Текст книги "Император песчаных карьеров. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Антон Панарин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 44 (всего у книги 51 страниц)

Глава 21

Я подхватил Гелиоса под мышки и потащил к крейсеру. Тело паладина было тяжёлым, кости и мускулы, набитые тренировками, весили как свинцовый ящик, и каждый шаг давался мне с таким трудом, что перед глазами темнело. Кровь Гелиоса текла по моим рукам, горячая и липкая, пропитывая рукава куртки. Четыре чёрных луча на печати пульсировали яростно, и тело ощущалось чужим после тройного призыва, как костюм, надетый наизнанку и задом наперёд.

Барса подоспел и подхватил паладина с другой стороны. Вдвоём мы добрались до десантного люка крейсера, и кочевники помогли поднять Гелиоса на борт по верёвкам. Уложили его на палубу, подложив под голову чей‑то скомканный плащ. Белая ткань пропиталась красным за секунды.

– Среди вас есть лекарь⁈ – заорал я, перегнувшись через борт и обращаясь к кочевникам внизу. – Целитель! Травник! Кто‑нибудь, кто умеет залатать человека!

Тишина. Кочевники переглядывались. Один покачал головой. Другой развёл руками. В племени Красного Скорпиона были воины и следопыты, но целителей среди них не оказалось. Из имперского экипажа никого в живых не осталось, тела лежали на сером песке вперемешку с телами кочевников, и некому было оказать помощь ни своим, ни чужим.

Я посмотрел на пострадавшего. Мягко говоря, он был плох. Множественные проникающие ранения грудной клетки, брюшной полости и конечностей. Подозрение на перфорацию лёгкого. Массивная кровопотеря.

При этом что предложить ему в качестве лечения, я не знал. Разве что перевязочный материал из разорванных плащей? Кристалл воды бесполезен в том случае, когда необходима хирургия.

Выходило, что без квалифицированной помощи он протянет ещё от десяти минут до получаса.

Чтобы спасти его нужно было чудо. В буквальном смысле. Эх, сюда бы лекарку, латавшую Рагнара… с её чудесными таблетками. Хоть бы и пришлось заплатить ей «только золотом». Но, увы, чего нет, того нет.

Я стоял на коленях рядом с Гелиосом, прижимая ладони к его рёбрам, откуда сочилась кровь, и понимал, что ничего не могу сделать. Маг Воды, демонолог, обладатель четырёх запечатанных демонов и кристалла невероятной чистоты и мощи; и при всём этом арсенале не способен заштопать раненого человека.

Водой можно промыть рану, но не срастить разорванные ткани. Водой можно сбить жар, но не остановить внутреннее кровотечение. Водой можно напоить умирающего, но нельзя вернуть его к жизни.

В прошлой жизни я вызвал бы скорую. Набрал 103, подождал восемь минут, и приехали бы ребята в синих комбинезонах с носилками и капельницей. Здесь мобильная связь отсутствовала как класс, скорая помощь существовала только в виде орденских целителей, которые по совместительству являлись стукачами империи, а ближайшая больница находилась за тысячи километров – в городе, который, возможно, тоже уже сожжён имперскими крейсерами.

И тогда воздух рядом со мной лопнул.

Не взорвался, не загремел. Лопнул, как мыльный пузырь, только вместо радужной плёнки полыхнула короткая холодная вспышка, ослепительно‑белая, от которой я зажмурился и отшатнулся. Вспышка длилась всего долю секунды; но когда я снова открыл глаза, на палубе крейсера стояла женщина.

Невысокая, стройная, в дорожном плаще поверх простого платья, с поясом, увешанным сумками, склянками и инструментами, которые тихо позвякивали при каждом движении. На левом запястье поблёскивал тонкий серебряный браслет, знакомый мне по Липецку, в который госпожа Валерия складывала золото.

Русые волосы были забраны в небрежный хвост. Лицо молодое, лет двадцати трёх, с тонкими чертами и внимательными серыми глазами, в которых равнодушие боролось с профессиональным любопытством. И профессиональное любопытство побеждало.

Лера, лекарка из Липецка. Та самая, о которой я думал только что!

Она вылечила Рагнара за две тысячи золотых и исчезла в дымовой завесе, обчистив нас до нитки. Женщина, которую Гелиос обозвал «меркантильной сукой», а Кашкай потом полчаса пересказывал эту сцену кочевникам у костра, хохоча до слёз.

Она окинула палубу оценивающим взглядом, задержалась на мне, на крови, на телах раненых, на обломках разбитого шлюпа за бортом, на мёртвых паладинах внизу. Потом посмотрела на Гелиоса, который лежал в луже собственной крови и дышал так, будто каждый следующий вдох может стать последним.

– А чего этот разлёгся? – произнесла она деловым тоном, присаживаясь рядом с паладином на корточки и щупая ему пульс на шее двумя пальцами. – Помирать, что ли, собрался?

У меня не нашлось слов. Секунду назад я стоял на коленях перед умирающим товарищем посреди Мёртвых Земель, откуда не возвращаются даже контрабандисты, и тут из воздуха материализовалась лекарка, которую мы в последний раз видели в Липецке, за тысячи километров отсюда. Вопросов накопилось столько, что они образовали очередь в голове и давили друг друга в попытке выбраться первыми.

– Лера, – выдавил я. – Как ты…

– Потом, – отрезала она, расстёгивая одну из сумок на поясе и доставая оттуда тонкий инструмент, похожий на серебряный стилет. Кончик стилета мерцал бледно‑зелёным светом. – Сначала пациент. Если, конечно, кто‑нибудь собирается платить.

Последняя реплика окончательно поставила меня в тупик. Появление лекарки было столь же необъяснимым, сколь и своевременным. Квалификация её не нуждалась в подтверждении: Рагнара она вытащила буквально с того света. Но условие выполнения работы осталось неизменным: только золото. Как обычно.

Между тем, после бегства из Порт‑Каракума, после недели в Мёртвых Землях, после потери шлюпа и прочих злоключений у нас по карманам едва ли наберётся десяток монет на всех.

На что рассчитывала Валерия, неведомым образом угадав, что здесь в ней нуждаются и отправляясь на этот «экстренный вызов» – тоже не понятно. Ведь кто поручится, что у путников, затерянных посреди необитаемой глуши найдётся нужная сумма?

Вывод: Придётся импровизировать.

– Спаси его! – я подался вперёд, хватая Леру за плечо. Лекарка дёрнулась, но не отстранилась, только покосилась на мои окровавленные пальцы, оставившие бурые отпечатки на её плаще. – Я заплачу тебе сколько скажешь!

Лера приподняла бровь.

– Сколько скажу?

– Правда, наличных у меня нет, – я оглянулся, лихорадочно соображая, что можно ей предложить. Взгляд упал на палубу крейсера, на орудийные стволы, на тёмный металл обшивки, на шесть кристаллов Ветра, мерцавших под днищем. Имперский крейсер класса «Карающий», личное судно Великого Магистра, стоимостью в целое состояние. – Но ты можешь забрать крейсер. Весь. Целиком. С пушками, кристаллами и каютами. Такая штука стоит больше, чем ты заработаешь за десять жизней.

Лера медленно обвела взглядом палубу. Орудия, обшивку, рулевую рубку, золотое солнце на флагштоке. Она провела пальцем по поручню, оценивая качество металла, и на секунду в её серых глазах мелькнул огонёк расчётливого интереса. Потом он угас, так же внезапно, как появился, и лекарка покачала головой.

– Корабль мне ни к чему, – произнесла она. – Я не морячка, не пиратка и не контрабандистка. Зачем мне крейсер? К тому же краденый у Ордена? Разве что сдавать в аренду, или экскурсии по нему водить – но это хлопотно.

Она повернулась к Гелиосу и взяла его за запястье, вновь проверяя пульс. Нахмурилась. Пульс, видимо, ей не понравился. Потом взгляд её упал на правую руку паладина, на пальцы, побелевшие от напряжения, которыми Гелиос всё ещё стискивал рукоять меча даже в полубессознательном состоянии.

Серебристый клинок, выкованный искуснейшими кузнецами Ордена, благословлённый Верховным Магистром, передающийся от наставника к ученику в день принятия клятвы. Меч, с которым Гелиос не расставался ни на минуту.

Лера протянула руку и коснулась лезвия кончиками пальцев. Серебристый свет вспыхнул при контакте, и лекарка отдёрнула руку, но не от боли, скорее – от удивления. Перебрала пальцами в воздухе, разглядывая мерцающие искорки на подушечках.

– Паладинский клинок, – произнесла она, и голос её приобрёл новые оттенки, как у ювелира, заметившего крупный камень на прилавке ломбарда. – Освящённая сталь. Работа орденских кузнецов. Гелиос, если не ошибаюсь?

Гелиос приоткрыл глаза. Мутный взгляд сфокусировался на лице лекарки, и из глубины полуобморока в этот взгляд вернулось нечто осмысленное. Узнавание. Воспоминание. И мгновенная вспышка ярости.

– Ты‑ы, – прохрипел паладин; кровь пузырилась на его губах при каждом звуке. – Меркантильная…

– Рада встрече, – Лера улыбнулась, и улыбка её была холодной и сдержанной, как небольшой хирургический надрез. – Вижу, здоровье по‑прежнему оставляет желать лучшего. Клинок отдашь в качестве платы, и мы в расчёте. Паладинские мечи на чёрном рынке стоят дороже, чем небольшой городок.

Гелиос стиснул рукоять крепче. Костяшки побелели ещё сильнее, хотя, казалось бы, белеть дальше некуда. Мышцы предплечья вздулись под окровавленной повязкой, и пальцы впились в рукоять так, что суставы хрустнули.

– Лучше сдохну, – процедил он сквозь зубы, и эти слова стоили ему усилия, от которого лицо перекосило гримасой боли, – чем отдам свой клинок какой‑то корыстной шарлатанке. Этот меч мне вручил Константин в день принятия присяги. Я клялся на нём защищать невинных и карать порождения тьмы. Им же я убил человека, который мне его вручил. И всё равно не отдам.

Лера пожала плечами с видом продавца, чей клиент только что отказался от скидки.

– Твоё право. Подыхай с мечом в обнимку, если хочешь. Красивая смерть, достойная баллады. «Лежал паладин на песке, сжимал клинок, а лекарка рядом стояла… и ждала, пока он определится».

Я смотрел на Гелиоса. На его залитое кровью лицо, на губы, покрытые розоватой пеной, на грудь, которая поднималась всё реже и всё мельче. Дыхание его становилось поверхностным, и кожа вокруг глаз приобретала землистый оттенок, который в прошлой жизни я видел только в моргах – да и то лишь в медицинских сериалах.

Паладин умирал. Прямо сейчас, на палубе захваченного крейсера, посреди Мёртвых Земель, в тысячах километров от ближайшего города. Умирал, потому что отказывался расстаться с куском стали, который для него значил больше, чем собственная жизнь.

И тогда я сделал то, что должен был сделать.

Я наклонился, обхватил обеими руками рукоять меча поверх пальцев Гелиоса и рванул. Паладин попытался удержать, но сил у него осталось на две с половиной секунды ярости, не больше. Пальцы его разжались, и клинок выскользнул из ослабевшей хватки. Серебристое лезвие полыхнуло в моих руках коротким холодным сиянием, как будто протестуя против смены владельца.

– Ветров! – голос Гелиоса сорвался на хрип. – Не смей! Это мой меч! Мой!

– Был твой, – ответил я, разворачиваясь к Лере. – А теперь её.

И протянул клинок лекарке рукоятью вперёд, чуть не порезавшись о бритвенно острое лезвие. Лера приняла меч обеими руками, взвесила, повертела, проверила баланс. Серебристый свет на лезвии мигнул и погас, отказываясь признавать новую хозяйку, но лекарку это не смутило. Она положила меч рядом с собой на палубу и раскрыла сумку.

– Сделка заключена, – произнесла Лера, доставая из сумки узкий кожаный футляр. – Лежи смирно, горе‑рыцарь. Будет больно, но недолго.

Гелиос попытался возразить, но изо рта вырвался только булькающий хрип. Глаза его нашли мои, и в них полыхала обида, тяжёлая и горячая, как лава в жерле вулкана. Я выдержал этот взгляд. Потому что живой обиженный Гелиос куда лучше мёртвого Гелиоса – вооруженного священным мечом.

В прошлой жизни я однажды принял решение уволить лучшего сотрудника отдела, который отказывался переходить на новую систему учёта. Он ненавидел меня полгода, потом устроился в другую компанию, получил повышение и при случайной встрече на конференции признал, что я оказался прав. Здесь масштаб был другой, но принцип оставался тем же: иногда приходится делать то, за что тебя возненавидят, потому что альтернатива ещё хуже.

Лера раскрыла футляр. Внутри лежала пилюля. Крохотная, размером с горошину, матово‑белого цвета. Я узнал её. Такая же горошина спасла Рагнара в Липецке, когда капитан лежал при смерти – с половиной сломанных костей и внутренним кровотечением, от которого любой нормальный человек скончался бы ещё по дороге. Одна пилюля, за которую мы заплатили две тысячи золотых, и чтобы добыть их, нам пришлось провернуть величайшую аферу в истории ограблений.

Лера раскрыла Гелиосу рот, положила пилюлю на язык и прижала челюсть, заставив проглотить. Паладин дёрнулся, сглотнул и обмяк. Несколько секунд ничего не происходило. Потом тело Гелиоса выгнулось дугой, каждая мышца напряглась разом, и по коже побежала мелкая дрожь. Четыре борозды на рёбрах перестали кровоточить. Края раны на бедре сблизились и начали постепенно розоветь. Порезы на предплечье затянулись буквально на глазах, как будто кто‑то проматывал запись заживления вперёд на ускоренном режиме.

Дыхание Гелиоса выровнялось. Хрипы прекратились. Розоватая пена на губах высохла и осыпалась бурыми хлопьями. Землистый цвет кожи отступил, на скулах даже проступил слабый румянец – совсем бледный, но явно здоровый, не имеющий ничего общего с краснотой боолезненного жара.

Лера стояла рядом, скрестив руки на груди, и наблюдала за процессом с профессиональной отрешённостью хирурга, который ждёт результатов после окончания операции. Серебряный браслет на запястье мерцал мягким светом, и я заметил, что паладинский меч, только что лежавший на палубе, исчез. Браслет тихо звякнул, замерцав чуть ярче.

В прошлой жизни я слышал выражение «ловкость рук и никакого мошенничества». Здесь ловкость была магической, а мошенничество артефактным, но суть от этого не менялась.

Гелиос открыл глаза. Рывком сел, выпрямился и тут же схватился за бок. Борозды от когтей Ракшаса затянулись, но кожа на их месте была новой, розовой и чувствительной, и резкое движение отозвалось тянущей болью.

– Меч, – первое слово, которое произнёс паладин, очнувшись после пребывания на пороге смерти. Не «спасибо», не «где я», не «что случилось», не банальное «воды». Меч, видите ли. Да уж, что и говорить, приоритеты у этого человека были выстроены с монашеской прямолинейностью, и ни одна околосмертная кома не могла их пошатнуть.

Гелиос повернул голову, увидел Леру и мгновенно вспомнил всё. Лицо его окаменело, желваки вздулись на скулах, и паладин рванулся к лекарке с проворством, неожиданным для человека, который тридцать секунд назад лежал при смерти. Правая рука метнулась вперёд, но пальцы лишь схватили воздух в сантиметре от плеча девушки.

Лекарка ушла в сторону одним текучим движением, лёгким и грациозным, как танцовщица, уклоняющаяся от навязчивого партнёра. Гелиос крутанулся на месте, снова потянулся к ней, и снова промахнулся. Лера отступила на полшага, повернулась к паладину лицом и подмигнула. Игриво, с озорным блеском в серых глазах, который абсолютно не вязался ни с полем боя вокруг, ни с телами мёртвых паладинов внизу, ни с безжизненным серым песком Мёртвых Земель.

– Меч получишь обратно, – произнесла она, и голос её звучал так, будто она обсуждала возврат покупки в лавке, а не судьбу освящённого оружия, – после того, как позовёшь меня на свидание. А пока тебе – постельный режим ещё как минимум на сутки.

У Гелиоса отвисла челюсть. У всех, кто это слышал – тоже. Паладин замер с протянутой рукой и выпученными глазами, и на его лице застыло выражение, которого я за всё наше знакомство не видел ни разу. Растерянность. Не воинская, не тактическая. Человеческая, мужская растерянность тридцатипятилетнего мужика, которого молодая девчонка только что застала врасплох на том поле, где он не умел воевать.

Шея паладина покраснела. Краска поднялась от ключиц к скулам, и за несколько секунд лицо Гелиоса, минуту назад белое как мел от кровопотери, стало пунцовым. Шрамы побелели на этом фоне и выглядели как молнии на закатном небе. Бывший охотник на демонов, рыцарь Ордена, человек, который только что убил собственного учителя в поединке и не дрогнул, стоял перед юной лекаркой и краснел, как подросток на первом свидании.

Изо всех сил борясь с собой, чтобы не заржать в голос, я оценил сложившееся противостояние. С одной стороны паладин, только что переживший клиническую смерть, кроторый пытается вернуть меч, отбранный у него, пока он был почти что в бессознательном состоянии.

С другой – лекарка, которой зачем‑то приспичило сходить с ним на свидание. При этом сам паладин смущается, краснеет и впадаетв ступор. Короче, полоностью деморализован. На таком уровне, которого не добились ни ифриты, ни Ракшасы, ни Великий Магистр инквизиции лично.

В общем, как ни крути, а выходило, что женщины в этом мире опаснее демонов. Подозревал давно, теперь убедился.

Тут Гелиос решительно развернулся, будто решившись на что‑то…

Глава 22

– Я всё равно верну свой меч, – выдавил Гелиос хриплым голосом, не глядя на лекарку. – Это не обсуждается.

Лера только улыбнулась и села на ящик, закинув ногу на ногу. Поправила сумку на поясе, звякнула склянками и принялась с невозмутимым видом перебирать свои инструменты, будто ничего не произошло.

Гелиос шагнул к борту. Спина его была прямой, как древко копья, и каждый шаг отдавался глухим стуком каблуков по палубе. Движения стали резкими, угловатыми, а на шее всё ещё багровели пятна, которые отказывались бледнеть. Паладин спустился по верёвке на серый песок, и я видел, как он прошёл мимо тел кочевников и паладинов, мимо обгоревших обломков разбитого шлюпа, и остановился рядом с Константином.

Тело Великого Магистра лежало там же, где паладин его оставил, и некому было поднять его и перенести в более подходящее для похорон место. Впрочем, Мёртвые Земли недаром заслужили такое название, и кто знает, сколько безвестных путников, а также великих воинов и сильных мира сего, обладавших когда‑то властью, погребено под серым песком?

Белый плащ с кровавым солнцем потемнел от крови, золотые руны на правой руке погасли, и чёрные линии демонической магии на левой растаяли без следа. Рядом с телом, наполовину засыпанный мелкой пылью, лежал меч Константина. Клинок из металла, менявшего цвет при каждом повороте: серебристый, молочно‑белый, тускло‑золотой. В навершии рукояти сидел матово‑чёрный камень, и камень этот по‑прежнему пульсировал, медленно и ритмично, как сердце, которое отказывается останавливаться даже после смерти хозяина.

Гелиос задержался над телом учителя лишь на секунду. А потом нагнулся и поднял его меч.

Клинок лёг в ладонь тяжело и чужеродно. Рукоять была шире, чем у его собственного оружия, и пальцы обхватили её не сразу, подстраиваясь под непривычные пропорции. Чёрный камень в навершии мигнул при контакте; по лезвию пробежала рябь, серебристый цвет на миг сменился бледно‑лиловым, потом вернулся обратно.

И Гелиос почувствовал это. Я видел по тому, как дёрнулась его рука, как напряглись плечи, как побелели костяшки. Внутри клинка что‑то ворочалось – что‑то густое, маслянистое и горячее, похожее на раскалённую смолу, которая медленно перетекает в узком сосуде.

Демоническая энергия. Тёмная сила, впаянная в сталь, вросшая в металл, как корни дерева врастают в камень. Оружие Великого Магистра впитало её в себя – целую бездну, такую глубокую, что очистить его не смог бы ни один ритуал. Этот клинок создавался не для борьбы с тьмой. Он сам был из неё создан.

Гелиос сплюнул на серый песок. Слюна была ещё красноватой от крови, оставшейся во рту после ранений. Паладин поднял меч на уровень лица и посмотрел на лезвие, в котором отразились его собственные глаза и отблеск кристаллов Ветра на крейсере.

– Чёртовы порождения ночи сражаются за свет, – произнёс он негромко, обращаясь не к кому‑то конкретному, а ко всему миру, к мёртвому горизонту, к бездыханным телам на песке, к безмолвному небу. – А свет погряз во тьме. Паладины призывают демонов. Инквизиция защищает машину, которая убивает мир. Всё наизнанку, всё перевёрнуто, всё вывернуто наружу кишками.

Он помолчал. Повернул клинок, разглядывая чёрный камень навершия. Тот пульсировал ровно и настойчиво, как метроном, и в его глубине мерцали багровые искры, похожие на тлеющие угли в угасшем костре.

– Видимо, и мне придётся отринуть свои убеждения, – продолжал Гелиос, и голос его зазвенел, как сталь, которую правят на наковальне. – Хватит цепляться за клятвы, которые даны были лжецам. Довольно верить в чистоту оружия, когда враг не гнушается ничем. Если порождения Тьмы берут в руки мечи Света, значит, и воину Света позволено взять меч Тьмы.

Он перехватил рукоять обеими руками и поднял клинок перед собой. Лезвие вновь полыхнуло бледно‑лиловым, чёрный камень мигнул ярче, и по рукам Гелиоса побежали тёмные тени, ложащиеся на кожу узорами, которые тут же растворялись, как дым на ветру. Паладин стиснул зубы, мышцы его предплечий вздулись, удерживая оружие, которое сопротивлялось новому владельцу.

– Этот меч служил человеку, который предал всё, чему учил, – Гелиос медленно опустил клинок и прижал лезвие плашмя к правому плечу. – Пусть теперь послужит тому, кто собирается наконец сразиться во имя всех людей, живущих в Пустоши. Без орденов. Без клятв. Без завесы святости, за которой прячется злокозненная гниль.

Он развернулся и зашагал обратно к крейсеру. Чёрный камень в навершии пульсировал в такт его шагам, и тени от клинка ложились на серый песок длинными тёмными полосами, которые тянулись за Гелиосом, как шлейф за плащом.

Я стоял у борта и смотрел на паладина, поднимавшегося по верёвочной лестнице. В правой руке Гелиос нёс меч убитого учителя. На лице его застыла маска, непроницаемая и жёсткая, за которой бурлило нечто, чему ещё предстояло обрести форму. Не вера, потому что вера его умерла на этом поле. Не ярость, потому что ярость выгорела в поединке с Константином. Что‑то новое. Решимость без иллюзий. Готовность сражаться не потому что так велит бог, орден или долг, а потому что людям в Пустоши больше некому помочь.

Гелиос перебрался через борт и встал на палубе. Взгляд его скользнул по Лере, которая по‑прежнему сидела на ящике и с напускным равнодушием рассматривала ногти, потом по мне, потом по Рагнару, который привалился к переборке и прижимал железной рукой рану на боку. Капитан наблюдал за происходящим молча, и в глазах его стояло нечто, похожее на гордость. Не отцовскую, скорее гордость матёрого бойца и капитана, который видит, как бывший враг становится союзником не по принуждению, а по собственной воле.

– Хороший клинок, – произнёс Рагнар, кивнув на меч Константина. – Жаль, что его прежний владелец был такой мразью.

– Меч в этом не виноват, – ответил Гелиос. – Он просто инструмент. Как молоток.

Рагнар хмыкнул, оценив аллюзию.

– Твой бывший наставник говорил ровно то же самое, парень. Про молотки и демонов.

Гелиос замер на полушаге. Мышцы его спины напряглись, и на секунду показалось, что паладин сейчас развернётся и скажет что‑то резкое. Но вместо этого он медленно кивнул.

– Говорил, – согласился Гелиос. – Разница в том, что Константин оправдывал этим использование демонов для убийства невинных. Я же собираюсь использовать этот клинок, чтобы защитить тех, кого он раньше уничтожал. Инструмент один, намерения разные. И если этого недостаточно для оправдания, то пусть потом меня судят боги. Если они вообще существуют.

Кашкай, который лежал у борта и до этого момента молчал, приоткрыл один глаз.

– Духи передают, что одобряют, – пробормотал шаман и тут же зажмурился, схватившись за рёбра. – Правда, шёпотом. Еле‑еле слышно. Как будто говорят из‑за толстенной стены.

– Великий Сульфур тоже одобряет! – объявил лучник с кормы. – Мечи Тьмы, мечи Света, стрелы Сульфура – всё пойдёт в дело! Впрочем, достойных стрел у Великого Сульфура пока нет. Но это поправимо.

Сульфур поднял босую левую ногу и покрутил ей в воздухе, продемонстрировав отсутствующие пальцы и свежий порез поверх старого рубца. На лице лучника сияла ухмылка, которая в другой обстановке выглядела бы безумной, а здесь, среди крови и мёртвого песка, казалась просто проявлением нормальной, хоть и несколько неуместной человеческой эмоции.

Из кармана куртки высунулась акула. Рыбёшка понюхала воздух, посмотрела на Леру, на Гелиоса с новым мечом, на окровавленных Рагнара и Кашкая, на Сульфура без стрел и без обуви. Чёрные глазки‑бусинки обежали палубу, остановились на мне, и в них ясно читалось всё, что можно было выразить одним взглядом: «Опять?»

– Кули, – укоризненно пискнула акула и спряталась обратно.

Я только вздохнул. Впереди, в самом сердце Пустыни, по‑прежнему ждала машина. За спиной была вся враждебная империя. А рядом оставались лишь израненные союзники, кочевники с саблями… и молодая женщина, обладательница тайного искуства исцеления и заодно жизненного принципа, который помещается в два слова: «Только золото».

Команда укомплектована. Нештатным составом, но когда штатное расписание вообще работало? Увы, в моей жизни никогда – ни в прошлой жизни, ни в этой.

Пора было двигаться дальше.

Сердце Пустыни показалось на горизонте задолго до того, как мы до него добрались, и увидеть его оказалось несложно, потому что оно не пряталось. Напротив, оно заявляло о себе громко и категорически не приглашая в гости.

Стена песчаной бури поднималась от земли до неба, закручиваясь гигантской воронкой, внутри которой что‑то беспрестанно гудело и ревело. Диаметр этого безумия составлял километров пять, может больше, и серый песок Мёртвых Земель здесь перестал быть серым, потому что закрутился в бешеный вихрь, ставший грязно‑бурым от скорости и трения. Отдельные струи вырывались из общего потока и хлестали по равнине, как щупальца, оставляя на поверхности глубокие борозды.

В прошлой жизни я видел торнадо в документальном фильме канала National Geographic. Ведущий, бородатый мужик в каске и с камерой на груди, стоял в полукилометре от воронки и орал что‑то восторженное в микрофон. Здесь ведущего не было, каски – увы – тоже, зато стена вращающегося песка была раз в двадцать больше, и орать хотелось вовсе не от восторга.

– Духи молчат, – сообщил Кашкай, вцепившись в борт шлюпа обеими руками. Впрочем на сей раз он не выглядел растерянным или подавленным, и поспешил продолжить. – Знаешь, почему? Потому что даже духам страшно.

– Великий Сульфур не боится ветра, – лучник стоял на носу, задрав подбородок и щурясь от песчаной взвеси, которая доставала до нас даже на таком расстоянии. – Великий Сульфур нарекает этот ураган Вихрем Сульфура и повелевает ему расступиться!

Вихрь не расступился. Вихрь, кажется, даже не заметил, что его нарекли.

Гелиос стоял у штурвала и молча разглядывал стену бури, по привычке придерживая левой рукой бок, на котором всё давно уже бесследно зажило благодаря волшебной пилюле ненормальной лекарки Леры.

– Пробиться напрямую не получится, – заключил он, оценив обстановку. – Скорость ветра внутри этого шквала такова, что даже крейсер разнесёт на куски за секунды. Корпус не рассчитан на подобные нагрузки.

Я и без Гелиоса видел, что напрямую туда соваться равносильно попытке протиснуть канцелярскую скрепку сквозь промышленный вентилятор. Но мы проделали путь через Мёртвые Земли, пережили Ракшаса и Константина, потеряли корабль и многих друзей – не для того, чтобы остановиться перед большим сквозняком.

Я полез в карман. Акула лежала на дне, свернувшись калачиком, и при моём прикосновении сонно дёрнула хвостом. Крохотное тельце было тёплым и подрагивало мелкой дрожью, как всегда, когда рыбёшка чувствовала что‑то неладное. А неладного вокруг хватало с избытком.

– Кули, – позвал я, вытаскивая акулу на ладонь. – Нужна твоя помощь. Видишь эту штуку впереди? Нам надо попасть внутрь.

Чёрные глазки‑бусинки скользнули по стене бури, задержались на мне и тут же потухли, утратив всякий интерес к предложению. Акула развернулась ко мне всем корпусом и издала протяжный укоризненный звук:

– Ку‑у‑ули…

И всем своим видом дала понять, что работать на пустой желудок она не намерена.

– Серьёзно? – я уставился на рыбёшку, мысленно прикидывая, как бы выглядела докладная записка о срыве миссии по причине голодного демона. – Именно сейчас?

– Кули! – подтвердила акула и демонстративно разинула пасть, выставив напоказ ряды крохотных зубов и розовое пустое нутро, которое требовало наполнения.

Я повернулся к команде.

– У нас проблема. Акула голодная и отказывается работать без еды.

– Накорми её, – Гелиос пожал плечами, не отпуская штурвал.

– Чем? У нас осталось что‑нибудь съестное кроме пайков?

Увы, как показала ревизия трюмов крейсера, в походе паладины Ордена Инквизиции вели спартанский, чтобы не сказать аскетичный образ жизни. Оставшихся от них припасов нам едва хватило бы на дорогу до Сердца Пустыни – и машины (о пути обратно никто из нас пока старался лишний раз вообще не думать; да и будет ли он ещё – этот путь?).

Переглянулись. Кашкай полез в свою бездонную сумку, порылся среди склянок и амулетов и извлёк на свет несколько полосок вяленого мяса, завёрнутых в промасленную тряпицу. Сульфур, поворчав, достал из‑за пазухи кусок лепёшки, припрятанный, судя по всему, на чёрный день. Гелиос молча указал на мешок у переборки, в котором лежали остатки его собственного сухого пайка.

Я собрал всё в кучу. Получилось немного, но истратить больше сейчас у нас попросту не было возможности. Кашкай добавил ещё горсть сушёных фиников, я же вытащил из кармана два куска жёсткой безвкусной прессованной галеты, которую даже имперские солдаты ели через силу. Весь наш продовольственный «неприкосновенный» запас – на всякий случай.

– Это вся наша еда, – произнёс Гелиос тоном, в котором лязгал металл. – Если скормим это рыбе, к машине полетим голодными.

– Если не скормим, дальше не полетим вообще, – возразил я. – Потому что мы не попадём внутрь.

– Духи одобряют кормление рыбы, – вставил Кашкай. – Духи считают, что голодная смерть предпочтительнее, чем быть перемолотым в песчаную пыль. Хотя, если подумать, и то и другое не входит в мои планы.

Гелиос какое‑то время буравил взглядом сначала шамана, потом меня, затем ещё раз глянул на приближающуюся стену дикой бури за бортом и коротко кивнул. Спорить с обстоятельствами паладин умел, но не любил, особенно когда обстоятельства были правы.

Я осторожно опустил всю провизию на палубные доски и туда же ссадил с ладони акулу. Рыбёшка обнюхала подношение, удовлетворённо пискнула и принялась жрать так, будто понятия «сытость» и «умеренность» в её словаре отсутствовали напрочь. Куски мяса исчезали в крохотной пасти целиком, лепёшка была разодрана и проглочена за два укуса, финики хрустнули и пропали вместе с жесткими косточками, каменно‑твёрдые галеты даже не хрустнули! Маленькое тело, которое по всем законам физики не могло вместить столько еды, поглощало пищу с жадностью бездонной ямы.