Текст книги "Я дрался на Ил-2. Книга Вторая"

Автор книги: Артем Драбкин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

Яковлев Владимир Осипович
(интервью Олега Корытова и Константина Чиркина)

Зовут меня Яковлев Владимир Осипович, а раньше я был Рак Владимир Осипович. Фамилию поменял – жене не понравилась, а мне какая разница… Теперь все меня знают как Яковлева. И товарищи-фронтовики тоже так зовут.

Родился я 22 марта 1925 года в городе Гатчина. Мама была домохозяйка, а отец работал на железной дороге машинистом. Я самый младший. Семья большая была – шестеро детей… Но в семье был достаток. Держали овец, кур, поросенка, питались хорошо…

До войны я учился здесь, в Гатчине, во 2-й школе, а сейчас это 4-я средняя школа. Окончив пять классов, поступил в ремесленное училище. А потом в 1940 году нас отправили в Волховстрой, в Волховское ремесленное училище. Там на заводе я должен был учиться плавить алюминий… Но случилось так, что я ремесленное училище закончил в другом городе и стал слесарем-инструментальщиком.

Когда началась война, нас эвакуировали в Кузбасс, в город Сталинск, сейчас – Новокузнецк. Окончил училище с отличием, и меня оставили работать мастером производственного обучения. Преподавал технологию, вел практику…

–  Как Вы узнали, что война началась?

– В Волховстрое, в ремесленном училище по радио объявили: «Война! Немцы напали на Советский Союз». Паника возникла, ребята убегали по домам. А я был дисциплинированный – остался, никуда не побежал. Я «в сорочке родился» – те, кто домой убежал, в плен попали, а мы поехали в Кузбасс.

–  На каком производстве Вы оказались?

– Мы производили военную продукцию. Нам прислали специальные приспособления и штампы. Штамповали и собирали авиационные пулеметные ленты для крупнокалиберного УБ Березина…

Дважды меня вызывали в военкомат, но начальство оформляло мне броню. А я на фронт хотел. У меня все три брата были на фронте, самый старший и два двойняшки с 1921 года. А мама у немцев в плену…

Весной 1943 года я перебрался на частную квартиру Марии Ивановны Ефимовой, и на мой новый адрес пришла повестка из военкомата. Я про нее никому в ремесленном училище не сказал. Ну что еще мне оставалось делать, чтобы призвали… Пришел в военкомат и говорю: «Я не могу оставаться в тылу. У меня вся семья на фронте, а я вроде как в бегах…»

Мне ничего не ответили, но как только получили документы из ремесленного училища (а данные на меня были хорошие), меня отправили в Троицкое авиационное училище. Это под Челябинском, называлось «летное училище стрелков-радистов». (Правильно – Челябинская Краснознаменная военная авиационная школа стрелков-бомбардиров. – О.Р.)

–  Как Вы относились к тому, что немцы аж до Волги дошли?

– Пораженческих настроений не было. Ведь когда неожиданно нападают, конечно, больше шансов завоевать, оккупировать большую площадь. Но положение на фронте беспокоило. И когда мы втянулись в войну, когда сказали, что «Родина-мать зовет», все пошли добровольно. Пошли и четырнадцатилетние… Им говорили: «Вы дорастите до возраста самостоятельного, и вас призовем…»

А нам казалось – вот нас отправят на помощь, а уж мы-то немцам покажем!

–  Каковы были бытовые условия, пока Вы работали мастером?

– Бытовые условия у нас были хорошие. Было и общежитие, и заводская столовая с трехразовым питанием. Обуты, одеты, теплая одежда была, правда, шапок еще не было. Были фуражечки с наушниками от мороза. Перчатки давали, носки. Все делалось, чтобы молодежь работала спокойно, с чистой душой.

–  Сколько Вы получали?

Когда я мастером работал, получал четыреста рублей. В ремесленном училище бывали еще премии. Не вещами, а деньгами.

Ну на что эти деньги можно тратить? Одежда у меня вся была. Питался я в столовой, водку не пил. Мастеру училища цены в столовой были со скидкой, небольшие… Недоедания не было.

–  Как Вы отнеслись к сообщению о том, что наши самолеты в 1941 году Берлин бомбили? Или Вы это не заметили?

– То, что наши бомбили Берлин, мы знали. Доволен был народ – мы доказали немцам, что мы и в таких трудных условиях можем до них дотянуться… И что мы все ж таки их доконаем.

–  Как Вы отнеслись к победе в Сталинградской битве?

– Она подробно освещалась в наших газетах. И то, что произошло в Сталинграде, ставили в пример – вот как надо защищать Отечество. Честь и хвала нашим воинам! Ни шагу назад!

И это было в каждой душе, я вам честно говорю, в каждой душе. Это и у нас в ремесленном училище все были гражданские, и все говорили: «Добьемся победы!»

–  Скажите, какое отношение было к блокированному Ленинграду?

– Тут было очень, очень трудно… Мы были в Кемерове, когда сообщили, что город блокирован. Блокада – это же и питание плохое, и прочее…

Но все говорили, что Ленинград не сдастся, что им не взять Ленинград. У всех было такое чувство, что город не сдадим. Умом понимали, что ситуация на грани, но чувство такое было.

–  Так узнали про это по радио или от эвакуированных?

– По радио оповещение было очень хорошее. Все были в курсе всех событий, которые происходили у нас во время войны.

–  Когда Курская битва шла, Вы еще в ремесленном училище были?

– Тогда я уже был в военном училище… Я там оказался вроде в марте 1943 года…

Мы летали, прыгали с парашютом, стреляли по наземным целям, по воздушным целям – «колбасу» таскали. Знаете такую, да? По ней стреляли. Потом изучение силуэтов и ТТХ всех типов немецких самолетов…

Окончил я это училище с отличием. До сих пор помню: «Вид самолета-цели при данном курсовом угле, выраженный в четвертях в радиусе кольцевого прицела называется ракурсом…»

На экзаменах я всем подсказывал, и преподаватель на меня разозлился: «А ну-ка, давай-ка отсюда на фиг! Придешь сдавать последним».

Сдал на «отлично». Командир училища вызывает и говорит: «Мы Вас оставляем инструктором».

А наше классное отделение отправили на практику в часть. И я остался один. Дня через три иду к командиру училища и говорю: «Почему Вы не спрашиваете, хочу я или не хочу быть преподавателем? Вон Золотов, он даже плачет: „Оставьте, пожалуйста…“ Вот его оставьте вместо меня, а я вместо него иду на фронт».

Когда второе отделение окончило, меня с ним отправили в полк.

–  Какое у Вас звание было?

– У нас стрелков-радистов в офицерском звании не было. Выпускали из училищ в сержантском звании. Потом в конце войны старшего сержанта присвоили.

–  После училища Вы оказались в запасном полку?

– Да, 12-й запасной полк (место базирования – г. Чапаевск. – О.Р.). Там формировали отдельные экипажи для пополнения: летчик и стрелок-радист.

Потом нас направили в Латвию. Мы прибыли в 766-й полк, в 211-ю штурмовую дивизию. В дивизии три штурмовых полка…

У нас командиром полка был Петров, а имя-отчество не помню. (С сентября 1944 г. командир 766-го ШАП – майор Василий Петрович Петров. – И.Ж.)

Я попал в 3-ю эскадрилью. Командир эскадрильи будущий Герой Советского Союза Ермилов Александр Иванович (Ермилов Павел Александрович. Звание Героя Советского Союза присвоено 23.02.45. – И.Ж.).

Мы летали на Прибалтийский фронт, Латвию, Литву и брали Кенигсберг.

–  Когда Вы прибыли в полк?

– Это был 1944 год.

–  Как Вас встретили?

– Стрелков проверили на знание теории стрельбы. Потом была проверка слетанности эскадрильи, как мы впишемся в эскадрильи. А летали мы звеном, четыре машины звено.

–  Когда Вы в полк попали, одноместные «Илы» еще были?

– Не было, только двухместные.

–  А учебные самолеты «УИлы» были?

– А как же! Двухместные. Новички с училища проходят курс слетанности.

А стрелок должен пройти учебные стрельбы по «колбасе», только тогда его отправляют на боевое задание.

–  А какое вооружение у Ваших самолетов было?

– Две пушки ВЯ, два пулемета ШКАСа и бомбовая нагрузка, и плюс мой пулемет. Я защищаю от захода истребителей с хвоста…

–  А «рсы» – реактивные снаряды вешали?

– Да. Четыре «рса». На правом крыле два, и на левом два. Восемь не бывало…

–  А вместо ВЯ были большие 37-миллиметровые пушки?

– Да, 37-мм в полку тоже были. Но немного.

–  А еще какое-нибудь оружие применяли: ПТАБы – это маленькие противотанковые бомбы, ВАПы – выливной авиационный прибор, фосфор выбрасывать?

– Нет, не было. В основном фугасные бомбы. Мы в основном уничтожали-то пехоту, а по пехоте главным образом – осколочные.

–  Вы помните, какой основной был калибр бомб, который Вы возили?

– Не помню. Две бомбы большие под крылом (ФАБ-100, 250 или 50. – О.Р.).И два люка было, в них – маленькие, по сто или по пятьдесят (главным образом меньше калибром, чем 50 кг или 100 кг. – О. Р.).

–  А «рсы» какие у Вас были, Вы не помните?

– PC-132, длинные зараза, вот такие. Больше метра (скорее всего РОФС-132. – О.Р.)

^{Оценка результатов тренировочной стрельбы}

–  «Рсы», по Вашему мнению, эффективное оружие?

– «Рсы» выгодное оружие по наземным целям. По танкам, по пехоте, по скоплению войск. Эти ракеты, «рс» очень хорошие.

–  Мы слышали два мнения. Некоторые говорили, что эти «рсы» убрать бы, оставить одни бомбы. Другие – лучше бомбы убрать, «рсы» оставить.

– У нас такого разговора не было. Положена боевая нагрузка на самолет: «рсы», пулеметы, пушки и бомбы. Вот все.

–  У Вас какой боезапас был?

– Я сейчас не буду врать, не помню. Нам хватало. И мне защитить свой самолет хватало, и даже помочь соседу.

–  Вы помните свой первый боевой вылет?

– Помню. 3-й Прибалтийский фронт, в сентябре 1944 года.

Мы полетели на бомбежку передовых позиций фашистов. Это было в Курляндии, на территории Латвии. Я нисколько не боялся, но волновался, конечно.

А потом делали в день от трех до четырех боевых вылетов. Мы отлетаем, отбомбимся, отстреляемся по наземным целям, разворачиваемся и идем обратно на аэродром, на заправку. Готовимся к новому вылету. На подготовку уходило примерно часа два-три…

^{Подготовка стрелков на макете кабины}

–  И часа через два опять вылет?

– Да, не раньше. Задание, на какой участок лететь, получали от командира дивизии или от командира полка. И так каждый день.

–  Была ли какая-нибудь подготовка стрелков в полку?

– В полку у нас переподготовки никакой не было. Мы с училища пришли уже основательно подготовленные…

Проверяли нас так: мы из кабины стрелка стреляли по наземным целям.

–  При выходе из атаки Вы по наземным целям стреляли?

– Вначале не стрелял. Берег боеприпасы. Да и запрещалось, только защищать самолет и быть предельно внимательным. А позже, когда мы к Кенигсбергу подходили, нам дали указание: «Стрелок-радист может стрелять по наземным целям». Например, по колонне войск можешь лупить. Командир атакует, а потом при выходе из атаки я стреляю.

–  Несколько вопросов по быту. Какое денежное довольствие было у Вас?

– Курсанту выдавали где-то около трехсот рублей. В запасном полку ничего нам не давали. Всего двенадцать дней там были… В боевом полку – по восемьсот рублей.

–  Как кормили Вас в училище?

– В училище – хорошо, там всем одинаково давали.

–  Все обычно жалуются, что в училище не хватало еды?

– Ну, как вам сказать, человек привыкает. Хватает тебе, не хватает, ты не идешь, не жалуешься. Добавки не было.

А вот в боевом полку, там уже ты можешь спросить и добавку. Первое добавку никто не брал, а добавку на второе, всегда кто хотел, тот брал.

–  Как было со ста граммами водки?

– Сто боевых грамм в конце боевого дня. Кончаются вылеты, и по сто боевых грамм. Но только в дни вылетов. И независимо от числа вылетов – сто грамм.

–  А если, например, плохая погода и не летали?

– Никаких сто грамм. Потому и называются – «боевые сто грамм».

–  Как Вас обмундировывали в училище?

– В училище: обыкновенные брюки, шаровары обыкновенные… Сапоги кирзовые, обмоток не было. А в полку зимой выдавали теплые унты, собачьи или овечьи. Шерстяные носки. Да, и унтята были, когда сильные морозы.

Повседневное обмундирование: летом шинель, а зимой меховые куртки авиационные. Свитеров не было.

–  А маски были?

– Нет, не давали. Не было масок никаких. Шапка, шлем меховой и подшлемник шерстяной. Белый, да, и очки.

–  Кожаные летные куртки у Вас в полку были ленд-лизовские или наши?

– По-моему, только нашего производства.

–  Вообще, что-нибудь ленд-лизовское Вы получали?

– Нет, не видел. Не помню никаких импортных вещей. Даже тушенки.

–  А трофейных?

– Трофеи только у пехоты. Мы трофеи не добывали. Я ходил в Кенигсберг не для того, чтобы искать что-нибудь, «вынюхивать»… Нет, просто интересно было. Мы ходили вдвоем. Я и еще один товарищ. В свободное время и поблизости от части.

Зашли в дом, сидит немка, дрожит. Мы ей: «Не бойтесь, мы вас не тронем. Мы просто зашли посмотреть, в каких вы живете условиях…»

И уходим. Более того, в кармане был то ли пряник или кусок хлеба, отдали. Мы не обижали их никогда.

–  Какое у Вас оружие личное было?

– У меня – пистолет ТТ, но были и наганы.

И были еще автоматы в кабине. У меня было специальное гнездо, с правой стороны под рукой.

Автомат – это на случай, если приземлишься на вынужденную, тогда тебе автомат может пригодиться. А если я прыгать с парашютом буду, автомат будет мешать.

–  Вы сидели на ремне? Или сиденье было?

– Было мягкое сиденье. Широкое такое, как кресло. Я на парашюте еще сидел.

Потом еще ремни безопасности. Затягиваешься справа, слева. Там кнопки нажал, вставил, и все.

–  Кто Вам снаряжал ленту?

– Механики по вооружению. Я прилетаю, им говорю: «Я не знаю, сколько израсходовал. Проверьте. Пополнить, если нужно…»

–  А Вы их работу контролировали, нет?

– Обязательно. Даем короткую очередь…

–  Мы разговаривали со стрелком, он говорил: «Кто хотел жить, тот следил. Я каждый раз перебирал ленту, смазывал патроны…»

– У меня ни одной задержки в работе не было, ни одной!

А вот ШКАС малокалиберный, как винтовка, это ж зараза, а не пулемет… Вот где задержек было, ой… Что вы!

–  А какими патронами Ваша лента снаряжалась?

– Трассирующие и бронебойные были. А вот какой порядок, не буду говорить.

–  А могли Вы заказать, к примеру, чтобы Вам больше трассирующих поставили?

– Да какая разница. Мы же не ночью летаем, а днем.

–  Вы в основном чем занимались? Удары по пехоте? По переднему краю? По кораблям?

– В основном это передний край. Корабли были всего один раз.

–  А в основном на каких высотах ходили?

– Мы выходили на цель на 1000–1200 м, ну, не выше 1500 м.

–  В то время, когда Вы воевали, большие потери в полку были?

– У нас в эскадрилье, да и в полку, очень мало погибло.

На моих глазах только один экипаж погиб, зенитный снаряд попал в самолет, летевший впереди нас.

–  Как это выглядело, самолет взорвался?

– Не взорвался. Взрыва никакого не было. «Щепки» полетели, и все… Не успели, ни стрелок, ни командир, с парашютом выпрыгнуть.

А бывало, что если подобьют, отойдут от линии фронта и выпрыгивают.

У нас с командиром была договоренность: «Володя, пока не будет моего приказа, никаких выпрыгиваний…»

–  Кто был Ваш командир экипажа?

– Тюрин Николай Федорович, капитан.

–  У Вас на счету сбитый «Фокке-Вульф-190». Кроме Вас, много ли еще стрелков с Вашего полка сбивало самолеты?

– Никто. Только я один.

–  А как это произошло?

– Это было под Кенигсбергом, на Земландском полуострове. А уж над Кенигсбергом… Вы знаете, что такое Кенигсберг? Там так охранялось, ой, ой, ой…

Мы летели домой с боевого задания. Истребитель стал подходить к группе, и я заметил, что идет именно на нас. И, зараза, заходил снизу. Я Николаю Федоровичу, командиру своему, говорю: «Коленька, дай-ка горку!» Я боялся за стабилизатор.

Он хорошо поднял машину, мне сразу видно немца стало, и я прямо ему в кабину засадил. Даже поправок вводить не пришлось. Он мгновенно свалился. Но я не видел, упал он или не упал.

Когда прилетели на аэродром, сели, сразу доложил: «Возможно, я сбил истребитель, потому что прямо в лоб бил».

И экипажи подтвердили, которые летели сбоку, им лучше видно, как и что… «Вовка сбил…»

А если ты даже и сбил, но не подтвердили, то все это туфта и не зачтут. А потом пришло сообщение от наземных войск… Про меня и в газете было напечатано. Наградили за сбитого орденом Красной Звезды и премию дали тысячу рублей. У нас не давали книжек, не было. На руки давали. Ну, а я мамке перевод, и все.

–  После того как Вы сбили самолет противника, к Вам отношение изменилось в полку? Среди стрелков?

– Ну, тогда расписали и в газете, по всей дивизии… «Поздравляем тебя». Как только прилетел, сразу доложили. И тут и командир полка: «Поздравляем тебя! Молодец, что вовремя заметил…»

–  А летчики Вашего полка сбивали?

– Летчики нет. Воздушных таких боев не было, немцы боялись в лобовую идти или сбоку подходить. Куда им! А ведь мы же летим-то по четыре машины и друг друга охраняем. Я тебя, ты меня…

–  Истребители наши Вас часто прикрывали?

– Все время. Каждый боевой вылет, четверка истребителей Як-3.

–  А не бывало ли такое, что немецкие истребители связали сопровождение боем и Вы остались одни?

– Не было таких случаев, не видел. Если даже что-то случается, четверка в прикрытии идет, два прикрывают нас. Два идут отгонять…

–  Вас прикрывали разные полки истребительные? Или один и тот же?

– У нас было в дивизии три полка штурмовиков и истребительный полк. Не помню номер. Этот полк занимался прикрытием и воздушные бои вел. Ребята наши давали им «прикурить».

Такая была дисциплина, такая была ненависть. Никакой боязни, что ты можешь погибнуть, товарищ может погибнуть. Даже думки в голове не было.

–  А как же тогда бывали случаи, что возвращались, не выполнив задание?

– Только по погоде, но у нас и такого не было.

–  От кого потерь больше было? От зениток или от истребителей противника?

– В нашем полку только один или два экипажа погибло.

Я сделал восемьдесят семь боевых вылетов, вот за это время у меня был на глазах только один случай. А мы летали каждый летный день. Не было выходных, ни праздников, какие там праздники-то.

–  Как Вы относились к немцам?

– К немцам я относился так – уничтожить, чтоб не было духа… Но однажды мы стояли на дороге, и вели немцев пленных. Посмотрели на них, они такие были сирые, что даже руки марать не захотелось…

–  А отношение к ним, как к профессионалам войны? Уважали их? Или считали, что немец уже выдохся и недостоин внимания?

– Немец уже не тот был. Если он видит, что идет эскадрилья и прикрытие, то он уже побоится подойти, уходит в другое место, ищет, где полегче. Не было ни одного вылета, чтобы немецких истребителей не было у нас на пути, но чтоб они нас атаковали…

Они вообще-то боялись. Но и обнаглевшие попадались… А так все было хорошо. Я ж говорю, что «в сорочке родился». Мы отлетали… Эскадрилья была хорошая, и дисциплина, и отношение друг к другу. На командиров повезло, я считаю. Отличный был командир дивизии Кучма, полковник, и наш командир полка Петров, и командир эскадрильи Ермилов Павел Александрович. Боевые задания выполнялись, и ответственность экипажей была стопроцентная – никто не боялся задания. Чтоб вернуться обратно, испугаться, такого не могло.

–  Вы не помните, ваши «Илы» были какие? Крылья были прямые или со стрелочкой?

– Нет. Немножко были… Стрелка.

–  Не помните, как они были окрашены?

– В зеленый цвет. Без камуфляжа. Никаких полосок или надписей не было. Были только номера на киле: один, два, три… У меня был тринадцатый. Я его не боялся.

–  А были ли какие-то суеверия? Ну не бриться перед вылетом? Не фотографироваться?

– Не было. Все чистенькие были, побритые.

–  Какие отношения сложились с техническими специалистами?

– Хорошие. Мы им помогали. Оружейным мастерам помогали бомбы подвешивать, вооружение. Но я не механик. Чем мог помочь техникам? Заправить, шланг подать, под бомбу спину подставить… А радисты, те уже все сами. Каждый раз после вылета проверяют.

–  Немецкими шлемофонами не пользовались?

– Нет. И не видел их даже. Только наши.

–  У Вас женщин в полку много было?

– Может, раньше и были, но в мое время почти не было. А среди технического состава не было вовсе. Санитарка была, Мария. Она смотрела, чтобы были заполнены санитарные ячейки, бинт там, что положено. Но никто не тратил ничего, так что и работы у нее немного было.

–  Вы помните первый аэродром? Куда Вы с запасного полка прибыли?

– Был полевой аэродром укатанный, никакой бетонки, ничего.

–  Где жили?

– У нас там было общежитие. Барак. А некоторые экипажи жили по домам. Потому что были пустые дома, хозяева эвакуировались. Давали на два, три звена.

–  А местные жители были? И какие с ними отношения были?

– Были. Отличное отношение. И их никто не обижал, никто не воровал. Местные самогон гнали. Но я не помню, чтобы кто-то в моей эскадрилье покупал и пил…

Время быстро летело. Вы знаете, вот не успевали отдохнуть. Только приляжешь, уже вставать надо. А мы вставали рано, где-то в шесть утра. Помоемся, и в столовую, а потом везут на аэродром, и готовишься к боевому заданию.

–  Скажите, как было у Вас с политработниками в полку?

– У нас был майор Мошкин, хороший мужик.

Блин! Так, я же сам был комсоргом. Я ж говорю, куда сам не захочешь сунуться, обязательно меня туда засунут. Я сам не высовывался, но они видят, человек справится, и меня – комсоргом эскадрильи. Партийных у нас в эскадрилье не было. Все комсомольцы были. Но все ребята у меня были боевые такие, что дай боже.

–  А в чем вообще заключалась работа комсорга?

– Во-первых, агитация: пропаганда опыта по боевому обслуживанию самолетов, информация о состоянии на фронтах…

Выпускали стенгазеты, вывешивали листки-«молнии». Рассказывали о том, как отличился какой-то экипаж.

Для этого у нас в комсомольской организации редколлегия была. Она занималась этим вопросом… Так что пустого дня не было. Каждый чем-то занимался…

–  Замполит у Вас летающий был?

– Да. Был летчик, тоже командир. Были и просто политработники, но это уже при дивизии. Был начальник политотдела дивизии, который отвечал за политическую подготовку кадров. И к нему никаких претензий нету. Но были и такие, кто и не летал, и был «трепло гороховое». Были. Таких экипажи не любили.

–  На Ваш взгляд, должен был летать политработник, для того чтобы уважение к нему было?

– Не только в моем случае назначение на политработу было как бы в приказном порядке.

Видят, что человек может с народом общаться, довести дело до конца. Вот у Ермилова заместитель был политработником. Он отвечал за политическое воспитание экипажей. Он летал, и к нему никаких претензий. Умел гасить конфликты в коллективе.

–  А особист в полку был?

– Особый отдел был только при дивизии. И представителя СМЕРШа в полку не было.

–  У Вас в эскадрилье был адъютант эскадрильи?

– Адъютант был. А вот летал он или не летал, я не скажу.

–  За какое количество боевых вылетов стрелку давался первый орден? За первых десять вылетов?

– Не орден, а медаль «За отвагу». У меня восемьдесят семь боевых вылетов. И у меня орден Красной Звезды, медаль «За отвагу» и медаль «За боевые заслуги». Орден приурочили к сбитому истребителю.

–  В Вашем полку, кроме Ермилова, Герои были?

– В нашей дивизии был один только Герой Ермилов. Вот хороший мужик был. Душа был нашего полка и эскадрильи.

А заслуженных летчиков, у которых орденов Боевого Красного Знамени один, два, три (больше трех ни у кого не было), очень много было, почти все летчики.

–  У Вас не было ощущения, что Ил-2 был недостаточно защищен?

– Вы что! Его немцы боялись как огня.

–  Но Вы сидите по пояс открытый, только снизу-сзади бронедверка закрывает – и все.

– Никакой дверки не было. И на полу, под ногами плита была – и все. Ну, а с боков не было ни фига. (Дверка была, а на полу бронеплиты не было. – О.Р.)

–  А фонарь снимали, который над Вами был?

– Зимой летали с фонарем, а летом мы летали открытые.

–  Это не воспрещалось?

– Нет… То стекло запотеет, или дождь, или еще что-нибудь… А тут – чистое пространство.

–  А как подтверждались результаты ударов по земле? Как подтверждали, что действительно сожгли столько-то танков?

– Земля подтверждает: вот такая-то эскадрилья уничтожила два, три танка. Или уничтожила дзот, или батарею, уничтожила взвод пехоты или еще что-нибудь. Это только разведка и пехота подтверждала результаты…

–  А по заявкам наземных войск часто приходилось работать?

– Нет. Мы получаем задание от своего командования, по карте.

–  А удары по своим были?

– У нас не было. Но такое могло быть. Говорили, что были… Как говорится, доводили до нашего сведения.

–  Кроме передовой, Вы по каким еще целям работали?

– Мы по морским целям один раз только работали. Когда мы выходили на косу, бомбить территорию, а попали в корабли.

–  На аэродромы ходили?

– Нет, нет, нет.

–  А где Вы закончили войну?

– Земландский полуостров. Он как входит таким уступом, тут море, а сюда проходит коса длинная, ширина около двух километров.

–  А ранений у стрелков в полку много было?

– Были… У меня была контузия. Однажды, когда мы начали бомбить, над нашим самолетом взорвался зенитный снаряд, антенна самолета сломалась, и мне дала по голове. И я без памяти свалился в кабину. Признали, что я контужен, и один или два дня мне дали отдохнуть.

–  Вы всегда летали с одним и тем же командиром?

– Да. С одним и тем же. Но если я заболел, тогда командиру дают другого стрелка.

–  А если командир заболел?

– Тогда экипаж не летает.

–  А сбивать Вас не сбивали?

– Нет.

–  Вынужденные посадки у Вас были?

– Нет. Ну, разве только когда носом клюнули… Мы взлетали на бомбежку Кенигсберга, тогда мы стояли в Топиалу. У нас было четыреста килограммов бомб – вся боевая нагрузка и полностью заправленный бензином самолет. И вот мы стали взлетать, уже вот-вот кончается полоса, мотор заглох. Летчик как тормознул, и машина на нос… Если бы перевернулись, не знаю, что бы было…

–  Повреждения привозили?

– Вот только когда антенна оторвалась…

–  У Вас восемьдесят семь боевых вылетов, Вы летали с одним и тем же командиром. Вы войну закончили на том же самом самолете, на котором начали, или сменили самолет?

– На одном и том же. И двигатель на нем не менялся. Вот такие машины делали… Правда, на некоторых других самолетах меняли. Забарахлит, и меняли.

Ну да, мы когда кончили, а эскадрилья эта не расформировалась и дивизия не расформировалась до 1950 года. Я все время был в той же самой дивизии…

–  Как Вы войну закончили?

– Полетели на боевое задание, и вдруг сообщают по радио: «Экипажам вернуться обратно, война закончилась!»

Когда сказали «конец войне», мы как нажали на гашетки… Ой-ой-ой! Стрельба такая была…

Развернулись и приземлились…

–  Гуляли сильно после этого?

– Мы отметили по порядку, от мелкого и выше: эскадрильей отметили, полком отметили, дивизией. Командир дивизии всех собрал, поздравил, всем по сто, и все такое. Мы успокоились – живы, здоровы. Это запомнилось на всю жизнь.

–  Вроде известный факт, что сразу после войны аварийность у летчиков, которые прошли войну, резко повысилась?

– Гибли? У нас в полку, если мне память не изменяет, был только один случай. Полетели на учебное задание, а мотор отказал… А они почему-то не выпрыгнули с парашютами. Вот и все – один случай.

А вот аварийные посадки у молодых летчиков были часто.

–  А Ил-10 к вам в полк когда пришел?

– Это было где-то под конец 1945 года.

–  Летчики и стрелки, которые летали на Ил-2, говорили, что Ил-2 гораздо более удобная машина, чем Ил-10. Было такое?

– Я не знаю, мы с командиром об этом не говорили. Скорость у него больше, высота у него больше и дальность полета больше.

–  Вам, как стрелку, какая кабина была удобнее?

– Ил-10. Там расположение удобнее было. Практически закрытая кабина. И турель крутилась кругом.

–  А прицел у Вас какой был?

– Обыкновенный. Со стеклышком таким…

–  На Ил-10 у стрелка были пушки Б-20 двадцатимиллиметровые или 12,7-мм УБ?

– У меня был последнего образца. Двадцать мм…

–  Не срывало с кронштейнов при стрельбе?

– Нет. По наземным целям стреляли, тренировались… Мне понравился Ил-10. И командиры, и наши летчики были довольны машиной…

–  Для Вашей семьи каковы были последствия войны?

– Все пережили.

–  Когда Вы уволились?

– В 1950 году. Срок службы окончился. Предложили остаться на сверхсрочную. Но у меня дома семья, мать. И я вернулся сюда, в Гатчину…

–  Ваши первые впечатления, когда Вы вернулись в Гатчину?

– Разрушений много было, а значит, и работы было много. Быстро восстанавливали.

Я в последнее время в армии был помощником командира части по быту. Строил дома. Хотя по профессии был мастер слесарей-инструментальщиков. Потом старшим производственным мастером цеха. Командир Самарин Николай Андреевич меня вызвал: «Володя, – говорит, – зайди-ка. Будешь моим помощником».

Куда деваться?

Так по строительной линии и на гражданке пошел.

Я вручал людям ордера, расселял дома. Работал я до семидесяти двух лет, пока мог…