Текст книги "Император песчаных карьеров. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Антон Панарин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 47 (всего у книги 51 страниц)

Глава 26

Мир взорвался белым, потом чёрным, потом снова белым, и знакомая мучительная боль прокатилась от макушки до пяток – та, что приходила при каждом запечатывании, только на этот раз к ней примешалось кое‑что новое: чувство глубокого застарелого одиночества, которое не принадлежало мне, а пришло извне и лишь на секунду стало моим.

Потом вода вокруг потеряла плотность, утратила волю и хлынула вниз, подчиняясь закону гравитации. Я рухнул на каменный пол зала, обдав брызгами ближайшие трубы, и несколько секунд лежал лицом вниз, кашляя, отплёвываясь и пытаясь вспомнить, как дышать воздухом, а не водой.

Страж стоял в пяти шагах от меня, всё ещё сохраняя человеческий силуэт, но неподвижный. Кристаллическое тело перестало переливаться, голубоватый свет внутри погас, и фигура застыла, оплывая по краям.

Левая рука моя горела, но отнюдь не фигурально – жар от печати прожигал рукав куртки. Я с трудом поднял предплечье к глазам и увидел то, чего боялся, но ожидал. Пятый чёрный луч проступил на коже рядом с четырьмя предыдущими, чёткий и свежий. Солнце с девятью лучами, пять из которых теперь были закрашены. До конца осталось всего четыре.

Александр Сергеевич Ветров. Бывший менеджер среднего звена, нынешний коллекционер запечатанных сущностей. Пять из девяти, больше половины. Впрочем, арифметику можно отложить на потом, потому что «потом» наступило раньше, чем я рассчитывал. Перед глазами поплыло, каменный пол качнулся, голоса Сульфура и Гелиоса, звавшие меня, утонули в нарастающем гуле, и я провалился в темноту, глубокую и вязкую, которая не была ни сном, ни обмороком, но чем‑то средним.

Темнота отступила не сразу, а постепенно и нехотя, цепляясь за сознание, не желая уходить. Сознание возвращалось рывками: сначала ощущение собственного тела, потом звуки, затем запах, и вот на этом месте я окончательно понял, что сошёл с ума, потому что пахло… мокрой травой.

Не раскалённым воздухом Пустоши и не песком, а именно травой, свежей и влажной, пропитанной утренней росой; и запах этот был настолько забытым, настолько невозможным, что первые несколько секунд я лежал неподвижно, боясь открыть глаза и обнаружить, что обоняние меня обманывает.

Когда же я всё‑таки разлепил веки, надо мной висело небо – не серое и не выжженное, а нормальное голубое небо с редкими облаками, подсвеченными снизу розоватым утренним светом. Я лежал на спине, и подо мной действительно была трава. Густая, зелёная, мягкая трава, которая щекотала шею и кончики ушей, а подошвы моих ботинок впервые за полгода жизни в этом мире упирались не в песок и не в камень, а во влажную податливую землю.

Я сел и огляделся; дыхание тут же перехватило, хотя дышать здесь было легче, чем где бы то ни было за всё моё пребывание на этой планете.

Равнина тянулась во все стороны, зелёная, ровная, только на горизонте поднимались пологие холмы. Справа от меня протекала река, широкая и неторопливая, с тёмной прозрачной водой, над которой стелился утренний туман. Деревья росли по берегам, невысокие, раскидистые, с густыми кронами, и листва на них была такой яркой, что глаза заслезились с непривычки, потому что полгода в Пустоши приучают к оттенкам серого и жёлтого, и мозг разучивается обрабатывать зелёный цвет в подобных масштабах.

Туман полз над рекой медленно и лениво, цепляясь за прибрежные кусты. Воздух был прохладным и сырым, и с каждым вдохом в лёгкие проникала влага, которой здесь было столько, что хватило бы напоить население трёх имперских городов. Где‑то в кронах пели птицы – негромко и беззаботно, и от этих звуков, от этого неба и этого запаха внутри поднялась тупая ноющая боль, не физическая, а какая‑то другая, от которой сжимается горло и хочется отвернуться, чтобы никто не увидел лица.

Мир, который был, стоял передо мной, залитый утренним светом, пропитанный водой до последней травинки, и это был тот мир, который Левиафан показывал мне обрывками воспоминаний: реки, сады, дети, купающиеся в озёрах. Только сейчас я не просто видел картинку, а стоял в ней, и трава под ботинками была мокрой, и воздух пах жизнью, а не смертью.

Разумеется, это не может быть реальностью. Тело моё лежит на каменном полу зала, Кашкай с Гелиосом наверняка пытаются привести меня в чувство, а Сульфур уже нарёк мой обморок например «Великой жертвой во имя…». Значит, это сон, но сон подозрительно детальный и связный. В обычных снах ботинки не промокают от росы, и лёгкие не заполняются влажным прохладным воздухом с такой лёгкостью, что если вдохнуть поглубже – с непривычки закашляешься.

Я встал, отряхнул колени и пошёл к реке, потому что идти больше было некуда, а чистая река в мире, умирающем от жажды, притягивает взгляд так, что невозможно отвернуться, даже если понимаешь, что она ненастоящая.

На берегу, на каменной скамье, врытой в землю, сидел человек. Скамья была старой, поросшей мхом по ножкам, и выглядела так, будто простояла здесь не одно столетие. Человек на ней выглядел соответственно, хотя и не настолько древним. Коротко стриженные седые волосы, худое лицо с глубокими морщинами, светлый халат из знакомого синтетического материала, бледно‑голубой с белыми вставками на плечах. На левой стороне груди виднелась эмблема: кристалл в круге лучей.

Учёный из белого комплекса, оператор системы, Страж, чьё сознание я только что запечатал, сжав кулак вокруг пульсирующего ядра в толще водяного тела.

Он смотрел на меня без удивления и без враждебности. Усталая ироничная полуулыбка, с которой пожилой профессор встречает студента, забредшего не в ту аудиторию. Руки его лежали на коленях, и пальцы были обычными, человеческими, без кристаллического блеска и без внутреннего свечения. Здесь, в этой виртуальной копии прошлого, Страж снова выглядел тем, кем когда‑то был: уставшим немолодым человеком в рабочей одежде.

– Сядь, – пригласил он обычным человеческим голосом, хрипловатым и негромким, однако от этого стало не по себе сильнее, чем от ледяной телепатии в зале. – Ноги‑то небось не держат.

Я сел рядом на скамью. Камень был прохладным и шершавым, и мох под пальцами ощущался мягким и влажным. Детализация иллюзии поражала: либо система хранила в памяти каждую молекулу прежнего мира, либо мозг мой достраивал картину сам, заполняя пробелы из собственных воспоминаний о земных парках и скверах.

– Это память машины, – произнёс Страж, угадав мои мысли или, что вероятнее, просто прочитав их, потому что мы находились внутри его сознания, а в чужом сознании приватность не предусмотрена. – Система записывала состояние мира – каждый цикл. Температуру, влажность, плотность растительного покрова, глубину рек, состав почвы. Миллионы параметров, по которым можно восстановить картину с точностью до отдельного листа на дереве.

Он кивнул на реку, где туман постепенно рассеивался, обнажая противоположный берег с рощей низкорослых деревьев.

– Последний снимок «живого» мира. Сделан за сорок лет до полного обезвоживания южных регионов. Тогда ещё были реки, трава, такой вот утренний туман. Через двадцать лет от этого места осталась лишь сухая канава в песке.

Я молчал, потому что слова застревали где‑то на полпути между мозгом и языком. Вместо этого я смотрел на реку, на траву, на облака – и пытался представить, каково это: жить в мире, где вода течёт сама по себе, бесплатно и бесконечно, и никто не дерётся за глоток из фляги. В прошлой жизни, на Земле, я принимал это за данность. Открыл кран, набрал стакан, выпил, забыл. Здесь стакан чистой воды стоит дороже золота, а что такое открыть кран никто не знает уже невесть сколько веков.

– Ты мне чуть голову не оторвал, – заметил я наконец, решив начать разговор с констатации факта, поскольку дипломатия в данных обстоятельствах выглядела бы неуместно.

Страж пожал плечами. Жест получился усталым и равнодушным, но в глубине его тёмных глаз мелькнуло что‑то, отдалённо напоминающее сожаление.

– За последние пятьсот лет в хранилище трижды пытались проникнуть. Первый раз отряд имперских магов – два десятка человек, хорошо вооружённых и уверенных в себе. Я убил их за минуту. Второй раз это были разведчики Совета, четверо. Их я убил за десять секунд. Третий раз какой‑то одиночка, бродяга с киркой и факелом, который заблудился в подземельях и набрёл на дверь случайно. Его я просто вытолкнул наружу, он не представлял угрозы.

Страж помолчал и посмотрел на свои руки, лежащие на коленях.

– А потом пришёл ты. Маг Воды с кристаллом и печатью, которая пахнет запечатанными сущностями, и не просто какими‑нибудь мелкими бесами, а Левиафаном.

– Левиафан был не самым приятным знакомством в моей жизни, – признал я. – Впрочем, ты тоже не подарок.

Полуулыбка на лице Стража стала чуть заметнее.

– Я охранял хранилище, потому что верил: люди снова придут и снова украдут воду. Тысячу лет я наблюдал, как машина работает, и слушал гул труб, и ждал, что кто‑нибудь явится и снова нажмёт кнопку «реверс». Совет Двенадцати именно это и сделал, когда перенастроил систему. Это были двенадцать учёных из моей же лаборатории – и они проголосовали за то, чтобы изменить направление потока и превратить машину, которая поила мир, в машину, которая мир убивает.

Голос его стал глуше, и морщины на лице прорезались резче.

– Мы строили систему восемьдесят лет. Три поколения инженеров. Я был в последней группе; дежурные операторы, те, кто следил за работой и корректировал параметры. Когда Совет принял решение о реверсе, я отказался выполнять приказ. Меня отстранили. Коллеги ушли, кто‑то на восток, кто‑то на юг. А я остался при машине, потому что не мог её бросить, ведь это было наше детище, плод колоссального труда многих мудрых… а ещё потому что надеялся, что Совет одумается.

Он криво усмехнулся.

– Совет не одумался. Совет обнаружил, что сфокусированный поток энергии из резервуара можно направить на живое тело и обновить его целиком: каждую клетку, каждый орган. Они назвали это «процедурой обновления» и стали проводить её регулярно, раз в несколько десятилетий, чтобы поддерживать свои собственные тела в рабочем состоянии. Вода целого континента, превращённая в персональный медицинский аппарат для двенадцати стариков.

– Они не просто продлевали себе жизнь, – продолжил Страж. – Они выстроили вокруг этого целую систему власти. Бессмертные правители, которые живут веками, а подданные верят, что это «благословение Света» или «Божественная благодать». Никто не задаёт вопросов, потому что тот, кто задаёт вопросы, исчезает. Маги Воды исчезают первыми, потому что маг Воды при достаточной силе способен перехватить контроль над системой. Именно поэтому Совет истреблял твой род, именно поэтому империя охотится за каждым носителем водяной стихии.

Я вспомнил слова Гелиоса о двенадцати именах и развесистых титулах, вспомнил ритуал в зале с обсидиановым солнцем, двенадцать молодых магов, принесённых в жертву, чтобы Старейшины могли протянуть ещё пару столетий. И девушку с веснушками, которая шептала «это такая честь» за секунду до того, как ей выжгли душу.

– Они превратили целый континент в батарейку, – проговорил я. – Миллионы людей живут в пустыне, дерутся за каждый глоток, рожают детей, которые никогда не увидят дождя, и всё это ради того, чтобы двенадцать стариков раз в полвека залезали в эту чудо‑ванну и выходили из неё помолодевшими.

– Не раз в полвека, – поправил Страж. – Раньше хватало одного раза в сто лет. Потом интервал начал сокращаться, тела стали изнашиваться быстрее, энергии требовалось больше. Последние триста лет процедура проводится каждые тридцать‑сорок лет, и каждый раз машина забирает из мира столько воды, что ещё один источник пересыхает навсегда. Обратная связь: чем старше Совет, тем чаще обновление; чем чаще обновление, тем меньше воды, чем меньше воды, тем быстрее умирает мир.

– И тем быстрее изнашиваются тела, – закончил я, потому что логика этого порочного круга была знакома мне ещё по корпоративным бюджетам: когда расходы растут быстрее доходов, банкротство неизбежно, это лишь вопрос времени.

Страж кивнул.

– Ты понимаешь быстрее, чем я ожидал.

– Я менеджер. Был. Деградирующие метрики и экспоненциальный рост затрат при убывающей ресурсной базе – это первое, чему учат на курсе корпоративных финансов. Правда, там речь шла о квартальных бюджетах, а не о судьбе цивилизации, но принцип примерно тот же.

Страж посмотрел на меня с выражением, которого я сначала не понял, а когда понял, слегка опешил, потому что это было любопытство, чистое и неподдельное, какое бывает у учёного, столкнувшегося с явлением, не укладывающимся в привычную модель.

– Странный ты маг, – произнёс он. – «Менеджер». Я не знаю этого слова на здешнем языке. Но, похоже, оно обозначает человека, который считает монеты и командует теми, кто работает руками.

– Примерно, – согласился я. – С поправкой на то, что монеты я считал чужие, а руками не работал вообще никто, потому что все сидели за компьютерами. Впрочем, это долгая история, и рассказывать её здесь, на берегу реки, которая перестала существовать несколько тысяч лет назад, было бы странно даже по моим меркам.

Я хотел добавить ещё что‑то, кажется, собирался спросить о механизме перехвата управления машиной, потому что список дел из пяти пунктов никуда не исчез и пункт первый по‑прежнему требовал конкретики, но в этот момент картинка дрогнула.

Не так, как дрожит воздух над раскалённым песком, а иначе, глубже. Зелёная равнина пошла рябью, горизонт мигнул и раздвоился, деревья на противоположном берегу потеряли очертания и на мгновение превратились в размытые пятна цвета, а река подёрнулась чёрно‑белой рябью, какая бывает на экране старого телевизора, потерявшего сигнал.

Через секунду всё вернулось на место, но ощущение стабильности исчезло, и иллюзорный мир вокруг стал хрупким, ненадёжным, готовым рассыпаться от неосторожного движения.

– Что это? – я вскочил со скамьи и огляделся, потому что рябь пошла снова, и на этот раз не только картинка дрогнула, но и земля под ногами потеряла плотность, на долю секунды став мягкой и зыбкой, и подошвы ботинок провалились сквозь траву в пустоту.

Страж тоже встал. Лицо его изменилось: усталая ирония пропала, уступив место выражению, в котором я безошибочно прочитал тревогу, острую и мгновенную, так выглядит человек, услышавший пожарную сирену в здании, откуда нет запасного выхода.

– Машина, – голос его стал жёстким. – Внешний сигнал. Кто‑то активировал протокол обновления.

Рябь прошла по небу, разорвав облака на полосы, и голубой цвет побледнел до белёсого, потом вернулся, потом побледнел снова. Река за спиной загудела, набирая скорость течения, туман, мирно таявший над водой минуту назад, начал закручиваться в узкие быстрые спирали.

– Процедура обновления? – я развернулся к Стражу, и внутри всё похолодело, потому что смысл слов дошёл раньше, чем прозвучал ответ. – Прямо сейчас? Совет запустил обновление?

Страж кивнул; лицо его побелело так, что стало одного цвета с халатом.

– Машина переходит в режим сфокусированного потока. Центральный резервуар начинает перенаправлять накопленную энергию по протоколу, заложенному Советом тысячи лет назад. Система выполнит команду автоматически, мой контроль над ней утрачен с того момента, как ты меня запечатал. Некому остановить процесс, некому скорректировать параметры. Машина сделает то, что запрограммирована делать: соберёт максимум энергии из резервуара и выстрелит сфокусированным лучом туда, где ждут Двенадцать.

Равнина вокруг нас рябила и подёргивалась, иллюзорный мир распадался на куски. Деревья на том берегу побледнели, стали полупрозрачными, и сквозь них проступили контуры каменных стен зала, труб и вращающейся сферы. Два мира наложились друг на друга: зелёное прошлое и мёртвое настоящее, переплетённые в мерцающей нестабильной мозаике.

– Совет сделает всё, чтобы прожить ещё сотню лет, – Страж смотрел на распадающуюся иллюзию, и голос его звучал тихо и горько. – Запустили процедуру удалённо, из своих башен в столице. Двенадцать стариков, которые не знают, что хранитель системы больше не контролирует резервуар, что маг Воды с пятью запечатанными сущностями стоит в сердце их бессмертия и держит руку на рубильнике, которого они даже не видят.

Мысль оформилась мгновенно, чётко и холодно, без колебаний и без внутренних совещаний. Машина собирает энергию для обновления Совета. Энергия идёт из резервуара, из украденной воды целого континента, а Совет ждёт её на другом конце, готовый впитать и обновиться, как делал десятки раз за последние столетия. Двенадцать дряхлых тел, открытых потоку, доверяющих системе, которая никогда их не подводила.

Вот только система теперь подчиняется мне. Печать на предплечье горит пятью лучами, и Страж, бывший оператор и последний рубеж защиты – запечатан в ней рядом с Левиафаном и остальными. Я контролирую резервуар. Я контролирую поток. И если Совет открыл свои тела для приёма энергии, ожидая целительную дозу, а получит вместо неё полную мощь машины… машины, которая тысячелетиями высасывала воду из целого мира!

В прошлой жизни однажды заказчик подключил тестовый сервер к промышленной базе данных и запустил скрипт обновления с правами администратора, не проверив параметры. Через сорок секунд база перестала отвечать, через две минуты упал весь кластер, а заказчик до конца дня объяснялся с руководством на тему «почему не надо было жать кнопку „обновить всё“».

Здесь ситуация была похожей, только вместо базы данных «обновления» ждали двенадцать бессмертных старцев, которые уже нажали кнопку, и не подозревали, что на другом конце провода сидит новый администратор, у которого совсем другие планы.

– Значит, вместо вечной жизни они обретут смерть, – проговорил я, и голос мой прозвучал ровно и спокойно, хотя сердце колотилось так, что отдавало в виски. – Врубай на полную мощность!

Глава 27

Зал Совета располагался в самом сердце столицы, под главным куполом Императорского дворца, и попасть в него можно было только через три последовательных контрольных пункта, каждый из которых охранялся магами, не задававшими вопросов и не принимавшими объяснений. Зал был круглым, высоким, с куполом из полупрозрачного камня, сквозь который в ясные дни просачивался солнечный свет, окрашивая стены в тёплые медовые тона. Но сейчас свет шёл не от солнца.

Двенадцать кресел стояли кольцом, развёрнутые спинками к центру, и в каждое был вмонтирован кристаллический резонатор размером с кулак взрослого мужчины. Резонаторы гудели на низкой ноте, едва различимой ухом, но ощутимо отдающейся во всех костях, и от каждого вверх, к куполу, тянулись тонкие нити голубоватого света, сливавшиеся в единый широкий поток под самой вершиной. Оттуда свет возвращался обратно, рассеиваясь мягким столбом, который накрывал кольцо кресел и всех, кто в них сидел.

В центре кольца стоял длинный стол под толстым стеклом. Стекло было старым, чуть помутневшим по краям от веков службы, а сквозь него виднелось содержимое, от которого любого непосвящённого человека прошибло бы ледяным потом. В прозрачном желтоватом растворе, заполнявшем герметичную нишу стола, лежало тело.

Иссушенное, мумифицированное, с восковой кожей, натянутой на выступающие скулы и провалившимися глазницами. Руки мумии сложены были на груди, пальцы переплетены, и на безымянном пальце правой руки поблёскивала императорская печатка с солнцем и мечом, оригинал которой стоил дороже любого города в империи.

Его Величество Император. Тот, чьим именем зачитывались указы и назначались казни, чей профиль чеканился на монетах и высекался на фронтонах дворцов, за чьё здоровье ежегодно поднимали бокалы миллионы подданных.

Сотни лет назад Совет тихо избавился от него по итогам голосования, которое заняло меньше времени, чем последовавший за тем самый обыкновенный обед. Яд подействовал за считанные минуты, тело обработали для длительного хранения в тот же вечер, а на следующее утро Совет Двенадцати издал первый указ от имени покойника, и с тех пор уже не останавливался.

Тело являлось гарантией легитимности. Пока Император лежал здесь, в центре кольца, каждое решение Совета освящалось его присутствием, каждый закон скреплялся печатью его мёртвой руки, и ни один генерал, ни один губернатор, ни один фанатик из провинции не мог усомниться в том, что власть принадлежит короне.

Охрана каждого из трёх контрольных пунктов подтвердит: Его Величество на месте, приказ поступил лично от него. Мертвец правил империей надёжнее живого, потому что не имел ни амбиций, ни настроений, ни скверной привычки менять решения просто за завтраком или под влиянием новой фаворитки.

Двенадцать Старейшин сидели в креслах, и мягкий свет обволакивал их тела ровным потоком, проникая сквозь кожу, сквозь мышцы, до костей. Процедура обновления шла уже полчаса, и первые результаты были заметны невооружённым глазом.

Морщины на лбу Серафима, Великого Инквизитора, разглаживались одна за другой, кожа на скулах обретала упругость, которой у неё не было уже лет тридцать, а печёночные пятна на тыльных сторонах ладоней бледнели и сходили на нет. Суставы переставали ныть, приятное тепло разливалось по жилам, унося с собой накопленную за десятилетия усталость.

Серафим откинулся в кресле и вытянул длинные ноги, прикрыв глаза. В левой руке он держал бокал с густым красным вином, выдержанным в подвалах, о существовании которых знали только Двенадцать. Инквизитор пригубил, покатал глоток на языке и вздохнул с удовольствием. Процедура всегда приводила его в благодушное настроение, и даже язвительность временно уходила, уступая место расслабленности, в которой грозный Магистр Ордена экзекуторов напоминал сытого кота на подушке.

Напротив него Старейшина Ордена Золотых Весов хохотал, запрокинув голову, и тройной подбородок сотрясался в такт этому смеху. Глубокие складки на шее разглаживались прямо на глазах, маленькие жадные глазки щурились от удовольствия, а пухлые унизанные перстнями пальцы сжимали не бокал, а целую бутылку, из которой он время от времени отхлёбывал без церемоний.

– Клянусь казной империи, – прогудел он, утирая рот рукавом золотой мантии, – с каждым разом молодею лет на двадцать. Ещё пара процедур, и начну пощипывать молоденьких фрейлин!

– Ты и так не прекращал, – бросила Старейшина Ордена Хранителей Воды, единственная женщина в кольце. Ледяные голубые глаза её были полуприкрыты, но усмешка на тонких губах выдавала, что процедура действует и на неё. Кожа на руках, минуту назад покрытая старческими прожилками, стала гладкой и белой, и длинные пальцы, лежавшие на подлокотниках, выглядели теперь пальцами ухоженной тридцатилетней женщины, а не старухи, пережившей два столетия.

Старейшина Скрытых Летописцев протирал очки полой серого плаща и щурился на свет, струившийся из‑под купола. Сухое лицо его с длинной седой бородой постепенно наливалось красками, даже борода потемнела на полтона.

– Необходимо зафиксировать дату и параметры, – пробормотал он, водружая очки обратно на нос. – Тридцать седьмая процедура за триста двенадцать лет. Интервал сократился до двадцати восьми лет, что на четыре года меньше предыдущего.

– Зафиксируй и выпей уже, зануда, – Серафим протянул ему бокал, не открывая глаз. – Тебе от цифр больше удовольствия, чем от вечной жизни.

Одиннадцатое кресло, между Хранителями Воды и Скрытыми Летописцами, занимал молодой мужчина с острым неспокойным взглядом, назначенный на место Константина всего неделю назад. Он сидел напряжённо, вцепившись в подлокотники, и тёплый свет, скользивший по его коже, вызывал у новичка не блаженство, а плохо скрытую нервозность, потому что процедуру он проходил впервые и ещё не привык к ощущению чужой энергии, текущей по венам.

Люциус – Верховный Паладин, а заодно и Главный Судья – занимал кресло справа от Серафима. Высокий, с военной выправкой и шрамом через всё лицо, он принимал обновление молча, сосредоточенно, без вина и без разговоров. Из всех Двенадцати Люциус единственный не расслаблялся во время процедуры, держал спину прямо и периодически прислушивался к гудению резонаторов с вниманием опытного солдата, который даже в тёплой ванне держит меч наготове.

Свет из‑под купола пульсировал мерно, резонаторы гудели в ритме, вино лилось в бокалы, и Двенадцать Старейшин Империи проводили вечер так, как проводили его десятки раз за последние столетия. Миллионы их подданных наверху дрались за глоток воды, хоронили умерших от жажды и болезней детей и молились на портрет Императора, мумифицированный труп которого лежал в двух шагах от ног Двенадцати. Старейшин это не беспокоило. Их давно ничего не беспокоило, кроме графика следующей процедуры и качества вина.

Люциус открыл глаза и чуть подался вперёд в кресле. Что‑то изменилось, и паладинское чутьё, вколоченное десятилетиями службы, уловило перемену раньше, чем разум успел её осмыслить. Гудение резонаторов стало плотнее, на четверть тона ниже, и свет из‑под купола, до этого мягкий и рассеянный, начал сгущаться, наливаясь яркостью. Тепло, которое минуту назад приятно разливалось по телу, подступило к границе между комфортом и болью.

– Серафим, – Люциус повернул голову, и голос его прозвучал негромко, но отчётливо. – Ты чувствуешь? Поток идёт слишком плотно.

Серафим открыл глаза. Инквизитор нахмурился, прислушиваясь к собственным ощущениям, и бокал в его руке застыл на полпути ко рту. Свет, бивший из‑под купола, за последние секунды сменил оттенок с мягко‑золотистого на пронзительно‑белый, и резонаторы загудели в полную силу, заглушая голоса и звон стекла. Серафим успел привстать, успел открыть рот, чтобы отдать команду, которую отдавать было уже некому и незачем.

Импульс обрушился разом. Энергия, рассчитанная на часовую процедуру постепенного обновления тканей, хлынула в зал целиком, в одну секунду вместо долгих шестидесяти минут. Поток, который должен был медленно и бережно восстанавливать каждую клетку в каждом стареющем теле, ударил лавиной, и резонаторы в креслах перегорели мгновенно. Хруст ломающихся кристаллов прокатился по залу так, будто кто‑то огромный раздавил исполинским каблуком разом дюжину хрустальных люстр.

Люциус успел вскочить и сделать полшага к выходу, но на этом полушаге тело его выгнулось дугой, мышцы скрутило судорогой, и Верховный Паладин рухнул на мраморный пол, ударившись коленями с такой силой, что камень треснул.

Двенадцать тел отчаянно забились в судорогах. Белый слепящий свет лился из‑под купола непрерывным потоком, уже не согревая, а выжигая; и кожа на лицах Старейшин вздулась мокрыми волдырями, лопавшимися один за другим. Серафим дёрнулся, выронив бокал, красное вино плеснуло на золотую мантию соседа и смешалось с бурой густой жидкостью, которая уже сочилась из трещин на коже Инквизитора. Рот его раскрылся в крике, но из горла вырвался только сиплый хрип, потому что голосовые связки обуглились раньше, чем звук успел оформиться.

Старейшина Золотых Весов повалился из кресла – грузное тело ударилось о мрамор, как мешок с мокрым песком. Перстни на его пальцах раскалились и металл впаялся в плоть, испуская тонкие струйки чёрного дыма.

Старейшина Скрытых Летописцев сидел неподвижно, откинувшись на спинку, борода его вспыхнула и свернулась рыжей головнёй, а очки оплавились на переносице, превратившись в бесформенный стеклянный наплыв.

Хранительница Воды зашлась беззвучным криком, и ледяные голубые глаза её лопнули, брызнув стекловидной жидкостью на побелевшие щёки. Новичок в кресле Константина даже не успел испугаться: голова его запрокинулась, рот раскрылся, и из глазниц повалил густой белёсый пар.

Длилось это четыре секунды, может пять. Через кристаллические резонаторы прошла энергия, которой хватило бы на столетие обновлений, и энергия эта, не встречая сопротивления перегоревших кристаллов, ударила напрямую в тела, превращая процедуру обновления вечной молодости в мгновенную казнь.

Одежда загорелась последней. Алый балахон Серафима и золотая мантия казначея, белая ряса паладина‑судьи и серый плащ летописца; все двенадцать цветов власти, которые столетиями наводили ужас на империю, занялись разом, и едкий дым пополз по залу, затягивая купол грязной пеленой.

Двенадцать кресел стояли кольцом, и в каждом – или поблизости – скорчился обугленный остов того, что минуту назад было могущественнейшим человеком в империи, а теперь представляло собой головешку с оплавленными перстнями и рассыпавшейся в пепел мантией. Глаза у всех двенадцати были выжжены изнутри, и пустые чёрные глазницы смотрели в купол, откуда всё ещё сочился затухающий белый свет.

Толстое стекло над столом в центре кольца треснуло вдоль, одной длинной ровной трещиной от края до края, и желтоватый раствор просочился наружу, расползаясь по мрамору тонким ручейком. В трещине, сквозь помутневшее стекло, виднелось лицо Императора, и восковые губы его были растянуты так, что обнажились белоснежные зубы, крупные и ровные, сохранённые раствором не хуже, чем в день смерти.

Много столетий он лежал здесь, пока его убийцы зачитывали указы от его имени, пили вино и продлевали свои дряхлые жизни за счёт украденной воды. Много столетий лицо его хранило нейтральное посмертное выражение, подобающее монарху. И вот сейчас, когда трещина прошла по стеклу и раствор сдвинул тело на долю миллиметра, челюсть чуть опустилась, скулы разошлись, формируя жуткую торжествующую улыбка, будто мертвец по ту сторону стекла знал, что терпение рано или поздно вознаграждается, пусть даже через столько веков.

Дым медленно рассеивался под куполом. В зале Совета стало тихо, по‑настоящему тихо, впервые за триста с лишним лет, потому что раньше здесь всегда кто‑нибудь говорил, приказывал, смеялся или голосовал за чью‑нибудь смерть. Двенадцать обугленных тел, двенадцать кресел, расставленных кольцом вокруг стола, но уже лишившихся обладателей… и труп Императора посередине, скалящийся белоснежными зубами в потолок.

Империи больше некому было отдавать приказы.

Я очнулся на каменном полу зала, мокром и холодном, и первые несколько секунд не мог понять, где заканчивается иллюзорная равнина с рекой и мхом на скамейке и начинается реальность с трубами, сферой и гулом. Голова раскалывалась, в ушах стоял звон, а печать на предплечье жгла так, будто все пять лучей решили напомнить о себе одновременно.

Гул. Вот что было не так. Машина, замолчавшая после запечатывания Стража, снова работала, только звук изменился. Раньше он был монотонным и фоновым, к нему привыкаешь через минуту и перестаёшь замечать. Сейчас гул нарастал, поднимался откуда‑то из‑под пола, из самых недр комплекса, и стены зала вибрировали в такт, мелко подрагивая.