместе с нашим обозом отступал до Рааба.

В обозе ничего не было, и я пошел снова на фронт. Мне не хватало еще трех отметок об участии в ближнем бою, чтобы получить значок. Мы ехали на амфибии. Мост через Рааб был занят русскими, а переплыть через реку мы не могли, поскольку машины были пробиты во многих метах пулями. Обершарффюрер, обер-лейтенант, по-армейски сказал, что будем пробиваться через мост. Мы застали русских врасплох, они не ждали, что мы будем прорываться через мост. Первые две амфибии помчались через мост, строча из MG-42 (это мне тоже было засчитано как ближний бой). Следующий тоже проскочил мост, а последние два русские подбили.

Мы отступали дальше, через австрийско-венгерскую, точнее немецко-венгерскую, тогда еще была Великая Германия, границу. Перешли границу у Шатгендорфа, Айзенштадта. Шли дальше, через Буклинский лес, гористая местность, до Винер-Нойштадт [Wiener Neustadt], В Винер-Нойштадте были тяжелые бои, я получил еще один ближний бой. Из Винер-Нойштадта мы отступили в Баден у Вены. Там на аэродроме стояли Ме-262, первые реактивные самолеты в мире, тогда их было мало, они были редкостью. Горючего не было, и их взорвали. Потом мы дошли до Вены. Там я участвовал в боях в районе Зюд-Банхоф. В Вене было ужасно, были очень тяжелые бои. В Вене и южнее Вены мы женщинам, как обычно, говорили, что русские идут, сделайте как-нибудь так, чтобы вас не принимали за женщин, объясняли им, как это сделать. Мне было 17 лет, я покраснел, и мне было стыдно, когда одна венка на вопрос «Что вы будете делать, когда придут русские?» сказала: «Ну, мы раздвинем ноги». Можете себе представить?! Так она мне и сказала: «Ну, мы раздвинем ноги», я был потрясен. Потом мы на севере Вены обороняли Имперский мост, Райсхсбрюке [Reichsbrücke], и дунайский канал. Там мы построили предмостное укрепление, и наша рота должна была его защищать до последнего патрона, так нам было приказано. Там, в бою с русскими, я получил ранение в голову, мне стыдно, что ранение было сзади. Мой товарищ мне сказал, если бы ты был спереди, то тебя бы ранило тоже спереди. Я сказал, что у нас была круговая оборона, что я мог сделать, если русские нас окружили, в такой ситуации легко можно получить ранение сзади. Сначала был удар в голову, потом разлилось тепло, потом я потерял сознание, и в момент, когда я почти потерял сознание, я прямо перед собой увидел ивана. Он лежал с автоматом. Думаю, он убил бы всех нас. Всех раненых эсэсовцев они убивали. Мы не застрелили ни одного русского пленного, а они нас расстреливали. В этот момент, я не знаю, привиделось ли это мне или нет, я иногда думаю об этом по ночам, я увидел белую фигуру и услышал: «О bozhe, bozhe, molodoy escho chelovek» (здесь и далее латиницей выделены слова, произнесенные по-русски.  – А. Драбкин).Что это значит, я примерно позже выяснил. И в этот момент, когда он уже практически меня застрелил, он промедлил. Приехала амфибия, и пулеметчик расстрелял всех русских. Меня до сих пор очень волнует то, что, скорее всего, он так же расстрелял это мое видение, эту женщину, которая практически спасла мне жизнь в ту секунду, когда русский хотел меня застрелить. Скорее всего, он ее застрелил, она тоже была нашим противником, это надо было сделать, чтобы мы оттуда выбрались.

Мы отступили от Имперского моста, встретили там цепных псов – полевую жандармерию. Они не хотели нас оттуда выпускать, хотя мы были все в крови. Они говорили нам, что вы СС, у вас приказ защищать Вену до последней капли крови, возвращайтесь обратно в бой. Они хотели достичь компромисса, что раненые выгружаются и остаются, а остальные, на амфибиях, возвращаются в бой. Но, как мне потом рассказывали, я сам был без сознания, наш командир расстрелял этих цепных псов, чтобы вывезти раненых. Так ужасна была война.

Я попал в госпиталь, который находился сразу за Штокгау. Пуля застряла в голове сзади, в паре сантиметров от места, где начинается позвоночник. Если бы пуля попала в позвоночник, я бы был уже мертв. Пуля застряла в мясе, кости не задела, ранение было средней тяжести, хотя у меня до сих пор от этого головные боли.

Тут поступил приказ: вся танковая дивизия СС «Мертвая голова» снимается с фронта и собирается в Линце на Дунае. Цель – повторное использование в войне вместе с американцами против русских. Это был приказ. Вся дивизия медленно поехала вдоль Дуная. Перед нами отступали американцы. Как мы позже узнали, они должны были отступить к демаркационной линии в Линце, потому что этот район занимали русские. Сзади нас медленно двигались иваны, они все еще нас уважали. У Линца мы остановились в Прейгартен, дальше американцы нас пускать не хотели. Мы прорвались за демаркационную линию, в американскую зону, и там мы были в большом котле. Стояли там пару дней. Еще продолжалась обычная военная жизнь, продовольствие у нас еще было, но совсем не было воды. Пара совсем молодых офицеров, оберштурмфюрер и унтерштурм-фюрер, застрелились прямо перед строем, они боялись, что нас отправят в русский плен. Тогда один высший офицер, американский полковник, сказал: «Товарищи, война для вас окончена, вы едете в Мюнхен, в демобилизационный лагерь, через Линц». Ха-ха! Сформировали походные колонны: американский танк, потом 500 человек, рядами по пять человек, потом опять танк. На танках сидели безумные, ставшие дикими ковбои. Мы замаршировали, сначала на запад, потом на север, потом неожиданно была развилка, и дорога повернула на восток. В этот момент мы уже поняли, что идем к русским. Колонна, 500 человек, которая шла перед нами, подходила к месту, где лес очень близко подходил к дороге. У них еще была надежда, и около 100 человек из этой колонны бросились в лес. Они не думали, что американцы, эти свинские собаки, там, в лесу, поставили пулеметы и посадили автоматчиков. Те, кто бросился в лес, были расстреляны. Оттуда вернулась примерно половина, и эта половина была расстреляна дикими ковбоями, которые сидели на танках. Все эти 100 человек до сих пор числятся пропавшими без вести. Я сам видел, как их убивали.

Я вам также зачитаю письмо, которое я еще мог послать с фронта домой.

«Дорогие мамочка, папа и Карл-Хайнц!

(Карл-Хайнц – это мой младший брат, который тогда еще не родился, он родился уже после начала русского наступления.)

Я уже десять дней нахожусь на самом переднем фронте. Эти дни стали для меня самым тяжелым испытанием. В первые же дни моего пребывания на фронте я теснейшим образом соприкасаюсь с иванами, которые атакуют нас намного превосходящими силами. Для меня это не сразу стало легко, когда катятся танки иванов и стреляет артиллерия. Честно говоря, лучше бы меня здесь не было. Но сегодня, после десяти дней на фронте, атаки и пение выстрелов стали для меня обычной музыкой. Человек привыкает к неизбежному. В данный момент я нахожусь на позиции пулемета MG вместе со старым и опытным командиром отделения, у которого Железный крест первого класса и золотой значок за ранения. Он и я – это расчет пулемета, и за эти десять дней мы уже несколько раз стреляли по иванам. Меня действительно радует, что жизнь на фронте – это игра со смертью. Некоторые мои товарищи, которых я узнал за эти десять дней, уже пали или были ранены. Я тоже мог бы быть среди них, если бы в тот день, когда иваны прорвались на наши позиции, меня не послали в тыл с донесением. Я все еще верю в моего ангела-хранителя, который держит надо мной свою спасающую руку. Я рад и одновременно горд, что благодаря счастливому случаю я был причислен к элитной роте. Я нахожусь во вспомогательной роте танковой дивизии СС «Мертвая голова», которая находится не на фронте, а охраняет штаб дивизии. Успехи нашей роты во время десятидневного участия в боях описывает статья в газете. Извините, что я так долго не писал, но здесь нервы должны быть напряжены до предела днем и ночью, чтобы держаться. Днем и ночью бьет артиллерия так, что у меня уже звенит в ушах. Днем и ночью мы сидим в холодных окопах, с мокрыми ногами и пустым желудком, потому что снабжение очень тяжело доставлять в окопы, которые находятся на расстоянии 500 метров от врага. Мы надеемся, что еще на этой неделе, после всех наших усилий и лишений, нас переведут на тыловую позицию. Если бы вы только могли меня сейчас видеть: абсолютно грязный, одежда грязная и вши – я выгляжу как иван. Я здоров, и настроение у меня хорошее, мне бы еще выспаться, потому что я 10 дней не спал, а приглядывал за иванами. Спал только несколько часов днем, если иваны позволяли. Надеюсь, что вы все здоровы. Наверно новый маленький Динер еще не родился, надеюсь, что он уже будет на месте, когда я приеду в отпуск. К сожалению, письмо я должен заканчивать, потому что должен сменить моего командира отделения у пулемета – он сам не спал три дня и три ночи, но дал мне отдохнуть несколько часов. Вообще, дух товарищества на фронте просто неповторим. Я еще должен написать бабушке, потому что она от меня тоже еще ничего не получала. Итак, дорогая мамочка, дорогой отец, Карл Хайнц, будьте здоровы и пишите мне. Извините за неровный подчерк, я пишу на стальном шлеме».

Это просто одно из моих писем, которое я послал домой. Как вы видите, наша мораль на фронте в первые дни была практически высрана в штаны, говоря по-немецки, но потом мы укрепились и терпеливо сносили неизбежное. Так было с каждой фронтовой свиньей: сначала страх и отчаяние, но потом мы распрямлялись и держались.

Мы немного отвлеклись. Как я уже говорил, мы были на дороге к выдаче русским, колонны по 500 человек, окруженные танками. Тут я неожиданно увидел вонючие и вшивые создания, стоящие на краю дороги. Это были первые иваны, в своей коричнево-земляной униформе, лысые, грязные и пьяные. Они стояли там и пялились на первых проходящих немцев. Мы были в униформе СС, на мне и на многих была ДАМ-куртка [Deutsche Angelgeräte Manufaktur] с эмблемой СС, куртки были отличные, защищали нас зимой. Русские бросились в нашу колонну, они увидели, что у всех еще были часы и кольца. «Ури» (Uhr – часы) и кольца у нас сразу исчезли. Американцы остановились, это для них было слишком, и товарищ, который шел в последней колонне, потом мне рассказывал, что американцы стреляли в русских. Там образовалась пробка, американцы стреляли в колонну, убили нескольких немцев и задели пару русских. Это так, к слову.

Мы были окружены русскими, и тут мы увидели, какими они были слабыми. Старые Т-34, залатанные, грязные, мятые, ржавые. А у нас танки были в прекрасном состоянии. Мы подумали, если бы мы, наша боевая танковая дивизия СС «Мертвая голова», пошли вместе с американцами против русских, то мы выкинули бы русских за Урал. Это были мечты, которые так никогда и не исполнились. Эти предатели, американцы, выдали нас русским. Мы были единственной полноценной дивизией, выданной русским. Л.A.H. («Лейб-штандарт Адольф Гитлер»), «Викинг», «Дас Райх», «Гогенштауфен» – они все были на левом берегу Дуная, а мы были на северном берегу Дуная. И мы попали к русским, а они попали к американцам или соответственно к англичанам, им очень повезло.

Нас разбили на небольшие группы. Начались тотальные обыски. Сначала искали часы и кольца, я сам видел, как у одного офицера, который не хотел отдавать красивое кольцо с бриллиантами, отрезали палец вместе с кольцом. Потом с нас сняли или обрезали всю кожу с одежды – ремни, портупеи, все кожаные нашивки. С нами было несколько СС-девушек, в армии они назывались помощницы для связи, а у нас СС-девушки, которые в штабе помогали. Их сразу куда-то забрали, что с ними произошло – понятно, я вам рассказывал, что происходило с гражданскими женщинами. Потом наступила очередь ХИВИ. Они носили эсэсовскую униформу, с черными петлицами и орлом на рукаве. У ХИВИ не было знаков различия, были простые черные петлицы, без Мертвой головы. Поэтому русские точно знали – это ХИВИ. Их вытащили из толпы, и мы слышали, как их расстреляли. Расстреляли первоклассных парней, которые были в немецком плену, а потом перешли к нам на службу, как добровольные помощники.

Потом нас опять построили в маршевые колонны, и мы пошли на север, через Фрайштадт, и пришли в бывший лагерь французских военнопленных. Мы страдали от жажды. Австрийские женщины приносили нам воду, а русские сапогами опрокидывали эти ведра с водой и безжалостно били тех, кто создавал толчею у ведер. Тех, кто шел в последних рядах колонны, безжалостно убивали бывшие заключенные концентрационного лагеря Маутхаузен. Русские нас защищали от этих бывших заключенных, часто их отгоняли. Я шел с краю, и, представьте себе, тут подскочила эта свинья, бывший заключенный концентрационного лагеря, он хотел увидеть мои нашивки, проверить, что я из СС. Тут появился русский конный патруль и спас меня. Русские на этом марше нас совсем нестрого охраняли, они знали, что каждого, кто выйдет из колонны, разорвут эти бывшие заключенные из Маутхаузена. У русских были только конные патрули, которые контролировали обстановку. У меня было воспаление в одном месте, потому что у нас не было бумаги, когда мы ходили в туалет, и у меня были сбиты ноги, потому что русские отобрали мои сапоги и бросили мне старые русские сапоги, они были ужасные, очень жесткие. Я вынужден был разуться и идти босиком. Можете себе представить, как оно было, если я никогда не ходил босиком.

Короткий участок нашего пути проходил через Чехию. Чешские женщины видели, что мы страдаем от жажды, и выливали нам под ноги воду, получая удовольствие от вида наших страданий. Они бросали в нас камнями, плевали в нас, оскорбляли.

Потом мы пришли в бывший лагерь французских военнопленных. Там неожиданно выяснилось, что еду и воду дают только тем, у кого нет волос. У меня были красивые локоны, я их сбрил ножом. Ножи иметь нам было запрещено, но у кого-то они еще оставались. Налысо мы так побриться не могли, но короткие волосы себе сделали. Потом те, кто прошел эту процедуру, получили воду. Пить – это в десять раз важнее, чем есть. Нет ничего хуже жажды, вы знаете поговорку: «Жажда хуже, чем тоска по родине». Наконец, после многих дней, мы в первый раз получили нормальную еду. Нас практически не охраняли, потому что мы были полностью обессилены. В лагере у меня опухла и воспалилась моя рана. Один русский меня осмотрел и отправил в штаб. Оттуда на санитарном автомобиле нас несколько человек отправили в лазарет в Штокерау. Там меня прооперировали без наркоза – у них не было ничего. Пока я лежал в лазарете, всех моих товарищей погрузили в товарные вагоны и отправили в Сибирь. Таким образом я был отделен от моих товарищей. Через некоторое время была собрана партия, в которую попал и я, и нас повезли на юг. Это был июль – август 1945 года. Поезда были ужасны, в вагонах было очень жарко, воды практически не было. Когда на вагон дали ведро воды, мы все бросились к этому ведру и его опрокинули. После этого товарищи, которые были поздоровее, навели порядок, забирали воду и ее распределяли. Кормили нас соленой рыбой и сухарями, больше ничего не давали. Если бы поезд хотя бы ехал, но он все время останавливался! Жарило солнце, а в вагоне была единственная дырка, в которую мы ходили по нужде, у нас у всех был понос. Жажда была ужасна, у одного товарища оставалось золотое кольцо, он его отдал за кружку воды, которую передали через это единственное отверстие.

Мы приехали в Венгрию. Первый лагерь был у города Темешвар. Там жило очень много немцев, фольксдойче. Город в Австро-Венгерской империи, назывался Темешбойх, потом Темешвар, потом он отошел к Румынии. Румыны себя обогатили большими венгерскими районами, теперь он называется Тимишоара. Те, кому не было 18, и те, кому было больше 45, были освобождены. Мы уже собрались домой, но неожиданно пришли несколько русских офицеров, комиссия. Нас построили в ряды по пять, приказали закатать рукава и поднять руки. У меня на руке была татуировка – группа крови. Тех, кто служил в СС, вывели из рядов. У меня был друг, я не курил и отдавал товарищам свой табак. Те, кто курил, смягчали табаком чувство голода. Я ему отдавал мой табак, и мы были друзья. Он тоже был из Ваффен СС, но татуировки с группой крови у него на руке не было. Еще там был один из люфтваффе. Когда на фронте не хватало людей, какую-то часть персонала перевели из люфтваффе в Ваффен СС, мы их называли «дар Геринга». Мы, которые не прошли проверку, стояли буквально в одном метре от колонны, которая шла на свободу, в которой был мой друг. Я хотел поменяться с ним местами и встать вместо него в колонну, которую уже проверили, а он встал бы к тем, которых еще не проверили, и прошел бы проверку еще раз. Мы так и сделали, но этот, из люфтваффе, показал на меня пальцем и сказал: «Он – СС». Он меня предал. И я остался с эсэсовцами, а те поехали домой. Те, кто поехал домой, получили от населения богатые подарки: воду, вино, еду – это все передали им в вагон, а мы стояли на соседнем пути за решеткой, и нас отправляли в Румынию.

Татуировку я себе сделал еще во время обучения, в Нойцелле на Одере, у Губена. Я стоял на посту, когда пришел товарищ и сказал, меня вызывают в штаб. Я помчался в штаб и по дороге на радостях не поприветствовал унтершарфюрера, унтер-офицера. Он заставил меня ползать по грязи, пока я не стал совсем грязный. Потом я помчался дальше, прибежал в штаб, и там штабной врач на меня наорал: «Вы свинья, как вы выглядите». Я сказал, что это унтершарфюрер, я его не поприветствовал. Он мне сказал: «Я знать этого не хочу». Он поставил мне нулевую группу крови. Я считаю, что это было предательство. Хотели сделать так, чтобы людей из Ваффен СС всегда можно было опознать. Почему только нам ставили группу крови? В бой посылали не только эсэсовцев, армия тоже воевала. Если бы у меня не было наколки с группой крови, я бы поехал домой. Что бы там со мной произошло? Меня бы немедленно послали в Бухенвальд, к моему отцу, и я сидел бы в Бухенвальде до февраля 1950 года, как мой отец. А я из плена вернулся в феврале 1950 года. И когда я вернулся из плена 15 февраля 1950 года, я думал, что меня дружески поприветствуют, а мне сказали: тебе повезло – если бы ты вернулся, когда здесь была зона советской оккупации, мы бы отправили тебя в Бухенвальд, к твоему отцу-нацисту.

Нас повезли через Румынию. Мы выглядывали через щели вагона и видели красивые города и деревни. Привезли нас в Фокшаны. Там был очень плохой лагерь, известный еще с Первой мировой войны как «Фокшанский ад». В Первую мировую войну там погибли многие тысячи немецких военнопленных. Бараков не было, мы лежали на голой земле, в песке. Старые военнопленные, которые давно были в этом лагере, которых взяли в плен в котле под Яссами, рассказали, что в лагере была эпидемия сыпного тифа, вызванная вшами. В бараках были тысячи больных сыпным тифом. Тогда русские сожгли эти бараки, вместе с тифозными больными. Поэтому бараков не было.

Потом опять был поезд. Мы поехали в Констанцу на Черном море. В Констанце мы лежали в гавани. Через пару дней пришел старый румынский корабль, нас на него погрузили и повезли через Черное море. Это плавание было ужасно. Мне очень повезло, что я был не в трюме, а лежал на палубе практически посередине, там меньше качало, я мог дышать. Хотя на палубе было опасно – многих смыло в море.

Наконец мы увидели город, это был Новороссийск. Город был пустыней из развалин. Во время битвы за Кавказ он был практически сровнян с землей, в основном – русскими, которые стреляли по городу. Пока мы шли, вдоль дороги стояли люди, которые жили в развалинах, подвалах. Мы думали, что они забьют нас камнями. Но они ничего не делали, просто стояли и смотрели на нас. Нас опять погрузили в вагоны, и мы поехали в Сибирь. Это было совсем, совсем плохо. Умерших по дороге просто выбрасывали из вагонов, потому что вагон, в котором мертвых складывали штабелями, был уже полон. Мертвые лежали просто у железной дороги. Мы были очень слабы, но каким-то образом мы выжили. Умирали те, кто был старше, у кого дома были семьи, жена и дети, и те, кто был из Восточной Пруссии или Силезии, кто уже знал, что у них больше нет родины. Они теряли надежду и умирали. Мы знали, что мы проведем в Сибири минимум 25 лет и очень многие из нас не вернутся, но у нас, юношей из Ваффен СС, была невероятная воля к жизни, в любом случае мы так быстро не сдавались. Весь этот путь был ужасен.

Мы приехали на Южный Урал в лесной лагерь. Там мы, очень ослабевшие, должны были валить деревья примитивнейшими инструментами, огромными старыми ржавыми пилами. Условия в лагере были так ужасны, что в лагерь приехала комиссия и всех обследовала. У русских было пять категорий. Каждые четыре недели мы проходили комиссию, голые. Я поднимал руки, они видели мою татуировку: «А, faschist! Pervaya kategoria». Это означало работы в каменоломне, шахте и так далее, независимо от физического состояния. Вторая категория – это было строительство дорог. Третья категория – работы в лагере. Потом была «OK», «obschaya kategoria», это были полумертвые. Еще была категория дистрофиков, их посылали обратно домой, но они в основном умирали по дороге. В любом случае комиссия установила, что все или почти все товарищи были или категории «OK», или у них была дистрофия. Тогда лагерь расформировали, приехали огромные седельные тягачи, и нас на них увезли. Мы ехали по горам, по какому-то невероятному бездорожью, русские водители были в основном пьяные. Седельный тягач, который ехал впереди нас, развернуло поперек дороги, и он перевернулся. Мы все должны были выйти и его вытаскивать. Нас привезли в очередной лагерь, я был простужен и бредил. Потом туда привезли пленных, взятых в плен еще под Сталинградом, последних выживших. Они были очень истощены. Опять пришел эшелон, и нас вместе со сталинградскими пленными опять куда-то повезли. В этот раз условия в поезде были очень гуманными. Конечно, в качестве туалета опять была дырка в полу, но мы получили немного кукурузной соломы, могли спать на ней, а не на голых досках, это было уже переносимо.

Мы приехали на Северный Кавказ, в Армавир. Ваффен СС сразу же отделили и отправили в армавирскую тюрьму. Там были страшные допросы. Мне было еще не так плохо, потому что я был обычный рядовой, серая скотинка. Но меня побили. Я служил Begleit-Kompanie не как вспомогательная рота, а как «конвойная рота». Это для них означало, что я охранял русских военнопленных. Те, кто охранял русских военнопленных, были именно теми, кого русские с большим удовольствием уничтожали. Для меня это означало минимум 25 лет тюрьмы. Они хотели знать, кто был командир роты, кто был командир батальона, кто был командир полка, кто был командир дивизии, где вы были тогда-то, что вы там сожгли. Они уже все знали, где и когда была какая дивизия, врать было бесполезно. И «Тотенкопф» вместе с «Викинг» – это были дивизии, которые использовались только на Восточном фронте и были только для него предназначены. Это были любимчики русских.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю