Текст книги "Император песчаных карьеров. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Антон Панарин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 49 (всего у книги 51 страниц)

Левиафан, оставшийся на левом фланге, навис над двумя подбитыми, сцепившимися бортами крейсерами, и добивал их, методично ломая корпуса водяными щупальцами; янтарные глаза его горели ровным безразличным светом, и от этого становилось особенно жутко.

– На борт!!! – повторно проорал Эмир, свешиваясь с борта технического шлюпа и размахивая рукой. – Живо, пока они не очухались!

К голосу авантюриста, а заодно и к гласу разума – стоило прислушаться. Я забрался на шлюп последним; Кашкай подал мне руку, вцепившись в мой рукав с силой, которую трудно было заподозрить в тощем шамане с размокшим «Гнездом Духов» на голове.

Палуба шлюпа раскачивалась под ногами, три кристалла Ветра на днище гудели натужно, и вся конструкция внушала примерно столько же доверия, сколько резиновая лодка в открытом океане. Но мне не нужна была палуба для опоры, мне нужна была высота для обзора.

Я встал на борт, одной ногой упёршись в поручень, другой в бочку, привязанную к мачте, и закрыл глаза…

Глава 29

Кристалл Воды пульсировал за пазухой, печать горела на предплечье, и Левиафан, запечатанный ей, гудел низкой вибрацией, отдавая мне свою силу без сопротивления, потому что древний элементал впервые после многих сотен лет оказался в мире, где воды было вдоволь, и ненависть его к людям уступила место чему‑то новому, чему у Левиафана, вероятно, не было названия.

Я почувствовал воду. Всю воду. Не конкретную лужу под ногами, не содержимое фляги и не потоки, бившие из трещин в скалах, а всю воду континента, от края до края, от северных побережий до южных отрогов; и ощущение это было настолько всепоглощающим, что разум не справился бы с ним без кристалла и без пяти запечатанных сущностей, подпирающих сознание.

Реки, которых ещё не существовало, но которые уже зарождались в тёмных подземных каналах, куда хлынула вода из опустошённого резервуара. Ручьи, пробивавшиеся сквозь скальные породы к поверхности. Влага в грозовых облаках, ползущих с северо‑запада. Конденсат на стенах разрушенного белого комплекса.

Дождевые капли, висевшие в воздухе между небом и землёй. Пар в котлах крейсеров, вращавший турбины и подававший энергию на орудия. И кровь. Кровь в людях на палубах оставшихся имперских кораблей: горячая, солёная, послушная тому же закону, которому подчиняется любая жидкость в этом мире.

В прошлой жизни я однажды получил доступ к корневому каталогу корпоративной базы данных, когда системный администратор забыл закрыть сессию и ушёл на обед. Двадцать минут я смотрел на списки таблиц, чувствуя себя человеком, которому вручили ключи от хранилища, о размерах которого он даже не подозревал. Тогда я закрыл сессию и вернулся к своим электронным таблицам, потому что корневой доступ в руках менеджера среднего звена мало чем отличается от ядерного чемоданчика в руках ребёнка.

Сейчас ядерный чемоданчик лежал у меня за пазухой, кнопка пуска горела пятью лучами на предплечье, а имперский флот висел в воздухе, всего в километре от нас, готовя следующий отчаянный залп.

Я мог остановить их артиллерию. Мог натравить Левиафана. Мог построить ещё один водяной щит. Мог делать всё это до бесконечности, а они продолжали бы стрелять, перегруппировываться и вызывать подкрепление, потому что империя располагает десятками крейсеров; и пока те, что уже пришли, ещё полагают, что рано или поздно их окажется больше, чем я смогу сдерживать.

Но кровь в венах каждого солдата на каждой палубе подчиняется закону воды, и для того, чтобы закончить бой, не нужна ни артиллерия, ни щиты. Достаточно одного мага Воды, который чувствует каждую каплю жидкости в радиусе нескольких километров и способен ею управлять.

Я сжал кулаки и отдал команду. Не голосом, не жестом – волей, чистым и безмолвным приказом, который прошёл через кристалл, через печать, через связь с Левиафаном и ушёл в мир, невидимый и неслышимый, как радиосигнал, только адресованный не приёмникам, а молекулам.

На всех оставшихся крейсерах одновременно произошло одно и то же: кровь в телах имперских солдат дрогнула, вскипела изнутри и мгновенно расширилась.

Людей на палубах разорвало.

Не взрывом, не ударной волной и не пламенем, а их собственной кровью, которая перестала подчиняться законам анатомии и подчинилась закону мага Воды. Красные облака взвились над палубами, алый туман повис в понизанном дождём воздухе, и в течение трёх секунд на кораблях не осталось ни одного живого человека. Орудия замолчали, потому что стрелять стало некому. Штурвалы остались без рулевых. Командные мостики опустели.

Три крейсера, оставшихся без экипажей, повисли в сером небе мёртвыми громадами. Кристаллы Ветра на днищах продолжали гудеть на автоматике, удерживая корпуса в воздухе, но корабли без людей не стреляют и не маневрируют. Они просто висели, покачиваясь на ветру, и дождь барабанил по пустым палубам, смывая красное.

Бой закончился. Десять имперских крейсеров против бывшего менеджера среднего звена – и менеджер победил с разгромным счётом, хотя слово «победа» здесь звучит примерно так же неуместно, как слово «оптимизация» на похоронах.

Я открыл глаза и опустил руки. Кристалл за пазухой потух, отдав столько энергии, что стал на ощупь ледяным. Печать больше не жгла, только ныла глухой тянущей болью, и пять чёрных лучей тлели на коже слабым затухающим жаром. Голова кружилась, в ушах стоял звон, перед глазами плыли цветные пятна.

На палубе шлюпа было тихо. Но это была не тишина, наступающая после грохота, а какая‑то другая, глубокая и осязаемая, когда люди молчат не потому, что нечего сказать, а потому что слова, подходящие для увиденного, ещё не придуманы.

Эмир стоял у штурвала и смотрел на красный туман, оседающий на пустые палубы крейсеров. Кашкай сидел на мокрых досках, обхватив колени, и раскачивался, шевеля губами в беззвучном разговоре с духами, которые, судя по выражению лица шамана, тоже пребывали в лёгком шоке. Сульфур сидел на бочке и молчал, и молчание лучника в очередной раз поразило меня сильнее любого шума, потому что Сульфур, молчащий дольше десяти секунд, нарушал какие‑то фундаментальные законы мироздания.

Гелиос подошёл ко мне. Медленно, тяжело, ступая по мокрой палубе осторожными шагами. Паладин вложил меч в ножны, не глядя, движением настолько отработанным, что руки делали это сами, и остановился в двух шагах. Шрам на его лице стал как‑то даже меньше заметен, чем обычно, зато мокрые белые волосы прилипли ко лбу, и серые глаза смотрели с абсолютно новым, незнакомым мне прежде выражением. Ни паладинского высокомерия, ни раздражения, с которым Гелиос обычно реагировал на проявления демонической силы.

– Раньше я бы назвал тебя демоном, – произнёс паладин тихо, и хриплый голос его утонул в шуме дождя, но я расслышал каждое слово, потому что Гелиос стоял близко и смотрел мне в глаза. – Но то, что я увидел сегодня, Ветров… Ты вернул воду целому миру. Уничтожил Совет Двенадцати. Остановил десять крейсеров в одиночку. Такое могущество сродни божественному.

Он помолчал и добавил ещё тише:

– Я двенадцать лет верил в ложных богов. Если настоящие и существуют, то они, наверное, выглядят примерно вот так: мокрые, с разбитым носом и с акулой в кармане.

Из кармана раздалось возмущённое «кули!», и мокрая акулья морда высунулась наружу, сверкнув глазками‑бусинками. Рыбёшка, очевидно, приняла упоминание на свой счёт и поспешила продемонстрировать полную боевую готовность.

– Ой, отвали, – я поморщился и махнул рукой, чувствуя, что если не остановлю паладина прямо сейчас, то через десять минут он начнёт цитировать священные тексты в мою честь, а через неделю организует молельный кружок. – Не надо подлизываться… святоша. И не вздумай создавать культ в мою честь, я этого не оценю. Мне хватает одного последователя с манией величия, – я кивнул в сторону Сульфура, – второго мироздание не выдержит.

– Великий Сульфур не последователь! – мгновенно ожил лучник, и голос его обрёл привычную громогласную мощь. – Великий Сульфур является вдохновителем и наставником! Без мудрого руководства Сульфура этот маг Воды до сих пор мочил бы штаны при виде обычной лужи!

– Нарекай уже что‑нибудь, пока рот открыт, – буркнул Кашкай, ненадолго отвлекаясь от вдумчивой беседы с духами.

Гелиос фыркнул, и в этом коротком раздражённом звуке было больше нормальности, чем во всём, что произошло за последний час. Паладин отвернулся, скрестил руки на груди и уставился на пустые крейсеры, медленно дрейфующие в сером небе, и на дождь, смывающий кровь с их палуб.

Дождь не прекращался. Он усиливался с каждой минутой, капли барабанили по палубе шлюпа, по бортам мёртвых крейсеров, по мокрому песку Мёртвых Земель, которые уже не были ни мёртвыми, ни землями, а превращались в нечто другое, ещё не имеющее названия.

Где‑то на горизонте, за грозовыми тучами, угадывались первые проблески чистого неба, и сквозь разрыв в облаках пробивался одинокий солнечный луч, падавший на мокрую равнину и зажигавший на её поверхности тысячи крошечных радуг, рассыпанных по лужам.

Александр Сергеевич Ветров. Бывший менеджер среднего звена, нынешний маг Воды с пятью запечатанными сущностями и послужным списком, от которого кадровик любой армии мира получил бы инфаркт. Только что в одиночку уничтожил имперскую эскадру и, кажется, лишил Империю руководства, половины флота и смысла существования. Список дел сократился на несколько пунктов, но оставшиеся по‑прежнему тянут каждый на отдельную невыполнимую миссию.

Впрочем, арифметику можно отложить на потом. Потому что прямо сейчас на Мёртвые Земли идёт дождь, и мир, тысячелетиями умиравший от жажды, пьёт его жадно и не может напиться, а это зрелище стоит любого послужного списка.

Флагман висел в сером небе мёртвой громадиной, и дождь барабанил по пустым палубам, смывая то, что ещё час назад было экипажем. Перебраться на него с Эмирова шлюпа оказалось проще, чем я ожидал, потому что кристаллы Ветра на днище крейсера работали на автоматике и держали корабль на одной высоте, а десантный люк на правом борту остался открытым, и верёвки свисали с планшира, предусмотрительно закреплённые экипажем, который уже никогда ими не воспользуется.

Гелиос поднялся первым, молча, сосредоточенно, словно всё ещё опасаясь встретить кого‑то из недобитых врагов. Кашкай вскарабкался следом и при этом бормотал что‑то о духах, которые категорически не одобряют высоту и мокрые верёвки, но лезут за ним из солидарности.

Сульфур взобрался на борт с проворством, которое опровергало все законы физики, применимые к человеку с перевязанными рёбрами и босыми ногами.

– Великий Сульфур нарекает этот крейсер личным флагманом императора Сульфура! – объявил он, едва ступив на палубу. – Отныне и навеки!

– Это уже третий корабль, наречённый личным флагманом за последний месяц, – буркнул Гелиос, оглядывая палубу. – Долго они у тебя не живут.

Эмир пришвартовал свой потрёпанный шлюп к крейсеру на длинном тросе, потому что бросать единственное средство передвижения, которое привезло его сюда, было бы расточительством, а Эмир из Стамбула расточительности не терпел ни в чём, кроме собственной безрассудной отваги.

Палуба флагмана была мокрой и скользкой от дождя, но на ней не осталось ничего, что напоминало бы о людях, кроме оружия и снаряжения, которое валялось там, где его выронили мёртвые руки. Мечи, арбалеты, подзорные трубы, фляги с водой. Дождь методично смывал последние следы, и через час здесь не останется ничего, кроме чистых досок, омытых первым за тысячелетия ливнем.

Я старался не думать о том, что именно сделал с экипажами этих крейсеров, потому что если начну думать прямо сейчас, то остановлюсь и не смогу двигаться дальше, а двигаться было необходимо

В прошлой жизни, когда приходилось подписывать приказ о массовом увольнении перед реструктуризацией, я тоже старался не думать о лицах людей из списка, а сосредоточиться на цифрах и процентах. Здесь масштаб был другой, и цифры не утешали, но принцип работал: сначала действуй, потом рефлексируй.

Гелиос освоился на командном мостике за десять минут, потому что имперские крейсеры класса «Карающий» были построены по единому проекту, а паладин за свою карьеру в ордене успел повидать их достаточно, чтобы ориентироваться в рубке с закрытыми глазами. Штурвал, рычаги тяги, панель управления кристаллами Ветра, компас, набор карт в ящике под столом штурмана.

– Что, салага, не так уж и страшна на борту качка, если ты у руля?

Голос старого капитана раздался как гром среди ясного неба. Под прикрытием дождя Рагнар, благодаря годам пиратского стажа, умудрился подвести свой крейсер (то есть бывший крейсер Константина, на котором мы прибыли к границе песчаной бури) почти вплотную к нам совершенно бесшумно.

Подскочил от неожиданности не только Гелиос, но и все остальные на нашей палубе. Даже я, хотя оправился от потрясения быстрее прочих и улыбнулся: удачная шутка, очень даже в духе Рагнара Железной Руки.

– А ты, старик, как я погляжу, давно заметил, что на палубе куда удобнее, если есть за что держаться – вот и хватаешься за штурвал при каждом удобном случае, – стряхнув первое потрясение, в тон ему отозвался Гелиос.

– А как ты думаешь, почему я выбрал быть капитаном? – лукаво подмигнул Рагнар, и его корабль пристроился слева от нашего.

Гелиос не ответил. Просто положил руку на деревянную рукоять, потянул рычаг тяги, и шесть кристаллов Ветра под днищем загудели ровно и мощно, разгоняя крейсер.

– Курс на Москву, – объявил Гелиос и добавил тише, ни к кому конкретно не обращаясь: – Пора нанести визит тем, кто правил этой империей. Или тому, что от них осталось.

Гелиос стоял у руля и смотрел вперёд, не оглядываясь на удаляющиеся Мёртвые Земли, по которым шёл дождь и из которых били источники, и лицо паладина было непроницаемым, закрытым для чтения. Паладинский клинок висел на поясе, и Гелиос время от времени касался рукояти кончиками пальцев, то ли проверяя, на месте ли оружие, то ли ища в нём знакомую опору, которая нужна солдату в мире, где все прежние опоры рухнули.

Мёртвые Земли остались за кормой, и серая равнина, которая на глазах переставала быть серой, медленно уплыла за горизонт, а впереди потянулась Пустыня, знакомая, бескрайняя, с барханами и выжженным воздухом. Только воздух уже не был выжженным.

Влажность поднималась с каждым часом, по небу с северо‑запада тяжёлой серо‑лиловой грядой ползли облака, которых здесь не видели столетиями. Кашкай, свесившись через борт, принюхивался к ветру и бормотал, что духи чувствуют перемену, большую перемену, которая дойдёт до каждого уголка континента в ближайшие дни.

Полёт до Москвы занял остаток дня и всю ночь. Крейсер шёл на полной тяге, шесть военных кристаллов Ветра несли громадину по небу со скоростью, недоступной ни одному торговому судну, и Пустыня под нами менялась по мере продвижения на запад.

Барханы уступали место каменистым плато, потом появились первые каньоны, потом далеко внизу мелькнул город, маленький и пыльный, облепленный палатками. От него потянулись караванные тропы к другим таким же городкам, разбросанным по огромному пространству обитаемого континента.

Эмир устроился на корме со своим ифритским клинком и точил его культёй левой руки, подложив под лезвие кусок промасленной кожи, найденной в офицерском рундуке. Авантюрист напевал что‑то на языке, которого я не знал, и по лицу его нельзя было определить, о чём он думает. Впрочем, у Эмира задумчивое выражение лица и его обычная безрассудная гримаса отличались примерно так же, как два одинаковых ореха в мешке.

Я провёл ночь на мостике, полулёжа в капитанском кресле, потому что заснуть не получалось, а идти в офицерские каюты, где на койках ещё лежали чужие вещи и пахло чужой жизнью, увы, уже оборвавшейся – не хотелось. Гелиосу кресло было без надобности, он неотрывно стоял за штурвалом и вглядывался вперёд и вдаль сосредоточенно и пристально, как при выполнении важного боевого задания.

Кристалл Воды за пазухой пульсировал мерно и тепло, печать на предплечье тихо тлела пятью чёрными лучами, напоминая, что внутри неё заперты пять сущностей, каждая из которых в своё время едва не убила меня, а теперь подпитывает мою магию и подчиняется воле бывшего менеджера среднего звена, который полгода назад не умел колдовать вовсе.

Москву мы увидели на рассвете.

Столица Империи раскинулась на равнине, окружённая двойным кольцом стен. В утреннем свете выглядела она внушительно, громоздко и чуть тоскливо, потому что вся была выдержана в знакомых песочных тонах, от городских стен до крыш домов, от мощённых улиц до шпилей башен, которые торчали из плотной городской застройки в дюжине мест.

Красная башня магов Огня, синяя башня Хранителей Воды, белая башня Ордена Паладинов и ещё несколько, которые я не успел рассмотреть, потому что взгляд сам собой потянулся к центру, где над всем городом возвышалась Башня Двенадцати Светил.

Она была выше остальных и массивнее, с широким основанием и сужающимся кверху силуэтом. На вершине её, под куполом из полупрозрачного камня, располагался зал, в котором двенадцать обугленных тел сидели в массивных креслах или лежали у их подножий, а мертвец с императорской печаткой скалился в треснувшее стекло.

Впрочем, снизу ничего этого видно не было, и город жил обычной утренней жизнью: по улицам двигались повозки, на рынках раскладывали товар, караваны тянулись к городским воротам, и стража на стенах несла утреннюю вахту с обычной расслабленной ленцой, которая свойственна людям, привыкшим к рутине.

Москва не знала, что её правители мертвы. Империя не представляла, что её руководство обуглилось в креслах и покрылось пеплом. Мир не ведал, что водяная машина, тысячелетиями высасывающая жизнь из континента, перестала работать и вода возвращается. Информация ещё не дошла, потому что импульс прошёл ночью, а курьерские службы империи работают медленнее, чем кристаллические резонаторы.

В прошлой жизни, когда генеральный директор нашей компании попал в аварию и две недели провёл в реанимации, офис продолжал работать в штатном режиме, потому что инерция бюрократической машины способна поддерживать видимость порядка ещё долго после того, как рука, крутившая руль, безжизненно обмякла.

Стража на стенах заметила нас первой. Имперский флагман, идущий к столице на полной тяге в утренние часы – без сигнальных флагов, без предварительного оповещения, без эскорта, это не рядовое событие, а повод для тревоги, потому что флагман не летает просто так. А если летает, то об этом извещают заранее, по всем инстанциям и каналам связи, с прошнурованным реестром бумаг, заверенных печатями и подписями.

В офисном мире незапланированный визит налоговой инспекции вызывал в конторе примерно такой же эффект, какой наше появление произвело на городскую стражу: суета, крики, беготня и отчаянные попытки выяснить, что происходит, прежде чем принимать решения.

На стенах забегали, сигнальные рожки взвыли протяжными нотами, передавая тревогу от башни к башне по всему периметру. Баллисты на угловых бастионах развернулись стволами в нашу сторону, и я увидел, как расчёты торопливо заряжают орудия, путаясь в рычагах и друг в друге, потому что навык стрельбы по воздушным целям у гарнизона мирной столицы был, судя по всему, чисто теоретическим.

– Нервничают, – заметил Эмир, наблюдая за суматохой на стенах с палубы. – Ещё немного – и начнут палить. Стоит ли нам объяснить, что мы прибыли с мирными намерениями?

– Мирные намерения на имперском флагмане без флагов выглядят неубедительно, – признал я. – Но стрелять по собственному флагману они не станут. Только не без приказа сверху, а сверху приказа не последует. По техническим причинам.

Рагнар, сменил Гелиоса у руля буквально за час до рассвета, когда у паладина начали попросту закрываться глаза от усталости. Теперь крейсер Константина был надёжно запаркован в убежище из скал на дальних подступах к столице, а старый капитан перебрался наконец на наше судно. Приветственные объятья и обмен впечатлениями не затянулись, нам надо было спешить. А старый капитан, казалось, не только не уставал, но черпал силы в управлении мощным воздушным судном.

Рагнар вёл корабль прямо, не снижая хода и не меняя курса. Капитан стоял у штурвала с каменным лицом, и железные пальцы сжимали рукоять, а живая рука лежала на рычаге тяги, и во всей его позе читалось спокойствие, за которым я различал что‑то ещё.

Рагнар Железная Рука, пират и изгнанник, которого империя приговорила к повешению на площади Воронежа, вёл имперский флагман к имперской столице, и если бы кто‑нибудь рассказал ему об этом год назад, капитан рассмеялся бы в лицо рассказчику и предложил бы тому бросить пить.

Мы прошли над стенами на высоте, с которой баллисты уже не доставали, и город раскрылся внизу: кривые улицы, площади, базары, караван‑сараи и казармы, плотная каша каменных домов и деревянных пристроек, и люди, задиравшие головы и показывавшие пальцами на тёмную громадину, плывущую у них над крышами.

Внизу нарастал гомон, и я видел, как толпы стекаются к главным улицам, потому что имперский флагман над столицей это зрелище, которое случается не чаще, чем солнечное затмение, и пропустить его не хочет никто.

Башня Двенадцати Светил приближалась, и я различал теперь детали: широкое основание, уходящее в толщу городской застройки, ярусы, опоясанные галереями и балконами, и купол на вершине, сквозь который в ясные дни просачивался солнечный свет.

Вокруг башни лежала обширная площадь, вымощенная светлым камнем, и по её периметру стояли здания имперской администрации: архивы, канцелярии, резиденции, весь бюрократический аппарат, который обслуживал власть Двенадцати и обеспечивал бесперебойную работу империи.

Площадь была полна народу, и народ этот задирал головы, наблюдая за снижающимся крейсером, я же рассматривал лица: испуганные, изумлённые, растерянные, и ни одного равнодушного, потому что равнодушие кончается, когда имперский флагман садится тебе на голову.

Рагнар подвёл крейсер к верхнему ярусу башни, где располагалась причальная площадка для крупных кораблей, швартовка заняла всего несколько минут, в течение которых капитан ругался сквозь зубы на незнакомую конфигурацию причальных крюков и отсутствие палубной команды, которая обычно принимает корабли. Крюки лязгнули, тросы натянулись, и крейсер замер, покачиваясь, у борта башни, нависая над площадью и над городом.

– Добро пожаловать в столицу, – выдохнул я, и никто не засмеялся, потому что смеяться было не над чем и некогда.