Текст книги "Император песчаных карьеров. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Антон Панарин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 45 (всего у книги 51 страниц)

– Кули! Кули! Кули! – радостно верещала акула между укусами, виляя хвостом так, что хвост размазывался в воздухе.

– Обжора, – буркнул Гелиос, отвернувшись к штурвалу. – Когда‑нибудь эта тварь сожрёт нас всех.

Спустя ещё полминуты последний кусок галеты был проглочен. Акула облизнулась розовым язычком, икнула и посмотрела на меня с выражением блаженного насыщения. Что ж, подруга, риск – благородное дело… и я подбросил её вверх.

Рыбёшка кувыркнулась в воздухе и начала расти. Процесс этот я наблюдал уже не единожды, но каждый раз он производил впечатление. Секунда – акула размером с собаку. Две – с верблюда. Через три секунды над палубой шлюпа нависла громадина размером с грузовой вагон, затмившая собой и бурю, и серый горизонт. Показалось, или она действительно стала ещё больше, чем раньше?

Шершавая песчано‑серая шкура была покрыта знакомыми шрамами, чёрные глаза, увеличившиеся пропорционально, уставились на нас сверху вниз, и в каждом из них отражался весь наш потрёпанный экипаж вместе с крейсером.

Акула разинула пасть. Зубы, каждый размером с кулак, блеснули в тусклом свете. Из глотки пахнуло знакомой смесью рыбьих внутренностей и чего‑то древнего, первобытного, к чему я давно принюхался. И тут акула произнесла неожиданно:

– Фурю, – утробно прогудела она, и этот звук вибрацией прошёл по палубе, отдавшись в костях.

Мы переглянулись.

– Это что? – Сульфур нахмурился. – Новое ругательство?

– Фурю‑фурю, – повторила акула, распахнув пасть ещё шире и чуть наклонив голову, явно приглашая внутрь.

– Полагаю, нас приглашают войти, – я оценил размеры открытой пасти и пришёл к выводу, что мы все поместимся без особого труда, если не будем привередничать. – Залезайте.

Кашкай побледнел, хотя, казалось бы, катался акулой‑экспресс не в первый раз.

– Духи категорически…

– Залезай, Кашкай, – оборвал я. – Духи переживут.

Но первым полез Сульфур, потому что лучник при всех своих недостатках никогда не испытывал нехватки безрассудной отваги. Он перемахнул через нижнюю челюсть, ловко обогнул ряд зубов и скрылся в глотке, откуда тут же донеслось:

– Великий Сульфур нарекает это величественное брюхо Походными Покоями Сульфура!

– Залезай, – Гелиос кивнул Кашкаю; крейсер по его команде успел уже сбавить ход и теперь встал в дрейф. Шаман жалобно покосился на рокочущий вал песчаной бури, сглотнул и, вцепившись в сумку и неразлучную сковороду, полез следом за лучником, бормоча что‑то про духов, которые его за это проклянут.

Гелиос забрался молча, экономя движения и стараясь не вспоминать о том, что его укачивает, когда он не у руля. Я шагнул последним, привычно нырнув в тёплую влажную темноту акульего нутра. Пасть сомкнулась за моей спиной, отрезав мир.

Секунду спустя акула рванулась вперёд, прямо в стену бури.

Глава 23

Удар песка по шкуре отозвался внутри глухим рокотом, нас расшвыряло по стенкам акульего брюха. Кашкай заорал – надо полагать, для храбрости – звук этот перекрыл даже рёв урагана снаружи. Акула ввинтилась в вихрь, и тело её завибрировало от напряжения, мышцы под кожей ходили волнами. Песок скрежетал по шкуре, и я почувствовал, как громадина набирает скорость, прокладывая себе дорогу сквозь стену вращающегося песка.

Длилось это секунд пятнадцать, может двадцать. Потом скрежет стих, вибрация ослабла, и акула выскользнула на ту сторону бури, как пробка из бутылки.

Ощущение полёта сменилось ощущением стремительного снижения, почти пике, затем акула без предупреждения остановилась и разжала пасть. Мы вывалились наружу и оказались на краю чего‑то, от чего у меня перехватило дыхание.

Посреди ровной серой равнины зиял провал диаметром не меньше километра, уходящий вертикально вниз. Стены его были гладкими, сложенными из окаменевшего песка, сквозь который местами проступал металл. Не рудные жилы, не ржавые обломки, а именно металл, матово поблёскивающий, с аккуратными швами и заклёпками, словно под коркой песка пряталась обшивка гигантского механизма. На дне, километрах в полутора под нами, пульсировало ровное голубоватое свечение, и от каждого импульса по стенкам провала пробегала едва заметная рябь.

Там, внизу, стоит машина, которая убивает этот мир.

В прошлой жизни я однажды заглянул в шахту лифта с верхнего этажа высотки, когда техник забыл закрыть дверцу. Двадцать два этажа вниз, бетонные стены, на дне – тусклая лампочка. Ощущение было жутковатое. Здесь глубина была раз в сто больше, а вместо лампочки внизу пульсировало нечто, от чего зависела судьба целого континента.

– Это оно, – прошептал Кашкай, и шёпот его унёсся в глубину испуганным эхом. – Духи проснулись. Они кричат. Не разберу, что именно, но кричат.

Сульфур подошёл к краю провала, заглянул вниз и присвистнул.

– Нарекаю эту яму Великим Колодцем Сульфура, – объявил он, впрочем, без обычного апломба. Даже Сульфур, видимо, понимал, что нарекать «колодцем» дыру километрового диаметра несколько самонадеянно.

Я повернулся к акуле. Громадина уменьшилась до карманных размеров и сидела на песке, переваривая съеденное и явно гордясь совершенным подвигом – короче, очень довольная собой.

– Кули, – обратился я к ней, подбирая рыбёшку на ладонь. – Нам нужно спуститься вниз. Можешь прогрызть дорогу в стене?

Акула оценила размеры провала, покосилась на меня и утвердительно пискнула.

Я подбросил её. Акула раздулась до прежних размеров, грузовой вагон на плавниках завис над краем провала, распахнул пасть и снова произнёс:

– Фурю.

Мы залезли. Пасть сомкнулась, и акула нырнула в стену провала.

Челюсти вгрызались в окаменевший песок с хрустом и скрежетом, от которого закладывало уши. Внутри нас мотало из стороны в сторону, и на каждом повороте наклонного тоннеля, который акула прогрызала в толще стены, Гелиос беззвучно ругался, изо всех сил стискивая то кулаки, то зубы – борясь с дурнотой. Шаман вцепился в свою сковороду, прижал её к груди и вопил, перемежая крик воззваниями к духам, которые, по его словам, все до единого уже покинули его навсегда, отрёкшись от такого безумного подопечного.

– Достойный путь Великого Сульфура к Центру Мира! – прокомментировал лучник, ухитряясь сохранять величественную осанку, несмотря на то что его болтало по акульему брюху, как горошину в консервной банке. – Однажды барды сложат об этом путешествии песни!

– Барды сложат песни о том, как четверо идиотов залезли в рыбу и поехали в ней под землю, – простонал Кашкай между воплями. – И это будет комедия!

Гелиос мельком глянул на него, но промолчал. Ему явно было не до едких комментариев.

Тоннель уходил вниз под углом, извиваясь и петляя. Акула прогрызала породу с упорством промышленного бура, и позади нас оставался тоннель с оплавленными, отполированными зубами стенами. Иногда челюсти наталкивались на металл, и тогда скрежет становился нестерпимым, а всё тело акулы содрогалось от усилия. Но металлические плиты всё же поддавались, пусть и медленнее, чем слежавшийся песок.

Спуск занял минут двадцать, хотя мне показалось, что прошёл целый час. Наконец скрежет прекратился, движение замедлилось и акула остановилась. Тело её расслабилось, мышцы перестали ходить волнами, и наступила относительная тишина, нарушаемая только тяжёлым дыханием Кашкая и утробным урчанием акульего пищеварения.

Пасть вновь разжалась.

Мы выкатились наружу, на этот раз оказавшись на гладком металлическом полу; и несколько секунд просто лежали, приходя в себя. Потом я поднял голову и огляделся.

И забыл, как дышать.

Мы находились в широком высоком коридоре с арочным потолком и стенами из светлого металла, покрытого тонкой вязью символов. Но не это заставило меня замереть. Коридор был целым. Стены не обрушились, пол не потрескался. За тысячи лет, которые этот комплекс провёл под землёй, в нём не появилось ни единой трещины.

По стенам горели светильники. Матовые панели, установленные в металле без всяких признаков швов через равные промежутки, излучали мягкий немигающий холодный свет. Свет, который горел здесь, вероятно, с того дня, как последний учёный покинул свой пост, а мир наверху тем временем превращался в пустыню.

А ещё был звук. Низкий, ровный, на грани слышимости гул, который ощущался скорее телом, чем ушами. Насосы. Где‑то в глубине комплекса работали насосы. Тысячи лет автономной работы, без ремонта и без единого оператора. Технология, создатели которой давным‑давно превратились в прах, продолжала функционировать с методичностью, от которой становилось не по себе.

В прошлой жизни я проводил трудовые будни в здании, где кондиционер ломался каждую вторую неделю, а лифт застревал между этажами раз в месяц. Здесь инженеры построили систему, которая пережила гибель цивилизации и продолжала перемалывать мир в песок, не нуждаясь ни в ком и ни в чём. Если бы мой бывший начальник увидел такой уровень автоматизации, он бы уволил весь отдел технической поддержки.

– Духи вернулись, – Кашкай медленно поднялся на ноги и прислушался. – Кажется, говорят, что успели умереть – и теперь вновь ожили. Они в ужасе. Говорят, это место старше их памяти. Говорят, отсюда идёт боль, которую они чувствовали всегда, с самого рождения.

Гелиос встал, опираясь на стену, и осмотрелся. Боль и дурнота ушли на второй план, потому что паладин увидел то, что увидели все мы. Место, которое не должно было существовать, но существовало и работало.

Сульфур открыл рот, набирая воздуха для очередного нарекания, но осёкся. Видимо, даже у лучника хватило чутья понять, что нарекать своим именем колыбель мировой катастрофы не стоит.

Мы двинулись вперёд по коридору. Шаги гулко отдавались от металлических стен, и эхо убегало вдаль, как будто предупреждая кого‑то о нашем приближении. Голубые светильники горели ровно, и в их свете на полу не было ни пылинки. За тысячи лет здесь не скопилось ни грязи, ни паутины, ничего из того, что обычно выдаёт запустение. Неизменным оставался только ровный бесстрастный гул насосов.

Первое тело мы обнаружили за поворотом.

Человек сидел за пультом управления, откинувшись на спинку каменного кресла. Точнее, не человек, а то, что от него осталось. Мумия, высушенная до состояния пергамента, в истлевших лохмотьях, которые когда‑то были одеждой. Кожа на лице натянулась на кости и приобрела цвет старой кожаной сумки. Глазницы были пусты, рот приоткрыт, и на лице застыло выражение, которое могло означать что угодно: отчаяние или смирение, или всё это вместе.

Руки мумии лежали на консоли. На приборной панели перед ней мерцали яркие индикаторы, реагирующие на какие‑то процессы, которые продолжались глубоко внутри комплекса. Оператор умер прямо здесь, так и не встав из‑за пульта. Машина продолжала работать без него.

– Не трогайте ничего, – предупредил я, хотя никто и не собирался.

Второе тело лежало дальше, в дверном проёме, ведущем в соседнее помещение. Этот учёный, или кем бы он ни был, не дошёл до выхода нескольких шагов. Упал лицом вниз, вытянув руку вперёд, как будто тянулся к чему‑то или к кому‑то. Одежда на нём истлела до нитей, а в скрюченных пальцах правой руки был зажат свёрнутый кусок пергамента.

Я присел на корточки и осторожно, стараясь не повредить хрупкую находку, вытащил пергамент из мёртвых пальцев. Пальцы хрустнули, Кашкай отшатнулся, шипя сквозь зубы. Вот уж не замечал за ним раньше подобной брезгливости… Пергамент был сухим, ломким, но текст на нём сохранился, потому что воздух внутри комплекса был таким же мёртвым и неподвижным, как и тысячи лет назад.

Развернув хрупкое полотно, я с жадностью всмотрелся в текст.

Почерк был мелким, аккуратным, написанным рукой, которая не дрожала, хотя имела для этого все основания. Язык я узнал: те же символы, что и в дневнике из исследовательского комплекса на пути сюда. К счастью, благодаря Левиафану и его «урокам» в Храме Утопленников, я мог их читать.

– «Зря мы поверили Совету», – прочитал я вслух, и голос мой гулко разнёсся по коридору, отскакивая от стен, которые слышали эти слова впервые за тысячелетия. – «Теперь машину уже не остановить. Простите нас».

Эхо затихло. Ровный безразличный гул насосов продолжался. Голубые светильники горели, как горели всё это время, освещая коридоры, по которым некому было ходить, и пульты, за которыми некому было работать. Мумия у консоли продолжала смотреть в приборную панель пустыми глазницами, и индикаторы перед ней всё мерцали и мерцали, отсчитывая столетия.

Тысячи лет назад этот человек, или его коллега, написал просьбу о прощении и умер, сжимая её в руке. А вот машина, которой он управлял, работает по сей день. Она высосала из мира реки и озёра, превратила цветущий континент в бесконечный океан мёртвого песка, и ей было всё равно, просят за неё прощения или нет. Потому что машины не прощают; но они и не виноваты. Они просто работают.

Я свернул пергамент и спрятал его за пазуху, рядом с дневником и кристаллом Воды.

– «Теперь машину уже не остановить», – повторил Кашкай, и в голосе его не было ни шутовства, ни блаженной улыбки. – Ветров, ты это слышал? Её создатели считали, что остановить нельзя.

– Создатели ошибались, – ответил я, выпрямляясь. – Они же ошиблись, когда поверили Совету; значит вероятно, что ошиблись и в этом.

– А если не ошиблись? – тихо произнёс Гелиос.

– Тогда у нас проблема, – я посмотрел на паладина. – Но проблемы для того и существуют, чтобы их решать. В прошлой жизни мне однажды заявили, что квартальный план невыполним. А я его взял – и выполнил. Правда, чуть не уволили, но это уже детали.

– Что такое «квартальный план»? – без особого интереса уточнил Гелиос, не рассчитывая, кажется, на ответ. Но в уголке его рта мелькнуло нечто, при большом воображении сходящее за тень усмешки.

Я посмотрел вглубь коридора, туда, где голубые светильники уходили в бесконечность и откуда доносился мерный гул зловещей машины.

Пора было идти дальше. Пора было узнать, можно ли остановить то, что не остановили даже те, кто это создал.

Из кармана высунулась акула. Рыбёшка осторожно обнюхала воздух, пискнула и спряталась обратно. Даже Кули, похоже, понимала, что дальше будет только сложнее.

Что ж, впереди лежал рабочий комплекс цивилизации, которая уничтожила сама себя. Впереди ждала машина. Но позади, наверху, за стеной песчаной бури, остался Рагнар, который – единственный из всех – мог отвести в случае беды крейсер обратно в жилые земли; остались Эмир и удалые кочевники, для которых просто не хватило место в этом «самом весёлом», как сказал бы Эмир, приключении; там осталась лекарка Лера, несколько необычным способом, но всё же нашедшая путь пригласить нелюдимого Гелиоса на свидание…

Там, за нашими спинами, лежал мир, ради которого стоило рискнуть всем.

Коридор казался бесконечным. Иногда он сворачивал под прямым углом, за которым следовали несколько пологих ступеней и следующий коридор, не отличимый от предыдущего. Эдакое подобие винтовой лестницы, высеченной в толще крепостной стены, окружающей замок: сам замок и двор внутри, а ты идёшь и идёшь, не зная, когда закончится путь. Так что времени на размышления у нас было предостаточно.

Примерно на четвёртом или пятом пролёте я услышал, что Гелиос что‑то тихо ворчит себе под нос. Неужели несгибаемого паладина утомил долгий путь по однообразным проходам? Но тут Гелиос вдруг остановился… и с размаху врезал кулаком в ближайшую переборку. Металл загудел, костяшки лопнули, и из рассечённой кожи на пальцах брызнула кровь, но паладин, кажется, даже не почувствовал боли. Он стоял, прижав лоб к переборке, и тяжело дышал, раздувая ноздри.

– Свидание, – процедил он с интонацией, с которой другие произносят ругательства. – Она украла мой меч и хочет, чтобы я пригласил её за это на свидание. А я даже не успел её ударить.

– Ты бы и не ударил, – заметил я. – Ты ведь паладин, а не дебошир в кабаке.

Гелиос медленно повернул голову и посмотрел на меня. В глазах его плескалась такая буря противоречий, что я мысленно порадовался отсутствию в этом мире психотерапевтов, потому что любой из них при виде этого взгляда мгновенно ушёл бы на пенсию.

– А она просто делает свою работу, – добавил я примирительно. – Между прочим, жизнь тебе спасла. Второй раз мы её в нужный момент не вызовем, а ты снова полезешь на амбразуру, снова получишь по рёбрам и снова будешь подыхать на палубе вопреки всем нашим усилиям, и как бы мы ни хотели тебе помочь. Так что, может статься, свидание не худшая цена за возможность дышать?

Паладин ничего не ответил. Досадливо стряхнул с костяшек алые капли и вновь монотонно зашагал вперёд, демонстрируя всем желающим свою широкую несчастную спину. Кашкай, наблюдавший за этой сценой, поравнялся со мной, хихикнул и прошептал:

– Духи подсказывают, но я и без них вижу: святоша влюбился. По самые уши. Просто ещё не знает об этом.

– Духи, видимо, специализируются не только на пророчествах, но и на романтических отношениях, – буркнул я, не желая обсуждать проблемы Гелиоса у него за спиной.

Тем более, что Лера отнюдь не соизволила остаться и ждать «усталого героя» на берегу (то есть на палубе краденного имперского крейсера). Стоило нам четверым собраться в путь в центр бури, как она исчезла тем же способом, каким появилась: воздух тихо лопнул, и на том месте, где она стояла, осталось лишь лёгкое мерцание, растаявшее за пару секунд. Ни прощания, ни объяснений, ни обещаний нас когда‑нибудь навестить.

Прекрасно видевший это Гелиос, промолчал, но желваки на скулах ходили ходуном, и я решил не проверять глубину его терпения лишними комментариями.

А теперь мы вчетвером – я, Гелиос, Кашкай и Сульфур – шли внутрь громадного древнего комплекса, где стояла проклятая машина. И никто не знал, вернёмся ли мы назад.

Но вот показавшийся бесконечным каскад коридоров закончился, открывшись в небольшой (каких‑нибудь сто метров) зал. Не то библиотека, не то комната ожидания; стеллажей с книгами по стенам не наблюдалось, но узкие матово поблескивающие скамьи перемежались небольшими столиками, скорее похожими на журнальные, чем на обеденные.

В дальнем конце зала обнаружился спуск. На этот раз не лестница, а пологий пандус, уходивший винтом под землю, достаточно широкий для двух человек в ряд. Что ж, строители явно на пространстве не экономили… Впрочем, оно и понятно – места им хватало – чего там мелочиться – целый мир был к их услугам. Стены всё так же матово светились, зато на них стали попадаться надписи. Причём чем дальше – тем крупнее и тревожнее.

Я разбирал знаки: «ограниченный доступ», «только уполномоченный персонал», «опасность утечки». Стандартный набор предупреждений, знакомый любому офисному работнику, который хоть раз в жизни пытался пройти мимо серверной без пропуска.

Пандус закончился перед дверью. Не деревянной, не каменной и даже не металлической, что было бы здесь вполне ожидаемо. Дверь была отлита из материала, похожего на тёмное стекло, плотного и тяжёлого на вид. В её центре располагался круглый замок диаметром с обеденную тарелку, из того же стекла или застывшей смолы; и вся поверхность была покрыта тончайшей паутиной символов, которые не светились и не пульсировали, в отличие от прочих надписей комплекса. Мёртвые символы на мёртвой двери. Над замком, в нише, выложенной бирюзовой мозаикой, лежал череп.

Человеческий, чистый, без единой трещины. На височной кости виднелась вплавленная металлическая пластинка с эмблемой, которая показалась знакомой: кристалл в круге лучей. Секунду спустя я вспомнил: точно такая же была на одежде скелета в кабинете лаборатории, которую мы обнаружили и исследовали на пути сюда, и где случайно нарвались на разгневанного Ракшаса.

– Ещё один учёный, – сухо процедил Гелиос, кивнув на череп. Он явно успел взять себя в руки, но бушевавшие внутри эмоции наполняли даже самые обычные его слова особым ядом. – Их тут что, целое кладбище?

– Возможно, это не кладбище, а интерфейс, – пробормотал я, разглядывая нишу. К пластинке на виске черепа были подсоединены тонкие проводки, уходившие в стену. Кто бы ни проектировал это здание, он предусмотрел всё, включая такие методы взаимодействия с технологией, которые на мой вкус выглядели довольно жутко.

Кашкай протиснулся между нами с Гелиосом и уставился на череп. Шаман наклонил голову набок, прислушиваясь к чему‑то, что слышал только он, и пальцы его левой руки задрожали мелкой дрожью.

– Духи не советуют, – пробормотал он. – Но…

Глава 24

Он не договорил. Вместо этого медленно поднял руку и положил ладонь на гладкую макушку черепа. Я хотел его остановить, но опоздал ровно на полсекунды.

Череп загудел. Низкий глубокий звук, от которого завибрировали не только стены и пол, но и наши зубы, наполнил коридор, а пустые глазницы вспыхнули холодным бирюзовым огнём. Символы на двери ожили, побежали волнами, и из черепа раздался голос. Не человеческий – механический и вибрирующий, словно кто‑то пропустил запись через толщу воды, но слова я разобрал.

«Центральный резервуар. Хранилище ресурса. Содержимое: перенаправленная гидросфера континентальной платформы. Общий объём: не поддаётся исчислению. Доступ: только оператор класса „гидро‑семь“ и выше».

Череп замолк так же внезапно, как и заговорил. Кашкай отдёрнул руку и попятился, а глаза его стали размером с блюдца.

– Духи ни при чём, – выдавил он, потирая ладонь о штанину. – Это место само по себе живое. Оно отозвалось на прикосновение, будто ждало.

Рагнар посмотрел на меня.

– Сынок, ты понял, что эта штука наговорила?

Я кивнул. В горле пересохло так, что слова далось только с огромным усилием:

– Внутри вода. Вся вода, украденная с континента. Хранилище, куда машина перекачивала влагу тысячи лет. И чтобы войти, нужен сильнейший маг Воды.

Воцарилось молчание. Даже Сульфур не стал вставлять свой комментарий, а это что‑то да значило! Гелиос стоял у стены, скрестив руки на груди, и смотрел на дверь с выражением, которое можно было прочитать как «я подозревал, что всё закончится именно так, и мне это не нравится».

Я подошёл к двери и приложил ладонь к замку. Синтетическое стекло было холодным и гладким. Я прижал пальцы крепче, сосредоточился и потянулся магией к тому, что за дверью.

Ничего не произошло. Замок не отозвался, символы не вспыхнули, дверь не дрогнула. Я ощущал только собственную ладонь на холодной поверхности, и ничего больше. Древняя система требовала чего‑то, для чего моих голых рук было недостаточно.

Я отступил на шаг, вытащил из‑за пазухи кристалл Воды. Голубое свечение залило коридор, и символы на двери дёрнулись в ответ, пульсируя в такт кристаллу. Есть контакт. Система реагирует на стихийную энергию, а не на саму ладонь. Но кристалл в моих руках – лишь источник силы, а чтобы взломать этот замок, нужна сама вода. Физическая, жидкая вода, которой здесь, в Мёртвых Землях, не было и быть не могло.

Кроме той, что плескалась во флягах.

– Фляги, – я повернулся к остальным. – Отдайте мне все фляги с водой. Всё до последней капли.

Гелиос оторвался от стены и уставился на меня с нехорошим прищуром.

– Ветров, ты рехнулся? – паладин чуть подался вперёд, и голос его зазвучал с той особенной паладинской интонацией, которая одинаково годится для молитвы и для угрозы. – Если ты профукаешь оставшуюся воду на эксперимент с дверью, мы сдохнем в этой дыре. Все сдохнем. Без воды мы не дотянем даже до крейсера, я уж молчу про обратный путь; а конденсировать влагу тут не из чего, ты сам об этом знаешь лучше любого из нас.

Он был прав. Математика элементарная: у нас на каждого по фляге, а всего нас четверо. В каждой фляге литра полтора – плюс‑минус, может быть чуть больше, но может быть и меньше. Итого максимум шесть литров. Это всё, что стоит между нами и смертью от обезвоживания. В прошлой жизни я однажды отказался утвердить бюджет рекламной кампании, потому что риск провала превышал тридцать процентов. Здесь риск провала приближался к абсолютным ста процентам, а на кону стояли не деньги, а жизни.

Однако за этой дверью находилось нечто большее, чем наши жизни.

– Смерть неизбежна, Гелиос, – я посмотрел ему в глаза, стараясь говорить ровно и спокойно, без пафоса, без дрожи в голосе, потому что паладин почует фальшь быстрее, чем демоническую ауру. – Мы все умрём – рано или поздно, здесь или в ином месте, так или иначе. Если не от жажды, то под мечами карающих отрядов империи, от когтей демонов, в бездонной пасти очередного монстра из‑под песка. Но за этой дверью – украденная вода целого континента. А там, наверху – миллионы людей, которые рождаются, живут и умирают в пустыне, даже не подозревая, что их мир когда‑то был зелёным. У тебя есть шанс всё это изменить. Разве не ради этого существует Орден Паладинов? Не ради этого ты давал клятву?

Гелиос фыркнул, и в этом коротком звуке было больше горечи, чем во всех ругательствах, которые я от него слышал за время нашего знакомства.

– Орден Паладинов, – повторил он, и рот его скривился, как от кислого. – Орден оказался совсем не тем, чем я его считал. Глава Ордена использовал демонов. Братья по оружию стреляли мне в спину. Мой учитель сжигал города вместе с мирными жителями. Так что не надо мне про Орден, Ветров. Не сегодня.

Я подумал, что самое время сказать ему, что те идеалы, в которые он верил – его высокие идеалы – не пропали. И может статься, Гелиос Осквернённый однажды решится основать собственный Орден, в котором…

И тут паладин снял с пояса флягу и протянул мне.

– Но если ты прав и за дверью действительно то, что нагородил этот проклятый череп, тогда я подохну с чистой совестью. Вот тогда уж – точно.

Кашкай молча отцепил свою флягу и вложил мне в руку. Только прежде чем отдать, откупорил и сделал один долгий глоток. Я не стал его за это упрекать, потому что сам бы поступил так же.

– Нарекаю этот миг Великим Водопожертвованием Сульфура, – объявил лучник, вручая мне свою флягу с торжественностью, от которой хотелось одновременно и засмеяться, и дать ему подзатыльник. – Пусть потомки помнят, что именно Великий Сульфур пожертвовал последнюю каплю ради спасения мира.

– Потомки запомнят, что ты пожертвовал полторы литра тёплой воды, – парировал я, собирая фляги. – Не самый эпичный подвиг в летописях, но спасибо.

Четыре фляги; неполные шесть литров воды. Против двери, которая простояла тысячи лет.

Я расставил фляги на полу перед дверью и достал кристалл Воды. Голубое свечение усилилось, когда я сжал его в левой руке, мгновенно ощутив знакомую связь со стихией: каждая молекула воды во флягах потянулась ко мне, отзываясь на зов. Я откупорил все их, а потом одним движением опрокинул, и вода полилась на пол, растекаясь по гладким белым плитам.

Шесть литров. Негусто. Но дело ведь не в количестве, а в управлении. В этом песчаном мире частенько случалось обходиться и меньшим…

Я закрыл глаза и сосредоточился. Вода на полу дрогнула, поднялась и собралась в плотный вращающийся столб, послушный моим пальцам. Кристалл пульсировал, подпитывая энергией, и я почувствовал, как вода уплотняется, ускоряется, начинает вращаться с такой скоростью, что воздух вокруг столба засвистел. Я сжал водяной поток в узкую струю толщиной в палец, разогнал частицы до предела и направил этот водяной смерч в дверь.

Удар в поверхность замка прозвучал как визг циркулярной пилы. Синтетическое стекло, незыблемо стоявшее здесь много тысяч лет, не выдержало концентрированного напора мага Воды, вооружённого кристаллом. Струя прорезала материал легко, словно подтаявшее масло. Я повёл рукой по кругу, вычерчивая контур, и замок вывалился из двери тяжёлым стеклянным блином, грохнувшись об пол и расколовшись надвое.

Дверь треснула от края до края. Я ударил ещё раз, сместив струю вправо, затем – влево, и куски тёмного стекла посыпались у моих ног, превратив опустошенные фляги в измятый мусор, но не в силах оставить ни царапины на гладком полу.

Грохот стоял такой, что Сульфур зажал уши, а Кашкай присел на корточки, прикрывая голову. Последний крупный обломок упал, и я отпустил воду. Она плеснула на пол обессиленной лужей, а кристалл в моей руке потускнел, отдав разом больше энергии, чем я когда‑либо из него вытягивал.

Голова закружилась, в глазах потемнело, но я устоял на ногах, хватаясь за стену. Передо мной зиял проём, в котором ещё оседала мелкая стеклянная пыль.

За проёмом открылся зал размером с городскую площадь. Потолок терялся так высоко, что казался ночным небом, и по нему ползли блики голубоватого света, отражённого от того, что находилось в центре. Стены покрывали уже знакомые руны, но здесь они горели ярко и уверенно, пульсируя ровным ритмом.

В центре зала, на высоте метров пяти от пола, висела сфера. Она медленно вращалась вокруг собственной оси, и при каждом обороте по её поверхности пробегали волны, переливаясь от бирюзового к тёмно‑синему и обратно. Не камень, не стекло, не металл. Резервуар жидкости, поднятый и удерживаемый в воздухе неведомой силой, был размером с небольшой дом. Свет, исходивший от сферы, был живым и тёплым, он пульсировал так, словно это было сердце, вечно бьющееся в грудной клетке самого мира.

От сферы во все стороны расходились трубы. Десятки, сотни труб, толстых и тонких, уходивших в стены, в пол, в потолок. Они пронизывали зал, как корни гигантского дерева, только корни эти тянулись не в землю за водой, а в обратном направлении. Трубы забирали воду у мира и перекачивали сюда, в подземные бассейны, где она хранилась бесполезным грузом, пока наверху целый континент умирал от жажды.

Я слышал гул, ровный и монотонный. Машина работала. Прямо сейчас, в эту секунду, она продолжала высасывать последние капли влаги из рек и источников, которые ещё оставались на поверхности. Она делала это тысячи лет подряд, без перерыва и без оператора, в полностью автономном режиме, запущенная давно исчезнувшими создателями.

В прошлой жизни я видел серверную нашей компании. Сотни мигающих огоньков, гудящие вентиляторы, километры кабелей. Однажды один из серверов завис на целые сутки – компания потеряла двести тысяч рублей. Администратор, вызванный в четыре утра, перезагрузил систему за пятнадцать минут и ушёл досыпать. Здесь масштаб был иным. Здесь «сервер» работал тысячелетиями без перезагрузки, и вместо заказов обрабатывал жизни миллионов людей. И некому было прийти в четыре утра и нажать кнопку «перезагрузка». Некому, пока не явились мы.

Я первым шагнул на порог. Остановился, задрал голову и долго смотрел на сферу.

– Вот значит, как, – только и смог сказать я. – Вот что мы искали и наконец нашли…

Гелиос вошёл следом и замер у ближайшей трубы. Провёл по ней ладонью. Труба еле ощутимо вибрировала, и паладин отдёрнул руку.

– Она тёплая, – голос его был хриплым и тихим. – И внутри что‑то течёт. Прямо сейчас. Она качает. Всё ещё качает.