Текст книги "Император песчаных карьеров. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Антон Панарин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 46 (всего у книги 51 страниц)

Кашкай переступил порог последним, и впервые за всё наше знакомство не присвистнул и не сослался на духов. Он просто опустился на колени прямо у входа, запустил пальцы в спутанные остатки «гнезда» на голове и уставился на сферу, не мигая, и по небритым щекам его потекли слёзы. Первый раз за всё время нашего знакомства я видел, как Кашкай плачет.

– Значит, правда, – прошептал он. – Всё правда. Вода не ушла. Её украли.

– Нарекаю это… – начал было Сульфур, но осёкся на полуслове, и я непроизвольно обернулся. Лучник стоял с приоткрытым ртом, палец, привычно воздетый к потолку, медленно опустился вниз. На лице его отразилось нечто, чего я прежде на нём не видел. Не бравада и не самовлюблённая ухмылка, а настоящее человеческое потрясение. – Нарекаю это… – повторил он тише и замолчал, так и не закончив фразу.

Я же по‑прежнему стоял на пороге зала, в котором хранилась украденная жизнь целого мира, и мысленно составлял список дел. Список был короткий, но каждый пункт в нём тянул на отдельную невыполнимую миссию.

Пункт первый: разобраться, как работает машина.

Пункт второй: найти способ её остановить.

Пункт третий: вернуть воду миру.

Пункт четвёртый: остаться в живых.

Последний пункт, как и на любом рабочем совещании в моей прежней жизни, был самым проблемным. И, увы, не самым обязательным к выполнению.

Мы обошли зал по периметру, держась стен, потому что ступать по открытому пространству под вращающейся сферой было жутковато. Трубы гудели в полу и над головой, воздух вибрировал от работы машины, и казалось, что само здание дышит, ровно и неторопливо, не обращая внимания на незваных гостей, которые забрели в его чрево.

У дальней стены, под сплетением толстых труб, уходивших вверх, обнаружился стол. Такой же белый, вплавленный в пол, как в лабораториях наверху. На столе не было ни оборудования, ни кристаллов. Только папка. Одна‑единственная серая прямоугольная папка из знакомого синтетического материала, с тиснёным символом на обложке: кристалл в круге лучей.

Я взял её в руки. Папка оказалась тяжелее, чем выглядела, и листы внутри сохранились значительно лучше, чем записи в дневнике из исследовательского центра. Никаких потёков, никаких пятен. Символы были отпечатаны, а не написаны от руки, каждая строка ровная и чёткая, и память Левиафана отзывалась на них увереннее, складывая слова в целые предложения, а не в обрывки.

Я перелистнул первую страницу и начал читать вслух, переводя на ходу.

– «Проект „Равновесие“. Цель: глобальное перераспределение гидросферы континентальной платформы для достижения климатического баланса. Задача: обеспечить равномерный доступ к пресной воде на всей территории обитаемого континента. Целевой показатель: ноль процентов засушливых зон, ноль процентов населения без доступа к питьевой воде».

Я замолчал, перечитывая строку ещё раз, потому что с первого раза не до конца поверил собственному переводу. «Ноль процентов засушливых зон. Ноль процентов населения без воды». Древние инженеры строили эту машину не для того, чтобы отнять воду у мира, а чтобы раздать её. Каждому жителю планеты, без исключения.

– Подожди, – Гелиос шагнул ближе и навис надо мной, заглядывая в папку, хотя прочитать символы всё равно не мог. – Ты хочешь сказать, что эта громадина изначально была построена, чтобы поить людей водой, а не высасывать из них последние соки?

– Именно это я и хочу сказать, – я перевернул страницу. – «Принцип работы: сеть кристаллических резонаторов, распределённых по континенту, формирует единую систему управления водными ресурсами. Избыток влаги из зон повышенного увлажнения перенаправляется в засушливые регионы через подземные каналы. Центральный резервуар выполняет функцию буфера и регулятора давления. Энергия для работы системы генерируется самим потоком воды, что обеспечивает автономность и бессрочное функционирование».

В прошлой жизни я видел презентации стартапов, которые обещали изменить мир. «Наше приложение сделает планету лучше!» Обычно приложение делало лучше только банковский счёт основателей. Но здесь, тысячи лет назад, кто‑то действительно пытался сделать лучше жизнь на целой планете – и построил для этого машину размером с город.

– «Результаты первых испытаний: положительные», – продолжил я, листая дальше. – «Засушливые регионы юго‑восточного сектора получили устойчивый приток пресной воды. Урожайность возросла на…» тут какие‑то цифры в непонятных единицах, «…население зон рискованного земледелия впервые за три поколения обеспечено питьевой водой в полном объёме. Рекомендация: расширить зону действия на весь континент».

Идеальный проект, машина, которая кормит и поит мир; я листал страницы, и каждая подтверждала одно и то же: систему проектировали, испытывали и совершенствовали люди, которые искренне хотели помочь. Неведомые учёные и инженеры, обладавшие неслыханной мудростью, посвятившие жизни тому, чтобы ни один человек на планете не умирал от жажды.

А потом тон документа изменился.

– «Протокол перенастройки номер один. Утверждён Советом», – прочёл я, и голос мой осёкся на последнем слове.

Глава 25

Голос мой осёкся, потому что следующая строка объясняла суть перенастройки с бюрократической точностью, от которой по спине побежал холод.

– «Направление потока: реверс. Вместо распределения влаги из центрального резервуара в засушливые зоны, система перенастраивается на сбор влаги со всей территории обитаемого континента и концентрацию её в центральном резервуаре. Цель: аккумуляция максимального объёма водного ресурса для нужд Совета».

Я закрыл папку и положил на стол. Руки не дрожали, но внутри что‑то неприятно сжималось, как будто я только что прочёл приказ о ликвидации целого отдела, нет, целого завода, от функционирования которого зависели рабочие места, обеспечение и жизнь всего города вокруг него. Кто‑то взял идеальную машину, созданную, чтобы спасать людей, и вывернул её наизнанку. Нажал одну кнопку, сменил «раздавать» на «забирать» – и обрёк целый континент на медленное умирание.

– Для нужд Совета, – медленно повторил Гелиос. – Для нужд, значит. Тысячи лет целый континент сохнет, миллионы людей подыхают в пустыне, дерутся за каждый глоток, а кто‑то сидит на этом водяном троне и пользуется. «Для нужд». Ну, спасибо, что объяснили.

Кашкай всё это время сидел на полу у стены и раскачивался, прижимая ладони к вискам. Я заметил, что губы его шевелятся, но не произносят ни слова, а глаза закатились, оставив одни белки. Это не просто было неожиданно, но и пугало: обычно его шаманские сеансы связи с духами выглядели менее пугающе и сопровождались присвистами и комментариями вроде «духи намекают» или «духи категорически против». Сейчас же Кашкай выглядел так, будто его схватили за горло и не отпускают.

Потом он вздрогнул всем телом, открыл глаза и уставился на сферу. На лице его застыло выражение, которого я прежде не видел: не испуг даже, а тихий, беспомощный ужас.

– Они говорят, – прошептал Кашкай. – Духи учёных. Они не ушли, остались при машине, потому что не смогли уйти. Застряли, привязанные к своему творению.

– И что они говорят? – я присел рядом с ним на корточки. На сей раз я был совершенно серьёзен, почему‑то сразу же ему поверив.

Кашкай сглотнул и вытер рот тыльной стороной ладони. Пальцы его мелко дрожали.

– Они говорят, что Совет Двенадцати использует воду как гигантский мана‑кристалл, – голос шамана был хриплым и прерывистым. – Вся вода континента, собранная в резервуаре, генерирует энергию. И с помощью этой энергии они поддерживают собственную жизнь.

Я моргнул, переварил услышанное и моргнул ещё раз, потому что с первого раза информация не усвоилась.

– В каком, мать его, смысле «поддерживают собственную жизнь»? – поинтересовался я, потому что фраза допускала слишком широкий спектр толкований, и ни одно из них мне не нравилось.

Кашкай помотал головой и поморщился, словно пытался слушать несколько голосов одновременно и все они орали ему в уши.

– Духи объясняют, что если направить ману, циркулирующую в таком объёме воды, на живое тело, то происходит полное обновление ткани. Каждая клетка заменяется заново. Любая рана заживает. Старение замедляется до такой степени, что тело перестаёт разрушаться. Фактически, человек, который регулярно проходит через эту процедуру, может жить сотни лет и при этом выглядеть на половину своего возраста.

В зале повисла тяжёлая оглушительная тишина, которую нарушал только ровный гул машины. Гелиос стоял неподвижно, и я видел, как медленно белеют костяшки на его руках, сжатых в кулаки. Сульфур застыл у ближайшей трубы, приоткрыв рот, и палец его, который обычно торчал вверх для очередного «нарекания», безвольно болтался вдоль тела.

– Эй, Гелиос, – позвал я, одновременно спеша проверить свою догадку и вырвать паладина из оцепенения. – А скажи‑ка, когда Великий Магистр Ордена Инквизиции был назначен на пост? И кто занимал эту должность до него, вам не рассказывали? Ну там, на лекциях по истории Ордена, например… Это ведь должны как‑то преподавать?

– Вот как эти выродки живут так долго, – голос Гелиоса прозвучал хрипло, почти шёпотом, но в замкнутом пространстве зала каждое слово отпечаталось на стенах эхом. Паладин стоял у трубы, которой касался минуту назад, и смотрел на сферу. Лицо его побелело так, что шрам от глаза до рта проступил резче и заметнее обычного. – Отобрали жизни у миллионов, ради того чтобы продолжать править самим.

Он замолчал, и челюсти его сжались так, что на скулах вздулись желваки. Я не раз видел Гелиоса в ярости и в отчаянии, видел, как его вера рушилась прямо на глазах, и он рычал от боли. Сейчас на лице его не было ярости. Была ледяная, кристальная ясность, и вот она‑то пугала куда сильнее любого крика.

– Думаю, о Магистрах других Орденов спрашивать не имеет смысла, – констатируя очевидное, тихо проговорил я, просто чтобы не молчать.

– Я знаю их, Ветров, – сказал Гелиос негромко, глядя на вращающуюся сферу. – Я знаю Совет Двенадцати лично. Мне доводилось стоять перед каждым из них, когда Орден посылал меня с докладами. Константину было за сотню лет, хотя на вид он не тянул и на семьдесят, мы все в Ордене считали это благословением. Серафим, Великий Инквизитор, тот вообще миновал двухсотлетний рубеж и выглядел при этом лет на шестьдесят. Правда Аристарх – магистр Ордена Истины – безвременно погиб, кажется, это было незадолго до моего официального вступления в Орден. Какой‑то фанатик, внезапно помутившись в уме, застрелил его прямо в зале Верховного Суда. Тогда место Аристарха занял Люциус… но и ему уже никак не меньше девяноста. Выходит, каждый из Двенадцати, каждый без исключения, давно пережил нормальный человеческий срок. Орден объяснял это божественной благодатью, дарованной праведникам за верное служение. «Благословение Света», вот как нам вдалбливали с первого дня обучения.

Он криво усмехнулся.

– Благословение, – повторил Гелиос, выплюнув слово с отвращением. – Вот оно какое на самом деле! Вода, украденная у целого континента, превращённая в источник вечной молодости для двенадцати стариков, которые правят империей. Миллионы людей рождаются, живут и умирают в пустыне, дерутся за каждую каплю, хоронят детей, погибших от жажды, а эти двенадцать сидят в своих башнях и раз в сколько‑то там лет купаются в чужой жизненной силе, чтобы протянуть ещё пару столетий на троне.

Гелиос замолчал. Повернулся к нам, и в светлых глазах его не было ни безумия, ни паладинской горячности. Холодное, расчётливое спокойствие, с которым солдат принимает решение на поле боя.

– Двенадцать лет, – произнёс он, и каждое слово ложилось ровно, без нажима. – Двенадцать лет я убивал людей по приказу тех, кто украл жизнь у целого мира, чтобы продлить свои. Я верил в их правосудие, защищал их порядок. А они всё это время пили кровь континента и называли это «благословением».

Паладин сделал паузу, перевёл взгляд на меня и произнёс ровно, без единой лишней интонации:

– Я их убью. Когда мы выберемся, я найду каждого и убью.

Слова повисли в воздухе, и никто не возразил. Сульфур смотрел на паладина и медленно кивал, словно услышал нечто давно ожидаемое, и молчание его стоило тысячи красноречивых «нареканий». Кашкай обхватил колени руками и покачивался из стороны в сторону, бормоча что‑то неразборчивое, адресованное духам.

Я стоял рядом с папкой, в которой хранился приговор целому миру, и думал о том, что мой список дел только что обновился. Пункт пятый, не предусмотренный первоначальным планом, но неизбежный, как налоговая проверка: разобраться с Советом Двенадцати.

Двенадцать бессмертных стариков, правящих империей на украденной воде. Каждый из них по отдельности способен уничтожить небольшую армию. Все вместе они представляют собой силу, с которой не справилось ни одно восстание за триста лет.

И против них: бывший менеджер среднего звена, полубезумный шаман, лучник с манией величия и паладин, которому вся империя жаждет отрубить голову. Перспективы блестящие, ничего не скажешь.

Но тут произошло нечто такое, что заставило меня отвлечься от этих мыслей. Сфера дрогнула, и гул машины оборвался, будто кто‑то повернул невидимый рубильник. Все трубы в зале замолчали разом, и тишина, наступившая после непрерывного многотысячелетнего гула, ударила по ушам больнее любого грохота. Бирюзовый свет на поверхности сферы собрался в одну точку, потом эта точка вытянулась, пульсируя и уплотняясь, и из вращающейся водяной массы выступила фигура.

Ростом она была с Гелиоса, но на этом сходство с чем‑либо человеческим заканчивалось. Кристаллическое тело перетекало само в себя, постоянно меняя форму, сохраняя лишь общий силуэт: ни лица, ни глаз, только гладкая полупрозрачная поверхность, сквозь которую виднелись блуждающие потоки голубоватого света. От фигуры веяло таким холодом, что наше дыхание стало превращаться в облачка пара.

Фигура застыла перед сферой, зависнув в полуметре над полом, и в эту секунду голос зазвучал у меня в голове. Не в ушах и не в воздухе, а прямо внутри черепа, без звуковых колебаний и направления. Чужая ледяная мысль, впечатанная в сознание с типографской чёткостью.

«Вы первые люди, которых я вижу за сотни лет. Уходите немедленно. Иначе я уничтожу вас».

Голос не принадлежал мужчине и не принадлежал женщине, он вообще не принадлежал ничему живому. Механическая ясность каждого слова, полное отсутствие интонации и пауз между фразами, будто существо не понимает, зачем люди разделяют речь на предложения.

В прошлой жизни я получал автоматические звонки от банка, и робот на том конце провода разговаривал примерно с таким же уровнем эмпатии, только был значительно менее убедителен в части угроз.

Кашкай тихо охнул, прижимая ладони к вискам. Сульфур расправил плечи и сделал полшага назад, загораживая шамана. Гелиос перехватил меч поудобнее и выдвинулся вперёд.

– Кто ты? – я шагнул к фигуре, стараясь, чтобы голос звучал ровнее, чем колотилось сердце. – Дух? Элементал? Ещё один хранитель?

Фигура повернула к нам безликую голову, и внутри кристаллического тела пробежала рябь.

«Я не дух и не элементал. Я был оператором системы, контролёром распределения. Когда мои создатели ушли, я остался. Наблюдал за машиной, потом за резервуаром, потом за тишиной. Разум мой врос в систему, стал её частью, и я решил, что воду нельзя доверять никому. Люди украли её однажды. Они украдут снова».

Голос‑мысль погас так же внезапно, как возник, и несколько секунд ничего не происходило, так что я уже успел понадеяться, что кристаллический автоответчик ограничится предупреждением.

– Мы пришли вернуть воду миру, – я поднял руки, показывая, что в них нет оружия, хотя кристалл Воды лежал за пазухой и пульсировал так, что сквозь ткань куртки пробивалось свечение. – Мы хотим остановить машину. Вода принадлежит людям, всему миру, а не подземному резервуару.

«Люди причина всего. Люди перенастроили систему. Люди обрекли мир на гибель. Я не позволю людям коснуться механизма, больше никогда, и если вы не уйдёте сами, я вас заставлю».

– Мы не уйдём, – я опустил руки и посмотрел в то место, где у существа должно было быть лицо.

Ответом стала атака, мгновенная и молчаливая. Из кристаллического тела вырвались три водяных лезвия, плоских и прозрачных, с бритвенно‑острыми кромками, и разошлись веером: первое на меня, второе на Гелиоса, третье описало длинную дугу в сторону Кашкая.

Гелиос среагировал раньше, чем я успел моргнуть. Паладин рванулся наперерез, меч вспыхнул ослепительным белым светом, и Гелиос вскинул клинок перед собой, вложив в него паладинскую энергию, которую Орден считал божественной благодатью.

Пламя с клинка хлынуло вперёд, развернувшись полупрозрачным щитом, и водяное лезвие врезалось в стену белого огня. Раздалось оглушительное шипение, облако горячего пара взвилось до потолка, и лезвие испарилось, не долетев до моего горла каких‑то полуметра.

Второе лезвие прошло левее и ударило в стальную опору, поддерживавшую связку труб позади Сульфура. Раздался протяжный визг раздираемого металла, опора лопнула пополам, и верхняя часть рухнула вниз, едва не придавив лучника. Сульфур откатился в сторону, и выражение на его лице было таким, что любые «нарекания» испарились быстрее пара от щита Гелиоса.

Третье лезвие на полпути к Кашкаю изменило траекторию, развернулось по крутой дуге и пошло обратно, на сей раз целясь Гелиосу в спину. Я дёрнул паладина за рукав, он повалился на меня, а лезвие с визгом прошло над нашими головами и воткнулось в стену, оставив в белом синтетическом материале борозду глубиной в ладонь.

– Лезвия не летят по прямой, эта тварь ими управляет! – крикнул Сульфур, вжимаясь в стену рядом с Кашкаем.

Из тела Стража вылетела новая порция водяных клинков, и я уже потянулся за кристаллом, когда Сульфур выстрелил. Лучник поднялся на одно колено, натянул тетиву до уха и спустил стрелу с расстояния в двадцать шагов, что для стрелка его класса считается выстрелом в упор. Откуда он взял запас благословенных стрел было загадкой, впрочем сейчас это было совершенно не важно.

Стрела вошла в кристаллическое тело точно в центр того, что условно можно было назвать грудью, а Страж даже не дрогнул. Стрела погрузилась в полупрозрачную массу, замедлилась, потеряла оперение и растворилась в переливающейся толще без малейшего следа.

– Великий Сульфур требует немедленных объяснений! – рявкнул лучник, хватая следующую стрелу. – Почему моё оружие не работает⁈

Потому что Страж состоит из воды, из структурированной, уплотнённой, контролируемой разумом воды. Стрела проходит сквозь него и растворяется, физическое оружие тут бесполезно. Жечь паладинским пламенем можно, но Гелиос уже тяжело дышал после первого щита, а Страж выглядел так, будто готов выпускать лезвия до конца вечности.

В прошлой жизни, когда переговоры заходили в тупик и все аргументы были исчерпаны, я иногда применял приём, который мой директор по маркетингу называл «безумным ходом конём». Суть заключалась в том, чтобы сделать нечто настолько непредсказуемое, что оппонент просто не успевает отреагировать.

Обычно это означало подписать контракт на условиях, от которых любой нормальный менеджер упал бы в обморок, а потом разбираться с последствиями. Здесь условия были примерно те же, только вместо контракта предстояло подписать что‑то кровью, и последствия обещали быть значительно масштабнее списания убытков за квартал.

Итак, Страж состоит из воды, а я сильнейший маг Воды, рождавшийся в этом мире за последние несколько тысячелетий, если верить Левиафану; а ему я в этом вопросе верил, потому что древний элементал при нашем знакомстве изо всех сил пытался меня убить, и врать ему было незачем. Стража нельзя ранить снаружи, но можно попробовать взять его под контроль изнутри, вломившись в водяное тело и перехватив управление.

Очередное водяное лезвие просвистело мимо моего уха, срезав прядь волос. Гелиос парировал ещё одно, и от нового облака пара у меня защипало глаза. Времени на размышления не оставалось.

– Прикройте меня! – крикнул я и бросился вперёд, не дожидаясь ответа.

Гелиос выругался так, что в любом другом месте и в любое другое время у меня бы покраснели уши, но тут же метнулся наперерез очередному лезвию, клинок полыхнул белым пламенем, и пар заволок пространство между мной и Стражем. Я нырнул в это облако, проскочил сквозь него и прыгнул на Стража обеими руками вперёд, не задумываясь о последствиях, потому что задумываться было уже не о чем и некогда.

Кристаллическое тело приняло меня мягко, без удара и без сопротивления, я вошёл в него целиком, и мир вокруг схлопнулся. Воздух исчез, звуки пропали, зал и трубы и лица друзей растворились в голубоватой вязкой толще, которая сомкнулась надо мной со всех сторон.

Вода хлынула в ноздри, в рот, в горло, лёгкие наполнились мгновенно, и рефлекторная паника накрыла с такой силой, что я забыл обо всём: кто я, зачем прыгнул, и что умею управлять водой. В голове осталась одна‑единственная древняя мысль: я тону, я задыхаюсь, я сейчас умру.

Тело забилось в судорогах, руки хватали воду, которая была везде, и не находили опоры, ноги дёргались, не встречая дна. Кристалл Воды за пазухой пульсировал, но я не мог до него дотянуться, потому что пальцы не слушались, а мысли разбегались по углам сознания, как в дурном сне, как в бредовом кошмаре, из которого не можешь вырваться.

«Глупый человек, – голос Стража зазвучал прямо в сознании, такой близкий, что казалось, существо уже успело поглотить меня, и я стал его частью. – Ты забрался внутрь своей смерти добровольно. Люди не меняются. Всё те же бессмысленные жертвы, всё те же бесполезные подвиги».

Бессмысленная жертва и бесполезный подвиг – вполне может быть; но у тонущего человека есть преимущество перед рациональным наблюдателем: ему нечего терять.

Я перестал бороться, перестал дёргаться и хватать воду руками, позволил телу обмякнуть и мысленно потянулся к кристаллу за пазухой, не руками, а волей, той частью себя, которая ощущает каждую молекулу воды в радиусе десятков метров и может приказать ей двигаться, остановиться, закипеть или замёрзнуть.

Кристалл откликнулся, и тепло хлынуло по груди, по рукам, по позвоночнику. Вода вокруг меня дрогнула и замерла, перестав давить со всех сторон, и я ощутил знакомое чувство: каждую каплю, каждый поток внутри кристаллического тела. Страж был водой, а вода подчиняется мне. Левиафан был водой, и Левиафан подчинился. Этот хранитель древнее Левиафана и упрямее его, но суть та же.

Я нырнул глубже, не телом, потому что физическое тело в водяном коконе было сейчас лишь бесполезным грузом, а сознанием. Печать на предплечье обожгла кожу сквозь воду, четыре чёрных луча вспыхнули разом, и знакомый поток энергии потянулся из печати наружу, ввинчиваясь в структуру водяного тела.

Вся масса кристаллической фигуры всколыхнулась и пошла рябью, и Страж содрогнулся, похоже, впервые за тысячелетия существования.

«Что ты делаешь⁈ – голос в сознании из ровного и механического превратился в хриплый, почти испуганный. – Невозможно! Ты не можешь подчинить систему! Я не демон, я не элементал, я часть машины!»

Часть машины, и именно поэтому я могу. Машина работает на воде, а вода подчиняется мне. Логика проста до неприличия: доход минус расход равно результат. Левиафан был разумным океаном, и я запечатал его. Ракшас был четырёхруким чудовищем с когтями из тьмы, и я запечатал его. Кристаллический автопилот, приросший к водопроводу, в этой компании не выглядит непобедимым.

Я продвигался сквозь толщу, и с каждым метром сопротивление нарастало. Вода вокруг загустела, начала вращаться, пыталась вытолкнуть чужеродное тело. Давление на виски стало невыносимым, в глазах потемнело, и я уже не понимал, где верх, где низ, где моё тело, а где тело Стража.

Глубоко в самом ядре водяной структуры я нашёл его: крошечный пульсирующий сгусток концентрированного сознания. Маленький плотный узел мыслей и воспоминаний, накопленных за тысячелетия одиночества. Разум оператора, который когда‑то был человеком, потом стал частью системы, а потом забыл, что когда‑то был человеком, и остался один, в темноте, в гуле труб, с единственным убеждением: никому нельзя доверять воду, потому что люди предают.

На долю секунды мне стало его жаль, но это мгновение тут же утонуло в накатившей волне боли, потому что Страж осознал, что я нашёл ядро, и ударил всей оставшейся мощью. Водяные жгуты обвили руки и горло, давление на черепную коробку подскочило так, что из носа хлынула кровь, мгновенно растворяясь в окружающей воде тёмными нитями.

Но пальцы правой руки, непослушные и ватные от недостатка кислорода, уже сомкнулись вокруг светящегося сгустка. Он был холодным и скользким, он вырывался и бился, и голос Стража визжал в моей голове, утратив последние остатки невозмутимости:

«Нет! Ты не имеешь права! Я хранил! Я берёг! Тысячи лет!»

Я сжал кулак.