Текст книги "Император песчаных карьеров. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Антон Панарин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 48 (всего у книги 51 страниц)

– Эй! – Гелиос тряс меня за плечо, и хватка у воина была такой, что на коже наверняка останутся синяки на пару недель. – Очнулся наконец! Тут паршиво! Пол мокрый!

Я сел и посмотрел вниз. Паладин не преувеличивал. Из стыков между белыми плитами пола сочилась вода, не капала и не тянулась тонкими ниточками, а именно сочилась, выступая широкими тёмными пятнами, которые на глазах сливались в лужи. Плиты потемнели, подошвы моих ботинок стояли в воде по щиколотку, и уровень рос с каждой секундой.

С потолка сорвалась крупная капля и шлёпнулась мне на лоб. Потом ещё одна. Я задрал голову: потолок зала, который совсем недавно был сухим, покрылся конденсатом, и тяжёлые капли срывались вниз всё чаще и чаще. По стенам, вдоль руновых символов, которые по‑прежнему горели бирюзовым, ползли ручейки, набирая силу и скорость.

Сфера в центре зала больше не вращалась. Она висела неподвижно, и свечение сменило цвет с бирюзового на ослепительно белый, пульсирующий в ритме, от которого перехватывало дыхание.

– Вода возвращается, – я произнёс это вслух, и собственный голос показался мне чужим на фоне нарастающего грохота. Машина перестала забирать. Сфокусированный импульс, который я направил на Совет Двенадцати, выжег контур обратной связи, и теперь система работает так, как была запрограммирована изначально, до реверса. Не высасывать, а отдавать. Тысячелетиями накопленная воды хлынула обратно, в трубы, в каналы, в толщу земли, в мир, который столько веков изнывал от жажды.

В трубах над головой что‑то загрохотало. Глухой утробный рёв прокатился по всей системе, от тонких трубок до толстенных магистралей в потолке, и стены задрожали так, что посыпалась пыль. Одна из труб в дальнем углу зала лопнула, и оттуда ударил фонтан, мощный и холодный, окативший Сульфура с ног до головы. Лучник взвизгнул и отскочил, поскользнулся на мокром полу, шлёпнулся на задницу и тут же вскочил обратно, отплёвываясь.

– Великий Сульфур протестует! – заорал он, стряхивая воду с лица. – Великого Сульфура не предупредили о водных процедурах!

– Уходим! – рявкнул Гелиос. – Немедленно, пока эта дыра не затоплена по самую крышу!

Вода прибывала с пугающей скоростью. Когда я поднялся на ноги, она доходила до середины голени, и уровень рос на глазах. Из‑под плит лилось, из стен сочилось, с потолка текло ровными потоками, и гул труб превратился в непрерывный рёв.

Паладин одной рукой подхватил меня под локоть, а второй – Кашкая за воротник, и поволок к выходу, потому что ноги мои слушались примерно так же, как офисное кресло на сломанных колёсиках, а шаман всё никак не мог договориться с духами. Несломленный воитель был мокрый насквозь, бледный и злой, шрам на лице побелел от холода, а вода стекала по белым волосам за воротник.

– Шевелись, Ветров! – прорычал он мне в ухо, перекрикивая грохот. – Героически тонуть в подвале я не собираюсь! Не для того я пережил двенадцать лет в Ордене!

Мы бежали по коридору обратно, к пандусу, и с каждым шагом вода поднималась выше. Плиты под ногами стали скользкими, Кашкай дважды грохнулся, пока Сульфур перехватил его за куртку и не потащил за собой. Шаман не сопротивлялся, он бормотал что‑то о духах, которые предупреждали, что вода придёт, и что духи просили передать, что были правы, и пусть все это запомнят.

– Духи предупреждали! – верещал Кашкай, перебирая ногами по колено в потоке. – Духи категорически настаивали на том, чтобы мы захватили лодку!

– У нас нет лодки! – рявкнул Гелиос, не оборачиваясь.

– В том‑то и проблема!

Пандус, по которому мы спускались, превратился в водопад. Вода текла по нему сверху вниз, навстречу нам, и подниматься по мокрому пологому склону с уклоном градусов в двадцать оказалось задачей, для которой в прошлой жизни я бы нанял подрядчика. Ноги разъезжались, пальцы цеплялись за гладкие стены и соскальзывали, но мы карабкались по этому проклятому пандусу, задыхаясь, матерясь и хватая друг друга за одежду, чтобы не съехать обратно.

Только Сульфур, который по необъяснимой причине как правило ухитрялся оказаться впереди, когда дело касалось бегства, уже вылез на верхний уровень и оттуда вопил что‑то ободряющее и совершенно бесполезное.

Гелиос втащил меня на последний метр подъёма одной рукой, с такой силой, что я едва не влетел лбом в стену.

– Благодарность паладину можешь выразить позже! – бросил он, не останавливаясь. – В форме организации свидания с Лерой!

Я не стал отвечать, потому что дыхание кончилось ещё на середине пандуса, а остатки сил уходили на то, чтобы переставлять ноги. Зал, через который мы пробегали на пути к машине, уже стоял в воде по щиколотку, и воды всё прибывало из‑под пола, из стен, отовсюду. Белые стены комплекса, простоявшие тысячелетия в абсолютной сухости, блестели от влаги и покрывались потёками.

Длинный прямой коридор к выходу затопило по колено, и мы бежали, разбрызгивая воду, а поток становился сильнее, напирал сзади и подталкивал вперёд. Кристалл за пазухой пульсировал, отзываясь на каждую молекулу хлынувшей из резервуара воды, и печать на предплечье жгла так, что хотелось содрать рукав и окунуть руку в струящийся под ногами поток, впрочем тогда меня бы уж наверняка снесло течением.

Свет. Дневной, серый, тусклый – обычный свет Мёртвых Земель показался впереди, в проёме выхода, и я никогда в жизни, ни в прошлой, ни в нынешней, не радовался серому цвету так сильно.

Мы вывалились из комплекса мокрые, задыхающиеся и облепленные белёсой пылью, которая размокла и превратилась в липкую пасту. Вода текла из дверного проёма за нашими спинами ровным потоком, растекаясь по серому песку и впитываясь мгновенно, жадно, потому что земля глотала влагу, не останавливаясь, боясь, что отнимут снова.

Я согнулся пополам, упёрся ладонями в колени и попытался отдышаться. Лёгкие горели, в глазах плыли чёрные пятна, сердце колотилось где‑то в районе горла, но мы выбрались. Из подземного зала, из затопленного коридора, из здания, которое на глазах превращалось в фонтан.

Из кармана раздалось возмущённое «кули!», и мокрая акулья морда высунулась наружу, глазки‑бусинки сверкнули укоризненно. Рыбёшка была насквозь промокшая, и это обстоятельство, судя по её виду, оскорбляло пустынную песчаную акулу до глубины акульей души, потому что песчаные акулы воду не любят.

– Извини, – прохрипел я, вытаскивая её из кармана. – Но сейчас ты мне нужна.

Земля под ногами дрогнула с гулким подземным рокотом, который поднялся из глубины и прокатился по равнине, заставив песок подпрыгнуть и осесть. Из трещин в белых стенах комплекса ударили новые потоки, и здание, тысячелетиями стоявшее посреди серой пустыни безупречно чистым и сухим, выглядело теперь так, будто его воткнули в центр водопада.

Нужно было подняться выше и оглядеться.

Пошарив в мокром кармане, я сунул акуле кусок вяленого мяса (теперь скользкий и размякший), которым запасся ещё с крейсера и носил в боковом кармане на всякий случай, потому что жизнь научила двум вещам: акула без еды превращается в проблему, а карман без мяса превращается в повод для акулы превратиться в проблему. Рыбёшка сожрала подачку не поморщившись, облизнулась шершавым язычком и преданно уставилась на меня.

– Давай, малышка, – я подбросил её вверх.

Акула кувыркнулась в воздухе и начала расти. Секунда – с собаку. Две – с верблюда. Три – и над нашими головами нависла десятиметровая громадина с пастью, полной зубов размером с кулак, и из этой пасти раздался рёв, от которого Сульфур присел и закрыл уши ладонями:

– КУЛИ‑КУЛИ‑Ы‑Ы!!!

– Запрыгиваем! – заорал я, не дожидаясь, пока все успеют оглядеться и осознают происходящее, потому что вода из комплекса текла всё сильнее, а земля дрожала всё чаще.

Акула распахнула пасть. Знакомая темнота, знакомый запах рыбьих внутренностей, после затопленного подземелья почти уютный. Мы забрались внутрь, все четверо, акула сомкнула челюсти и рванулась вверх, набирая высоту.

И тут произошло что‑то новое. Видимо акула так впечатлилась происходящим вокруг, что решила поделиться своими впечатлениями с пассажирами. Часть жесткой шкуры вместе с мышцами и рёбрами вдруг посветлела и стала почти прозрачной, открывая обзор, я увидел то, что происходило внизу; и на несколько секунд забыл, как дышать, потому что Мёртвые Земли просыпались прямо у нас на глазах.

Серый песок, мертвенно‑серый, цвета старой золы, который тянулся до горизонта ровной безликой равниной, быстро темнел. Не весь разом, а пятнами, полосами, целыми участками, и я понял, что это не песок меняет цвет, а влага проступает из‑под земли, пропитывая каждую песчинку. Сухой мёртвый грунт жадно впитывал возвращённую воду, и от поверхности поднимался лёгкий белесый пар, клубящийся над песком призрачными столбами.

Из трещин в скалах, окружавших комплекс, били источники. Не тоненькие ручейки, а полноценные водяные столбы, ударявшие вверх на пару метров, разбрасывая брызги и пену, и вода от них растекалась по серому песку, впитывалась и тут же выступала снова, потому что земля не успевала проглатывать то, что лилось из недр.

А на горизонте, на северо‑западе, где серая дымка всегда размывала границу между землёй и небом, происходило нечто, чего Мёртвые Земли не видели сотни, а может и тысячи лет: там клубились, стремительно сгущаясь, тёмные грозовые тучи. Набухшие влагой, они наползали на горизонт тяжёлой лиловой стеной, и в их глубине мигали отсветы молний; далёкий гром докатывался до нас приглушённым раскатом, и это был первый звук извне, который я слышал в Мёртвых Землях за всё время пребывания здесь, потому что до этого дня тишину нарушали только наши голоса.

Акула приземлилась на возвышении, разжала пасть, и мы выкатились на мокрый песок – по‑настоящему мокрый, потому что Мёртвые Земли, которые сутки назад были сухими и безжизненными, пропитались влагой так, что подошвы ботинок оставляли чёткие следы, и в каждом отпечатке тут же собиралась лужица.

Воздух изменился, это чувствовалось это с первого вдоха: тяжёлый сухой воздух, столько дней давивший на грудь и сушивший горло, стал влажным и прохладным, насыщенным запахами, которых тут не было несколько тысячелетий. Пахло мокрой землёй, озоном от далёких молний и чем‑то ещё, свежим и незнакомым, для чего в языке Пустоши, наверное, не существовало слова, потому что никто из живущих никогда не встречал такого аромата.

Гелиос стоял рядом, задрав голову к тучам. Сцепил руки на рукояти меча, вогнанного в песок, смотрел в небо и молчал, а щёки его были мокрыми, и я не мог определить, от брызг это или от чего‑то другого, так что решил не присматриваться.

Кашкай упал на колени. Просто подкосились ноги, и шаман рухнул прямо в мокрую грязь, запрокинул голову к небу и заплакал, открыто и не стесняясь; слёзы текли по его небритым щекам и мешались с каплями, которые начали падать сверху, потому что первые за тысячелетия грозовые облака Мёртвых Земель подошли ближе, и дождь, настоящий дождь, начал накрапывать, редкий и крупный. Каждая капля, ударяясь о влажный песок, оставляла свой уникальный след, и эти следы множились, сливались, покрывая равнину рябой сеткой.

– Духи поют, – прошептал Кашкай, прижимая ладони к вискам. Лицо его было мокрым от слёз и от дождя, и улыбка, расплывшаяся по губам, выглядела одновременно безумной и счастливой. – Впервые за всё время духи поют, Александр, все разом, я слышу их, они ликуют, они рыдают от радости, потому что вода вернулась, и мир снова будет зелёным!

Он вскинул на меня заплаканные глаза, полные такого восторга, что мне на секунду стало неловко, потому что восторг этот был адресован мне, а я был всего лишь бывшим менеджером в мокрой куртке с акулой в кармане.

– Я знал! – выдохнул Кашкай. – Я с первого дня знал! Ты станешь Богом Дождя! Духи говорили, я не верил, а они оказались правы!

Гелиос, стоявший чуть в стороне, мокрый от макушки до ботинок, фыркнул так громко, что в другое время звук перекрыл бы любой разговор.

– Ага, богом, – буркнул паладин, скрещивая руки на груди. – Богом «золотого дождя».

Я молча врезал ему кулаком в плечо. Не сильно, но ощутимо, и Гелиос дёрнулся, потёр ушибленное место и скривился, но промолчал, и в уголке рта мелькнуло нечто, отдалённо похожее на улыбку, которую паладин немедленно задавил усилием воли.

– Смотрите, друзья мои! – Сульфур вскочил на ближайший камень, торчавший из мокрого песка, и воздел руки к небу с торжественностью, от которой даже грозовые тучи, кажется, притормозили. – Узрите же величие момента! Великий император Сульфур даровал жизнь целому континенту! Пусть летописцы запишут этот день золотыми буквами на страницах истории! Сульфур Великодушный! Сульфур Дождеватель! Сульфур Водовозвращатель!

– Нарекатель хренов, – проворчал Гелиос, но голос его был очень тихим, и за ворчанием слышалось то же понимание, что настигало сейчас каждого из нас: мы только что совершили нечто, масштаб чего не укладывался в голове.

Дождь усилился. Капли падали чаще и тяжелее, серый песок под ногами превращался в тёмную липкую грязь, и впервые в жизни грязь под ботинками казалась мне прекраснее любого мраморного пола.

В прошлой жизни я ненавидел дождь. Промокший костюм, испорченная причёска, забрызганные ботинки, опоздание на совещание из‑за пробок на мокром шоссе. Здесь, посреди континента, который тысячелетиями умирал от жажды, дождь был не погодным явлением, а событием библейского масштаба, и я стоял под ним, подставив лицо каплям, ощущая каждую из них на коже, прохладную и настоящую, и кристалл Воды за пазухой пульсировал голубым, а печать на предплечье впервые за долгое время перестала жечь, словно пять лучей тоже радовались воде.

Радость длилась минуты три. Потом Сульфур, всё ещё стоявший на камне, прищурился и вытянул руку к горизонту, туда, откуда наползали тучи, и лицо его разом посерьёзнело.

– Корабли, – голос лучника утратил всякую торжественность. – На северо‑западе. Много.

Глава 28

Мне понадобилось секунд десять, чтобы разглядеть. Далеко, на самой границе видимости, под тяжёлым грозовым небом ползли чёрные точки. Одна, две, пять, десять. Угловатые силуэты с характерными очертаниями: тёмные борта, обшитые металлом, орудийные стволы, торчащие из бойниц, и бортовые огни, различимые даже сквозь пелену дождя.

Десять имперских крейсеров шли плотным строем, и в центре, крупнее и массивнее остальных, двигался флагман.

– Десять, – подтвердил Сульфур, и в голосе не было ни намёка на «нарекания», ни самодовольства. – Боевое построение «Клин». Флагман в центре, шесть крейсеров по бортам, три на прикрытии сзади. Идут прямо на нас.

Гелиос выпрямился и посмотрел на строй. Ладонь на рукояти меча сжалась.

– Нам конец, – голос паладина был ровным, без драмы и без надрыва, просто констатация факта. Он за свою жизнь повидал достаточно боевых построений, чтобы отличить безнадёжную ситуацию от просто скверной. – Десять «Карающих» против четверых пехотинцев без корабля. Даже и не знаю, как из этого выкрутиться.

Гелиос перехватил меч поудобнее и встал рядом с Сульфуром. Лицо паладина было спокойным, сосредоточенным, и выражение читалось однозначно: если придётся умереть, то стоя и с оружием в руках, а не на коленях в мокром песке.

Кашкай поднялся, вытирая лицо; кажется, духи у него в голове, секунду назад ликовавшие, притихли.

Я мысленно перебирал варианты, и вариантов не было. Кристалл Воды за пазухой, дождь, льющий с неба, песчаная акула в кармане – на десять крейсеров, каждый из которых мог разнести нас одним залпом. И пять запечатанных сущностей под чёрной печатью. Почему, кстати, пять? Шу, Левиафан, Ракшас и Страж… откуда же взялся четвёртый луч?

Даже странно, но я лишь сейчас задался этой мыслью. Четвёртый луч прорезался и проступил на коже после гибели Константина. Но что же он запечатал я так и не удосужился поинтересоваться. Мысленно проклиная всё на свете, свою забывчивость в особенности, я потянулся к нему… Луч отозвался странно. Не болезненной, почти незаметной пульсацией. Сконцентрировавшись, я призвал пленённого этим лучом обитателя.

Пахнуло ветром. Полупрозрачная – не дымная, как Шуссува, а словно сотканная из клочков тумана, птица размером с горного орла на моей прежней родине – распахнула почти невидимые крылья и беззвучно заклекотала, запрокинув изящную, но однозначно хищную голову к облакам. Вестник! О таких я читал в легендах в старых рукописях, когда ещё копался в каюте Рагнара – безвестный новичок в этом мире.

Почти легендарное существо, способное лететь быстрее ветра и при этом не быть замеченным, ибо его фактически невозможно обнаружить… И никаких приказов с момента пленения я ему, конечно же, не отдавал. Потому что Вестник предусмотрительно затаился и сидел тихо. Что ж, не удивительно, что корабли Империи настигли теперь нас с такой точностью. Удивительно только, что они не сделали этого раньше.

– Сгинь, нечисть, – только и сумел шикнуть я. И Вестник тут же растворился, послав по Печати лёгкую волну пульсирующего тепла.

В прошлой жизни, когда переговоры заходили в тупик окончательно и бесповоротно, я обычно предлагал перенести встречу на следующую неделю. Здесь следующей недели вполне могло и не быть. Разве что того же Вестника послать к Рагнару за помощью… Впрочем, боюсь, даже с такой скоростной «голубиной почтой» подмога не поспеет.

И тут из‑за скальной гряды, окаймлявшей комплекс с востока, вылетел корабль.

Не крейсер и вообще не военное судно; тяжелый и неповоротливый технический шлюп, один из тех, какими непременно оснащают крейсеры про запас, например, на случай необходимости ремонта корпуса прямо в воздухе. Потрёпанный кораблик с помятыми бортами и залатанным парусом, который трепетал на ветру. Три кристалла Ветра на днище гудели с натужным подвыванием, корпус кренился на правый борт, и общее впечатление было таким, будто кто‑то поднял в воздух старый амбар на воздушных шариках и запустил его против ветра.

Шлюп развернулся над нашими головами, борт мелькнул на расстоянии нескольких метров, и с палубы спрыгнула знакомая фигура. Загорелое лицо, хищный профиль, чёрные глаза, в которых горел безрассудный огонёк. Левая рука, заканчивающаяся обрубком в кожаном чехле, и ифритский клинок на поясе, источавший знакомое жаркое марево.

Эмир приземлился на мокрый песок, ловко спружинил ногами и расправил плечи. Окинул взглядом воду, хлещущую из трещин в скалах, тучи, ползущие по небу, и дождь, барабанящий по песку. Потом перевёл взгляд на десять имперских крейсеров, надвигающихся с северо‑запада, и на лице его расплылась широкая белозубая ухмылка, от которой любой здравомыслящий человек сбежал бы в противоположном направлении, потому что Эмир из Стамбула улыбался так только в двух случаях: когда ему было весело и когда ему было страшно, и оба случая заканчивались чьей‑нибудь кровью.

– Я пришёл спасти спасителя! – заорал авантюрист, перекрикивая гром, дождь и грохот источников. – Запрыгивайте, водомерки пустыни!

Ни у кого, даже у Сульфура не нашлось ни малейших возражений.

Первый крейсер открыл огонь без предупреждения, без сигнальных ракет и без традиционного требования сдаться, которое империя обычно соблюдала хотя бы для проформы.

Залп ударил по комплексу, скрывавшему в глубине чудодейственную машину, едва не погубившую этот мир. Обломки белого металла полетели во все стороны, один кусок размером с кулак просвистел над головой Кашкая, и шаман нырнул лицом в мокрый песок с проворством, которому позавидовала бы любая песчаная ящерица. Второй снаряд врезался в основание белого комплекса, выбив облако пыли и синтетической крошки, и здание, простоявшее тысячелетия в абсолютной неприкосновенности, содрогнулось от удара.

– На борт, живее! – заорал Эмир, но я уже не слышал его, потому что внутри меня поднялось нечто, не имеющее отношения ни к страху, ни к адреналину, а связанное напрямую с водой, которая сейчас пропитывала каждый квадратный метр Мёртвых Земель и продолжала прибывать из подземного резервуара.

Я поднял правую руку, и земля ответила.

Из трещин в породе, из щелей между камнями, из мокрого разбухшего песка рванулась вода. Не ручейками и не фонтанами, а сплошной стеной, которая выросла перед нами за полторы секунды и встала вертикально: плотная, непрозрачная, высотой с трёхэтажный дом. Кристалл Воды за пазухой полыхнул так, что сквозь ткань куртки пробился столб голубого света, а печать на предплечье отозвалась жаром пяти чёрных лучей, и вся масса воды загустела, уплотнилась, превратившись из жидкости в нечто среднее между студнем и бетоном.

Следующий же залп пришёлся в водяную стену. Но снаряды вошли в толщу воды и увязли, потеряв скорость и импульс, как мухи в смоле. Я видел их сквозь полупрозрачную массу: тёмные болванки, застывшие в голубоватой вязкой толще на расстоянии вытянутой руки от наших голов. Один, два, пять… семь снарядов повисли в водяном щите, утратив убойную силу, и через секунду вода выплюнула их наружу, вниз, на мокрый песок, где они упали безвредными кусками металла.

Сульфур стоял рядом со мной и смотрел на стену воды, закрывавшую нас от артиллерии имперского флота. Он, может, и хотел бы наречь происходящее чем‑нибудь величественным имени себя‑великого, но щит из воды высотой в три этажа, останавливающий корабельные снаряды, в его послужном списке явно не значился.

Гелиос стоял немного правее, мокрый, в забрызганном грязью и изорванном одеянии, с обнажённым мечом, и смотрел на водяную стену молча. Клинок, раньше принадлежавший Константину, подрагивал в опущенной руке, и впервые за весь наш путь, за все месяцы совместных скитаний, побегов и драк, на лице Гелиоса отражалось потрясение, простое и незамутнённое.

Паладин видел, как вода слушается одного взмаха руки, видел снаряды, увязшие в жидком щите, и выражение его лица говорило яснее любых слов: до этой минуты Гелиос не понимал, что именно означает быть сильнейшим магом Воды за последние несколько тысячелетий. А вот теперь понял.

Крейсеры перестроились. Шесть кораблей из десяти развернули борта, открывая полный артиллерийский залп, и орудийные стволы нацелились на водяной щит, а три корабля прикрытия начали обходить нас с флангов. Флагман, массивный и тёмный, завис в центре строя; на его палубе суетились фигуры, готовившие что‑то, чего я пока не мог разглядеть за дождевой пеленой.

– Они берут в кольцо! – Сульфур, забравшийся на один из обломков, вытянул руку к горизонту. – Три крейсера обходят слева, ещё три справа! А водяная стена прикрывает только спереди!

Он был прав. Щит закрывает нас с северо‑запада, но фланги открыты, и через минуту имперские корабли зайдут с боков, и никакая стена не поможет против перекрёстного огня с трёх направлений. В прошлой жизни на курсах кризисного управления нам объясняли, что когда проблема приходит с одной стороны, это задача, а когда с трёх одновременно – это повод обновить резюме. Резюме обновлять было некогда и не для кого, поэтому я сделал единственное, что пришло в голову: мысленно потянулся к печати и позвал Левиафана.

Не приказал, не потребовал, а именно позвал, потому что за время нашего непростого знакомства, начавшегося с попытки взаимного уничтожения, между мной и древним элементалом установилось нечто, отдалённо напоминающее уважение. Левиафан не любил людей и имел на то веские основания, но подчинялся печати и, кажется, начал находить определённое мрачное удовольствие в том, чтобы наблюдать, как его новый хозяин влипает в передряги – одна другой масштабнее.

Печать вспыхнула, жар прокатился по руке до плеча, и из глубины пяти чёрных лучей поднялся отклик: холодный, тяжёлый, древний. Левиафан почувствовал, что вода вернулась, что Мёртвые Земли пропитаны влагой от поверхности до скальных пород, и пришёл на зов с готовностью хищника, которому наконец‑то вернули охотничьи угодья.

Земля в полукилометре от нас вздыбилась. Мокрый песок лопнул, разлетелся в стороны, и из‑под него ударил водяной столб толщиной не меньше чем корпус крейсера. Столб рос, набирал массу, и внутри него заворочалось нечто огромное, текучее, пронизанное сотнями янтарных огоньков, каждый из которых был глазом.

Левиафан выбрался на поверхность, и даже сквозь грохот артиллерии и шум дождя я услышал, как Кашкай за моей спиной тихо охнул и прошептал что‑то, адресованное духам, причём тон шамана не допускал двойного толкования: духи должны были срочно объяснить, почему не предупредили.

Древний элементал не имел постоянной формы и не нуждался в ней. Левиафан был водой, всей водой вокруг себя. И сейчас, когда воды в Мёртвых Землях стало больше, чем за последние тысячелетия, размеры его превосходили всё, что я видел раньше. Громада текучей массы поднялась над равниной, затмив ближайший крейсер, и янтарные глаза, разбросанные по всему объёму казавшегося нереальным тела, уставились на имперский строй с древним спокойным любопытством голодного существа, которому только что накрыли стол.

Левиафан обогнул имперское построение с левого фланга, двигаясь с неожиданной для своей массы скоростью, и ударил.

Водяное щупальце толщиной с корабельную мачту хлестнуло по первому крейсеру, как раз заходившему на манёвр. Удар пришёлся по днищу, и шесть кристаллов Ветра, державших корабль в воздухе, не выдержали. Три погасли мгновенно, ещё два задребезжали и захрипели, выплёвывая искры.

Крейсер класса «Карающий» – двести тонн тёмного металла и дерева, накренился на правый борт под углом в сорок пять градусов. С палубы посыпались фигуры, цепляясь за поручни, за такелаж, за что угодно, но корабль уже заваливался. Корпус треснул в средней части с протяжным скрежещущим стоном, какой бывает только тогда, когда ломается нечто неимоверно прочное, и обе половины рухнули вниз, подняв фонтаны мокрого песка. Кристаллы Ветра, высвободив накопленную энергию, полыхнули голубыми вспышками, и обломки разлетелись по равнине, дымясь и шипя под дождём.

Один крейсер из десяти. Оставалось ещё девять. Но предстояла им не битва, а катастрофа для Империи; потому что ни один адмирал в имперском флоте не готовил своих людей к бою с водяным элементалом размером с небольшую гору, поднявшимся из‑под земли посреди территории, которая ещё вчера была самой сухой точкой на континенте.

Левиафан развернулся и ударил снова, на этот раз по паре крейсеров, державшихся рядом. Щупальца хлестнули по бортам, вода забила в бойницы, заливая орудийные расчёты, и один из кораблей, получив удар в корму, потерял управление и врезался в соседний. Металл заскрежетал, кристаллы Ветра на обоих судах замигали, борта сцепились, и связка из двух искорёженных крейсеров медленно начала снижаться, теряя высоту и волоча за собой шлейф обломков.

На флагмане включили что‑то. Я не сразу понял, что именно, потому что взгляд был прикован к Левиафану и терпящим крушение крейсерам, но кристалл Воды за пазухой дёрнулся так резко, что я невольно прижал к нему ладонь. Кристалл не просто пульсировал; казалось, он верещал, заходился бешеной вибрацией, какой я не ощущал ни разу за всё время владения артефактом, и это могло говорить лишь об одном: впереди угроза, огромная и знакомая.

Столб белого пламени упал с неба.

Не с неба, конечно, а с флагмана, с носовой орудийной платформы, где массивная кристаллическая установка, размером превосходившая любое бортовое орудие, выбросила вертикальный луч, который обрушился вниз, нацеленный точно в меня. Белый свет, ослепительный и жгучий, прорезал дождевую завесу, испаряя капли на лету, и воздух на пути луча задрожал и мгновенно стал безжизненным, наполнив пространство острым запахом озона.

Я уже видел подобный свет, когда Совет Двенадцати принял решение уничтожить Липецк. И потом, когда этот же треклятый Совет проводил процедуру обновления. Только тогда энергия резервуара хлынула в зал с двенадцатью креслами и превратила бессмертных старцев в обугленные головешки. А луч флагмана был всего лишь младшим братом того потока, уменьшенной копией, но даже копия могла выжечь площадку размером с городской квартал.

Луч падал, и у меня оставалась секунда, может полторы, прежде чем белое пламя доберётся до земли – и от нашей группы останутся лишь дымящие силуэты на мокром песке. Думать было некогда, анализировать нечего, и тело сработало раньше разума: я вытянул обе руки навстречу потоку и потянулся к нему магией, всей силой Кристалла и всей мощью пяти запечатанных сущностей.

Кристалл отозвался мгновенно, и я понял. Луч был водой. Вода, доведённая до плазменного состояния, перегретая и сжатая до такой плотности, что перестала быть жидкостью и стала оружием. Древняя технология создателей машины, тоже вывернутая наизнанку и приспособленная для убийства. Совет Двенадцати не только продлевал себе жизнь за счёт украденной воды, но и вооружал ею свои корабли, превращая источник жизни в инструмент уничтожения. Логично и омерзительно.

Но вода в плазменном состоянии всё ещё остаётся водой. А вода подчиняется мне.

Луч встретил невидимое сопротивление в пяти метрах над моей головой и замер, будто упёрся в невидимый щит. Белое пламя, которое секунду назад неслось вниз с энергией, достаточной для уничтожения небольшого города, остановилось, задрожало и начало изгибаться. Я стиснул зубы, кровь хлынула из носа от напряжения, печать на предплечье обожгла кожу так, что запахло палёным, и лучи на ней, все пять, полыхнули разом.

Я перехватил поток и развернул его.

Белый столб описал плавную дугу в воздухе, изогнулся и ушёл обратно, в сторону имперского строя, набирая скорость. Луч ударил в ближайшую группу крейсеров, пробил борт первого насквозь, прошёл через весь корпус и вышел с другой стороны, вонзившись во второй. Оба корабля загорелись мгновенно, кристаллы Ветра перегорели от энергетического импульса, и горящие остовы начали падать.

Третий крейсер, шедший позади, попытался уклониться, но луч, теряя мощность, всё же зацепил его по касательной. Бортовая обшивка лопнула, из пробоины вырвался столб пара, и корабль, лишившийся половины кристаллов, пошёл к земле по крутой нисходящей траектории, волоча за собой чёрный хвост дыма.

Четыре крейсера уничтожены, три покалечены. Семь из десяти. Больше половины флота за минуту боя.

Сульфур, сидевший за грудой обломков и наблюдавший за происходящим, медленно опустил лук и присвистнул. Долгий протяжный свист, в котором не было ни бравады, ни обычного самолюбования, только откровенное изумление.

– Сульфур даже представить не мог, что обретёт столь могущественных слуг, – пробормотал лучник, и голос его, обычно заполнявший любое пространство до отказа, прозвучал негромко, почти задумчиво.

Оставшиеся два крейсера и флагман попятились, даже не пытаясь держать строй. На палубах виднелись фигуры, метавшиеся от борта к борту, и даже с такого расстояния я различал в их движениях паническую суету людей, которые пришли на охоту и обнаружили, что дичь умеет стрелять в ответ.