Текст книги "Император песчаных карьеров. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Антон Панарин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 50 (всего у книги 51 страниц)

Глава 30

Три контрольных пункта на пути к Залу Совета были пусты. Магическая охрана, которая должна была стоять на каждом из них, отсутствовала, и я догадывался почему: маги, охранявшие доступ к Двенадцати, получали приказы от правителей лично, а когда источник приказов превращается в дюжину головешек, система командования рассыпается.

Караульные помещения стояли открытыми, на столах в кружках остался давно остывший чай, а в одном из них догорала масляная лампа, забытая в спешке. Охрана, вероятно, ушла выяснять, что происходит, когда связь с Советом оборвалась, и теперь где‑то в недрах башни бродила растерянная группа боевых магов, не знающих, кому подчиняться и что делать.

Может, кого‑то из них и посетила уже рациональная мысль, что надо организовать хотя бы временное правление, вот только как это сделать, и как сообщить общественности о переменах – никто не знал. Потому что жизнь их к такому не готовила. Их учили служить, исполнять приказы и повеления… но не думать и не принимать решения.

Мы прошли через массивные двери и оказались в Зале Совета.

Запах ударил первым, и это был не тот запах, которого я ожидал, не дым и не гарь, а какой‑то химический, едкий, одновременно сладковатый и кислый, запах обугленной плоти, смешанный с оплавленным металлом и пережжённым камнем. В прошлой жизни я однажды забыл выключить утюг и спалил рубашку, и запах горелой ткани потом держался в квартире трое суток. Здесь масштаб был другой, и желудок мой, переживший за последние полгода многое, всё‑таки неприятно дёрнулся.

Зал был круглым, высоким, с куполом из полупрозрачного камня, через который утренний свет просачивался грязно‑жёлтыми полосами, подсвечивая дым, не доконца ещё истаявший под сводом. Мрамор на полу потемнел от копоти, и двенадцать кресел, расставленных кольцом и развёрнутых спинками к центру, стояли на своих местах, как стояли столетиями, только содержимое их изменилось необратимо.

Двенадцать обугленных фигур скорчились в креслах и на полу, двенадцать почерневших остовов в остатках одежды, которая когда‑то была цветами власти: алый, белый, золотой, серый, синий, и ещё семь оттенков, превратившихся в одинаковый пепельно‑бурый.

Пустые чёрные глазницы смотрели в купол, руки застыли в судорожных позах, и на обугленных пальцах поблёскивали оплавленные перстни, впаянные в кость. Кристаллические резонаторы в спинках кресел были разбиты, осколки разлетелись вокруг каждого кресла так, что мелкая стеклянная крошка хрустела под подошвами.

Кашкай остановился на пороге и не пошёл дальше. Шаман побелел, прижал ладонь ко рту и попятился, бормоча что‑то о духах, которые кричат так громко, что у него закладывает уши, потому что в этом зале заперты двенадцать очень злых и очень мёртвых сущностей, и ни одна из них не рада визитёрам.

Сульфур вошёл, остановился, посмотрел на ближайшее кресло и молча отвернулся. Лучник не произнёс ни единого слова. Что удивительно, молчаливый Сульфур производил впечатление человека отнюдь неглупого и даже вдумчивого и при этом достаточно стойкого.

Эмир прошёл вдоль кольца, оглядывая каждое кресло профессиональным взглядом бывалого наёмника, повидавшего достаточно смертей, чтобы не впадать в ступор при виде очередной, но недостаточно, чтобы к ним привыкнуть.

– Чисто сработано, – произнёс авантюрист негромко. – Все разом. Никто и встать не успел.

– Люциус успел, – Гелиос кивнул на пустое кресло, рядом с которым на мраморном полу лежало обугленное тело в белой рясе. Верховный Паладин, он же Главный Судья, упал на колени, и камень под ним раскололся от удара. Даже мёртвый, он выглядел так, будто пытался встать и идти. – Боролся до последнего.

Я стоял в центре зала, между кольцом кресел и длинным столом под треснувшим стеклом, глядя на то, что осталось от Совета Двенадцати, и внутри не было ни торжества, ни удовлетворения, ни облегчения. Было осознание – холодное и тяжёлое, что я только что уничтожил руководство целой империи, и теперь эта империя, лишённая головы, начнёт расползаться по швам, и миллионы людей, которые жили по законам Двенадцати, проснутся завтра в мире без законов.

Или нет? Может, инерция удержит систему на плаву ещё какое‑то время. В прошлой жизни, когда наш отдел остался без начальника на полтора месяца, работа не встала, потому что процессы были отлажены, а сотрудники знали свои обязанности. Правда, отдел занимался рекламой чайников, а не управлением империей, и масштаб последствий отличался.

Гелиос подошёл к столу.

Толстое стекло над нишей теперь разделено было повдоль одной длинной ровной трещиной, и через неё просочился желтоватый раствор, расползшийся по мрамору подсохшей бурой лужей. Сквозь помутневшее стекло виднелось лицо.

Восковая кожа, натянутая на выступающие скулы, провалившиеся глазницы, сложенные на груди руки с переплетёнными пальцами, и на безымянном пальце правой руки императорская печатка с солнцем и мечом. Челюсть чуть опустилась, когда раствор сдвинул тело, и обнажились белоснежные крупные зубы, так что получилась жуткая торжествующая улыбка, которую мертвец пронёс через столетия терпеливого ожидания.

Паладин стоял над столом и смотрел на тело Императора. Долго смотрел. Спина его была прямой, руки повисли вдоль тела, подбородок медленно опустился к груди. А плечи, которые столько раз расправлялись для паладинского салюта, для клятвы верности, для отдания чести, осели на полдюйма, и в этом движении было больше усталости, чем во всех ранах, которые Гелиос получил за последние месяцы.

– И я служил этому? – произнёс он тихо, не отрывая взгляда от мёртвого лица за стеклом. Голос его был хриплым и ровным, без надрыва и без горечи, просто вопрос, обращённый к самому себе и не требующий ответа, потому что ответ и так очевиден; впрочем, он был очевиден давно, просто Гелиос до этой минуты отказывался его принимать.

Рагнар стоял рядом. Он посмотрел на тело за стеклом, потом на двенадцать обугленных фигур, и железная рука легла Гелиосу на плечо, тяжёлая и тёплая от нагревшегося на ходу металла.

– Парень, так устроена власть, – голос Рагнара был таким же тихим, и слова ложились ровно, без назидания, без пафоса. – Одни выдумывают причину, по которой все должны подчиняться. Другие в неё верят.

Гелиос не ответил, постоял ещё несколько секунд, глядя на мертвеца за треснувшим стеклом, потом медленно отвернулся и пошёл к выходу; шаги его гулко отдавались от мраморного пола, стеклянная крошка разбитых резонаторов хрустела под подошвами, и в зале, где много сотен лет заседал Совет, голосовавший за чужие смерти, не прозвучало больше ни единого слова.

Я вышел на балкон.

Балкон опоясывал верхний ярус башни и выходил на обширную площадь, вымощенную светлым камнем – мы уже видели её сверху при подлёте. Только сверху она казалась просто большим светлым пятном в городской застройке, а отсюда, с высоты десятого или двенадцатого этажа, открывалась целиком, от края до края, и была полна людей.

Внизу стояли тысячи людей, может, десятки тысяч – плотной массой, задрав головы к башне и к пришвартованному крейсеру, и отзвук голосов поднимался снизу ровным гулом, в котором смешались страх, любопытство, растерянность и зачатки паники. Люди не знали, что произошло, но чувствовали, что произошло нечто, потому что люди всегда чувствуют, когда мир под ногами начинает трескаться, даже если трещин ещё не видно.

Стража на периметре площади нервно перекрикивалась, пытаясь оттеснить толпу, но толпа не поддавалась, потому что уходить от башни, к которой пришвартовался незапланированный флагман, значило пропустить самое важное, а в империи, где новости ходят со скоростью верблюжьего каравана, увидеть событие своими глазами ценится дороже любых слухов.

Воздух над городом был сухим и жарким, обычный климат Пустоши, который здесь, в столице, воспринимался не как катастрофа, а как норма. Небо, выцветшее и блёклое, висело над крышами без единого облака, и солнце палило так, что камень балконных перил обжигал ладони.

Я посмотрел вниз, на людей, которые смотрели вверх, на меня. Тысячи лиц, обращённых к балкону, тысячи пар глаз, ждущих чего‑то: объяснения, приказа, хоть какой‑нибудь определённости, потому что неопределённость пугает людей сильнее любой плохой новости, это я знал по корпоративному опыту, когда слухи о реструктуризации деморализовали офис хуже самой реструктуризации.

Слова здесь не подействуют, потому что я мог бы выйти и закричать «Совет мёртв, вода возвращается, мир изменился навсегда», и толпа внизу не поверила бы ни единому слову, потому что слова в этом мире ничего не стоят, ими торгуют на каждом базаре и ими же обманывают на каждом углу. Этим людям нужно не объяснение. Им нужно доказательство.

Я поднял правую руку и щёлкнул пальцами.

Звук получился негромким, обычный сухой щелчок, которого в шуме толпы не расслышал никто, кроме меня самого, но кристалл Воды за пазухой полыхнул голубым, и печать на предплечье отозвалась жаром, а Левиафан, дремавший в глубине пяти чёрных лучей, шевельнулся и подтолкнул магию. Я потянулся к небу, к выцветшему блёклому небу над Москвой, и позвал воду.

Влага пришла не из‑под земли и не из труб, а сверху, из атмосферы, из тех слоёв воздуха, где молекулы водяного пара скитались поодиночке, рассеянные и бесполезные, потому что тысячелетиями машина в подземелье Мёртвых Земель высасывала влагу отовсюду, включая небо.

Теперь машина больше не работала, резервуар опустел, и вода, возвращённая миру, уже поднималась с поверхности, испарялась, формировала облака далеко на северо‑западе, и оттуда ветер гнал эти облака на юго‑восток, я лишь немного ускорил процесс, сконцентрировал рассеянную влагу в одной точке, прямо над башней, и заставил молекулы сбиться в кучу, уплотниться, набрать массу.

Облако собралось за тридцать секунд. Оно возникло из ничего, прямо над площадью, из ясного неба, сгустившись сначала в лёгкую дымку, потом в серую кляксу, потом в тяжёлую грозовую тучу, набухшую влагой и чернеющую с каждой секундой.

Закрутился ветер, притянутый перепадом давления, и края тучи запульсировали лиловыми сполохами, а в глубине её загрохотало, протяжно и басовито. Гром этот прокатился над площадью, над крышами, над стенами, и добрался до самых дальних переулков столицы, куда никогда не заглядывало ни одно грозовое облако, потому что гроз над Москвой не было так давно, что само слово «гроза» в разговорном языке Пустоши превратилось в архаизм, понятный только летописцам.

Толпа внизу замерла на секунду, а потом побежала. Люди хлынули с площади в переулки, в подворотни, под навесы и козырьки, толкаясь, крича, падая и поднимаясь, потому что чёрная туча над головой в мире, где тысячелетиями не было дождя – это не погодное явление, а предвестие конца света.

Каждый, кто вырос в Пустоши, знал истории о гневе богов, о карательных ударах с неба, а ещё о городах, стёртых лучом, который падал сверху. Стражники побросали позиции и побежали вместе с толпой, и через несколько секунд площадь опустела наполовину, а те, кто остался, метались, не зная, куда деться, и прижимались к стенам зданий, закрывая головы руками.

Ещё минуту спустя облака наконец сгустились достаточно плотно – и с неба хлынула вода.

Не лёгкая морось и не робкий дождик, а настоящий ливень, плотный, тёплый, обрушившийся на площадь сплошной стеной. Капли ударили по светлому камню мостовой, по крышам, по навесам, по головам и плечам бегущих людей, и в первую секунду ничего не изменилось, толпа продолжала метаться, крики не утихли. А потом один человек остановился.

Старик – судя по согбенной спине и узловатым рукам – сухопарый и невысокий, в выцветшей песочной накидке. Он бежал к ближайшей арке, но ливень накрыл его, промочив насквозь за мгновение, и старик остановился прямо посреди площади и поднял голову. Дождь бил ему в лицо, заливал глаза, стекал по морщинам, а он стоял, запрокинув голову, с открытым ртом, и по щекам его текло, и невозможно было разобрать, что это: дождевая вода или слёзы.

За стариком остановилась молодая женщина с ребёнком на руках. Она прижимала малыша к груди и озиралась, а ребёнок, который, вероятно, за всю свою короткую жизнь ни разу не видел воды, падающей с неба, потянулся ладошкой вверх и захныкал, а потом засмеялся, когда капля шлёпнулась ему на нос.

Люди замирали один за другим, по всей площади, прерывая бег, переставая кричать – и поворачивались лицами к небу, подставляя ладони под ливень. Стражник, минуту назад драпавший к подворотне, застыл у стены и медленно вытянул руку из‑под козырька. Капли застучали по латной перчатке, и стражник уставился на собственную ладонь с выражением, которое бывает у людей, когда они видят нечто, во что отказываются верить, но вынуждены, потому что оно мокрое и холодное и стекает по пальцам.

Площадь, ещё минуту назад охваченная паникой, затихла. Тысячи людей стояли под дождём и молчали. Смотрели в небо, и вода лилась на них щедро и бесконечно, и мостовая потемнела, и в щелях между камнями побежали ручейки, первые ручейки в столице Империи за столетия.

Я стоял на балконе Башни Двенадцати Светил, мокрый насквозь, с разбитым носом и акулой в кармане, и смотрел на площадь, заполненную людьми, большинство из которых впервые в жизни стояли под дождём. Кристалл Воды за пазухой пульсировал в такт каплям, печать тлела ровным теплом, и из кармана раздалось возмущённое «кули!», потому что акула промокла и была этим обстоятельством крайне недовольна.

– Терпи, – прошептал я, вытирая с лица дождевую воду, которой на этом балконе, в этом городе, в этом мире не было тысячелетиями. – Терпи, малышка. Привыкай. Теперь так будет часто.

Рагнар вышел на балкон и молча встал рядом. Капитан не произнёс ни слова, просто стоял и смотрел вниз, на площадь, на людей, на дождь, и железная рука лежала на перилах, а по живой щеке текла вода, и я снова не стал определять, дождевая или нет.

Александр Сергеевич Ветров. Бывший менеджер среднего звена, нынешний маг Воды, убийца Совета Двенадцати и, похоже, по совместительству метеоролог. Только что вызвал грозу над столицей Империи, которой больше некому отдавать приказы. Список дел сократился, но от этого не стал проще, потому что уничтожить старый мир оказалось легче, чем построить новый, и это правило одинаково работает в корпоративном управлении и в государственном перевороте.

Впрочем, о строительстве нового мира можно подумать завтра. А сегодня идёт дождь, и этого достаточно.

Глава 31

Три месяца прошли с того дня на балконе, девяносто два дня, если считать точно, а я считал, потому что в прошлой жизни привычка вести учёт рабочего времени въелась в мозг глубже любой корпоративной этики. Избавиться от неё не помогли ни магия, ни смена мира.

Девяносто два дня с того момента, когда я стоял на балконе Башни Двенадцати Светил и смотрел, как первый за тысячелетия дождь падает на площадь имперской столицы, а люди внизу задирали головы, подставляя ладони каплям, не понимая, что это, откуда и зачем.

За девяносто два дня мир изменился. Не до неузнаваемости, потому что тысячелетия засухи не стираются за три месяца, но перемены были видны невооружённым глазом, и чем дальше на север от бывших Мёртвых Земель, тем заметнее.

Настоящих полноводных рек, с берегами и течением, континент пока не дождался, и до них оставались месяцы, а может годы. Зато появились ручьи. Тонкие упрямые ниточки воды, пробивавшиеся из‑под земли в тех местах, где тысячелетия назад текли реки.

И пробивались они не случайно, а точно по линиям древних русел, потому что машина в подземном комплексе, даже остановленная и лишённая оператора, возвращала воду по тем путям, которыми вода когда‑то уходила. Система работала в обратном направлении, медленно и методично, и песок вдоль невидимых подземных каналов темнел полосами, пропитываясь влагой. Полосы эти, если смотреть сверху, складывались в карту, которую не рисовал ни один картограф. Карту мира, каким он был до того, как двенадцать стариков нажали кнопку «забрать».

На севере, там, где Мёртвые Земли переходили в предгорья, появилась первая трава. Не буйная зелёная поросль, пока всего лишь жалкие бледные пучки, торчащие из потемневшего песка, но кочевники, увидевшие их, падали на колени и плакали, потому что ни один из ныне живущих за всю жизнь не видел травы, растущей из земли, а не торчащей из горшка в чьём‑нибудь кабинете.

Караваны с водой, служившей основой торговли и самым ходовым товаром Пустыни, стремительно теряли рентабельность. Контрабандисты, десятилетиями наживавшиеся на дефиците влаги, уже переквалифицировались: кто в речных перевозчиков, сооружая лёгкие плоты и ожидая, когда ручьи наберут глубину и ширину, кто в строителей, потому что города, веками экономившие каждый кирпич, вдруг обнаружили, что можно месить глину, не разбавляя её слезами.

Империя, лишённая руководства, не рухнула, но осела, и трещины расползлись по всей конструкции. Города, которые держались на страхе перед Советом Двенадцати, обнаружили, что бояться больше некого, и каждый решал для себя, что делать с внезапной свободой.

Одни объявили независимость, другие сбились в союзы. Немало городов продолжали по инерции выполнять имперские приказы, которые никто не отдавал. Бюрократическая машина работала на холостом ходу, чиновники штамповали указы за подписью Императора, чьё мумифицированное тело всё ещё лежало в зале Совета, скалясь белоснежными зубами в треснувшее стекло, и никто пока не набрался смелости вскрыть зал и обнаружить, что произошло внутри.

Порт‑Каракум, вопреки всему, выжил. И город в каньоне, который имперцы пытались сжечь дотла в ту ночь, когда погибла Марта, защищая свою крепость до последнего вздоха, поднялся из руин быстрее, чем я мог даже надеяться.

Каньон притягивал влагу, ручей на дне ущелья, который и прежде кормил и поил город, набрал силу и разлился вдвое шире. Порт‑Каракум, получивший воду в избытке впервые за всю свою историю, рос и отстраивался с жадностью, которую может оценить только тот, кому довелось пережить пожарище, а затем увидеть возможность возродить родной дом на пепелище.

Рагнар остался там, и капитан «Безжалостного», пират и изгнанник, которого империя приговорила к повешению, занял место Марты в Совете Капитанов, потому что место это не могло пустовать, а Рагнар, сам того не желая, оказался единственным кандидатом, которого уважали и пираты, и торговцы, а кочевники, обычно не признающие чужаков, приняли его без споров.

Совет единогласно выбрал его канцлером Союза Свободных Городов – нового объединения, в которое вошли Порт‑Каракум, три бывших имперских форпоста на юге и полдюжины кочевых племён, решивших, что осёдлая жизнь рядом с водой выглядит привлекательнее вечного скитания по песку. Других кандидатов не рассматривали. В мире, где вчерашние враги учатся сидеть за одним столом, человек, которому доверяют все стороны, ценится дороже золота и кристаллов.

Старый пират принял должность молча, без речей и без торжественных церемоний. Просто сел в кресло Марты, положил железную руку на стол и произнёс одну фразу, которую мне потом пересказали трое разных людей в трёх разных интерпретациях, но суть сводилась к следующему: «Она хотела, чтобы этот город стоял. Он будет стоять».

Так кресло Марты стало креслом Рагнара, и я знал, что старый капитан будет сидеть в нём столь же крепко, как стоял у штурвала, потому что Рагнар из породы людей, которые врастают в место и становятся его частью.

Когда‑то давно, в офисной жизни у нас был финансовый директор, который двадцать три года просидел за одним столом, и стол под ним прогнулся на полтора сантиметра, и никто не мог себе представить этот кабинет без этого человека, а этого человека без этого кабинета. Рагнар и Порт‑Каракум срослись примерно так же, только вместо офисного стола был каньон, а вместо финансовых отчётов – выживание целого региона.

Эмир открыл торговую гильдию в Порт‑Каракуме, и отсутствие одной кисти нисколько не мешало ему считать деньги, заключать контракты и обаять каждого купца, проходящего через каньон. Авантюрист вдруг обнаружил, что легальная торговля приносит не меньше денег, чем нелегальная, зато не требует спать вполглаза и держать ифритский клинок под подушкой. Впрочем, клинок под подушкой он всё равно держал, потому что привычки наёмника не вытравишь бухгалтерией.

Когда я виделся с ним в последний раз, Эмир восседал за конторкой, заваленной накладными, и орудовал счётами единственной рукой с ловкостью, которой позавидовал бы любой банковский клерк, а ифритский клинок стоял у стены, прислонённый к бочке с вином, и источал знакомое жаркое марево, от которого накладные по краям слегка подрумянились.

А вот Сульфур правил. По‑настоящему, и это обстоятельство до сих пор вызывает у меня лёгкое головокружение. Лучник с манией величия наконец‑то получил в своё распоряжение реальную территорию.

Территория эта представляла собой крошечную деревню из десяти домов на краю бывшей Пустоши, которую Сульфур нарёк Сульфурградом и провозгласил столицей будущей империи. Жители, полсотни человек, терпели его, потому что Сульфур действительно защищал деревню от всего, что могло ей угрожать: от бандитов и песчаных тварей.

Бродячие демоны, которых развал империи выпустил из‑под контроля, тоже обходили Сульфурград стороной. А ещё лучник рассказывал истории. По вечерам жители собирались у костра, и Сульфур вещал о подвигах Великого Сульфура, и подвиги эти, при всём чудовищном преувеличении, содержали достаточно правды, чтобы слушатели открывали рты и просили продолжения.

Десять домов в песке, костёр, да босоногий лучник, который наконец‑то обрёл аудиторию, готовую его слушать. И кажется, впервые в жизни был по‑настоящему счастлив, хотя признать это вслух Сульфур не согласился бы даже под пыткой.

Зато Александр Сергеевич Ветров, бывший менеджер среднего звена, нынешний маг Воды с пятью запечатанными сущностями и послужным списком, от которого кадровик любой армии получил бы инфаркт, по‑прежнему находился в розыске.

И вот это обстоятельство заслуживает отдельного пояснения, потому что для человека, вернувшего воду целому континенту, уничтожившего Совет Двенадцати и разогнавшего имперский флот, статус «разыскивается» выглядит, мягко говоря, нелогично.

Дело в том, что я не захотел власти. Когда мы стояли на балконе Башни и дождь барабанил по крышам Москвы, а площадь внизу была полна людей, ждущих объяснений, я мог спуститься, произнести речь, назвать себя новым правителем и занять кресло в зале, где ещё пахло горелой плотью и оплавленным металлом.

Рагнар именно это и предлагал, причём очень убедительно и с весомой аргументацией. Эмир поддерживал и настаивал. Кашкай утверждал, что духи одобряют единогласно. Сульфур уже начал сочинять тронную речь от своего имени, но был вовремя остановлен подзатыльником.

А я… отказался, потому что в прошлой жизни уже видел, что происходит с людьми, получившими власть, которую не умеют удержать: они становятся заложниками системы, которую сами создали, и рано или поздно система пожирает их.

Я менеджер, а не император, и разница между двумя этими должностями примерно такая же, как между человеком, который ведёт бюджет домашнего хозяйства, и человеком, который управляет государственным долгом. Навыки похожи, только вот масштаб последствий при ошибке отличается на несколько порядков.

Мы ушли из Москвы через сутки, оставив город в руках стихийно сформировавшегося городского совета из старейшин торговых гильдий и бывших чиновников среднего звена. Империя осталась без головы, и десятки мелких голов полезли из щелей, каждая со своим планом и своим пониманием справедливости.

Хаос, безусловно. Но хаос живой и способный к самоорганизации, в отличие от мёртвого порядка, при котором двенадцать бессмертных стариков пили жизнь из целого континента.

Мне же оставались ещё дела поинтереснее. Например, выяснить, как мой прежний мир соотносится, а главное – сообщается со здешним, уже не Пустынным, но всё равно абсолютно иным. Отследить механизм перемещения – не для того, чтобы вернуться, чтобы понять. А может, и на родину смотаться – так, просто на посмотреть? Да ещё выяснить, что там такое случилось с матушкой Кашкая, оставившей ему на память только брелок с маркой «Ниссан» и голоса духов…

И, кстати, надо ещё как‑то организовать свидание Гелиоса с той неприветливой лекаркой Лерой – вот о чём я совсем позабыл. И пусть у меня сложилось о ней довольно двоякое впечатление – но обещал же, значит придётся где‑то эту Леру искать, но где?

А мой собственный розыск объяснялся просто: бывшие имперские чиновники, оставшиеся без хозяев, цеплялись за прежние ориентировки, потому что отменить их было некому, а составлять новые никто не догадался.

В результате ориентировки на Александра Ветрова, демонолога и государственного преступника, по‑прежнему висели на досках объявлений от Москвы до южных предгорий, и местная стража, не разобравшаяся в политической обстановке, время от времени пыталась меня задержать, что превращало любую прогулку по городу в увлекательное мероприятие с элементами лёгкой атлетики.

Сейчас мы с Гелиосом шли по узкой улице торгового городка Серов, который до недавних пор был заштатным перевалочным пунктом для караванов, а теперь, оказавшись на пересечении двух новорождённых ручьёв, раздулся втрое и гудел от торговцев и переселенцев.

Улица была запружена повозками, верблюды ревели, ослики упирались, и воздух пах свежей глиной, навозом и чем‑то неуловимо новым, чему я не сразу подобрал определение, а когда подобрал, остановился на секунду, вдыхая полной грудью. Влажной землёй. Запах этот, немыслимый ещё полгода назад в любом городе Пустоши, стал частью фона, нормой, обыденностью, к которой люди привыкали с поразительной скоростью, потому что человек привыкает к хорошему гораздо быстрее, чем к плохому.

Гелиос шагал рядом, засунув руки за пояс и низко надвинув капюшон, под которым белели коротко стриженные волосы и виднелся знакомый шрам от глаза до рта. Бывший паладин носил дорожный плащ поверх лёгкой кольчуги, меч висел на левом бедре, и вся его фигура излучала ровное недовольство, которое у Гелиоса было чем‑то вроде фонового состояния, не включаемого и не выключаемого, а просто присутствующего, вроде гула кристаллов Ветра в работающем двигателе.

– Вот же ты идиот, Ветров, – обронил паладин, перешагивая через лужу, образовавшуюся посреди немощёной улицы. Фраза прозвучала не с раздражением и не с укором, а с чем‑то напоминающим философскую усталость человека, который смирился с устройством мироздания, но не одобряет его.

– Опять? – я покосился на него. – Ты уже третий раз за сегодня это повторяешь. У тебя что, годовой план по оскорблениям?

– Мог бы сейчас лежать во дворце, – Гелиос кивнул куда‑то в сторону горизонта, подразумевая, по всей видимости, далёкую Москву с её Башней Двенадцати Светил и пустующим троном. – С наложницами, блюдом фруктов и вином. На шёлковых подушках, в тепле и безопасности. А вместо этого шляешься по городам, скрываясь от стражи, которая тебя же и ищет по ориентировкам, которые ты же мог отменить одним росчерком пера, если бы не был упрямым ослом.

– В таком случае я не смог бы наслаждаться твоим нытьём, святоша, – я обогнул повозку, нагруженную мешками с глиной, и нырнул в боковой переулок, потому что на перекрёстке маячил стражник в помятом имперском нагруднике, и рисковать не хотелось. – А твоё нытьё, должен признать, обогащает мою жизнь куда эффективнее любых фруктов.

Гелиос фыркнул, и в этом коротком звуке уместились двенадцать лет паладинской службы, полгода скитаний по Пустоши, битва с Советом Двенадцати и три месяца бродяжничества в компании человека, который мог стать императором, но предпочёл остаться бездомным бродягой.

– Нытьё, – повторил паладин, находя слово неудовлетворительным. – Я не ною. Я констатирую очевидное. Ты изменил мир, Ветров. Вернул воду, уничтожил Совет, развалил империю. Любой на твоём месте использовал бы это, чтобы обеспечить себе спокойную жизнь. А ты бегаешь от стражи в городке, название которого забудешь через неделю.

– Серов, – подсказал я.

– Что?

– Городок называется Серов. И я его не забуду, потому что здесь отличные лепёшки с бараниной на рынке, если нас не арестуют до обеда.

Гелиос посмотрел на меня, и в серых глазах его промелькнуло нечто, что я за месяцы совместных скитаний научился расшифровывать: не раздражение и не злость, а нечто среднее между усталым пониманием и желанием дать мне подзатыльник. Паладин так и не научился выражать тёплые чувства иначе, чем через ворчание, и я его за это не винил, потому что двенадцать лет в Ордене, где проявление эмоций считалось слабостью, оставляют след поглубже любого шрама.

– Лепёшки, – пробормотал Гелиос с интонацией, которая одинаково годилась для констатации и для приговора. – Ты свергнул империю и мечтаешь о лепёшках.

– О лепёшках с бараниной, – уточнил я. – Это принципиально.

Из кармана раздалось тихое «кули», и мокрая акулья морда высунулась наружу, сверкнув глазками‑бусинками. Рыбёшка принюхалась к воздуху, пахнувшему влажной глиной и навозом, и спряталась обратно с видом существа, которое ожидало от жизни большего.

Мы свернули на торговую улицу, где между лавками и палатками толклись покупатели. Воздух гудел от голосов, ослиного рёва и стука молотков за углом. Серов рос, и рос он бестолково, без плана и без архитектора, методом хаотичной застройки, когда каждый строит где хочет и из чего попало.

В прошлой жизни я видел, что происходит с компанией, которая за полгода утраивает штат без перестройки процессов: хаос, дублирование функций и очередь в столовую на сорок минут. Здесь очередь была не в столовую, а к колодцу, хотя колодцы уже не являлись единственным источником воды – скорее, данью привычке, которая умирает медленнее, чем жажда.

За поворотом открылся рынок, шумный и пёстрый, и я уже высматривал лоток с лепёшками, когда из толпы вынырнула знакомая нескладная фигура в мешковатой одежде, с ожерельем из когтей и монет на шее и со спутанным «Гнездом Духов» на голове, которое за три месяца отросло и напоминало теперь не столько гнездо, сколько небольшой стог сена, пострадавший от урагана.

Увы, появление Кашкая было настолько же внезапным, насколько и предсказуемым так что я даже не удивился. Шаман по необъяснимым причинам оказывался именно там, где его меньше всего ожидали, и именно тогда, когда его присутствие обещало неприятности.

Три месяца назад он ушёл «по велению духов» на юг, обещав вернуться «когда духи велят», и с тех пор о нём не было ни слуху ни духу. Так что если какой‑нибудь безумный летописец вдруг взялся бы записывать нашу историю, получился бы занятный каламбур, причём совершенно случайно.