Текст книги "Император песчаных карьеров. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Антон Панарин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 43 (всего у книги 51 страниц)

Гелиос видел это. Вопреки всему, паладин всё равно сумел приподняться, и теперь стоял на коленях рядом с телом Константина и смотрел, как его бывшие братья по оружию используют запретное искусство.

Лицо его было бесстрастным, как посмертная маска, и только глаза горели белым холодным огнём, в котором не осталось ни удивления, ни боли. Только понимание. Окончательное, бесповоротное понимание, что Орден, которому он служил, был пропитан ложью сверху донизу, от Великого Магистра до самого рядового паладина. И единственным, кто действительно искренне верил в великие идеалы Света многие годы – был он сам.

Бой превратился в мясорубку. Демоны против паладинов, паладины с демонами против наших демонов, и посреди этого хаоса мы – почти искалеченные, но ещё живые люди, пытавшиеся не попасть под раздачу.

Рагнар дрался. Старый пират ввинтился в свалку с абордажным ножом, и железная рука работала как щит, отбивая удары, которые раскрошили бы обычные кости. Один паладин замахнулся светящимся мечом, но Рагнар успел подставить железную ладонь.

Металл завизжал от контакта со святым клинком, искры полетели фонтаном, но сплав выдержал. Капитан перехватил меч за лезвие железными пальцами, вырвал из рук паладина и всадил абордажный нож ему в подмышку, в щель между нагрудником и наплечником. Паладин рухнул, а Рагнар уже развернулся к следующему, и на лице его оскалом щерилась волчья усмешка, от которой мне стало легче дышать.

Барса и его люди бились рядом. Чернокожий здоровяк орудовал подобранным паладинским мечом, который в его лапищах выглядел как зубочистка, и каждый удар валил врага, как бык валит забор.

Золотистый росчерк пронёсся в какой‑то ладони от моего собственного лица – Сульфур выстрелил. Последней «волшебной» стрелой. И она поразила бородатого офицера, того самого, с браслетом, прямо в лицо. Световая стрела вошла в левый глаз, прожгла череп и вышла из затылка, разбрызгав содержимое на двоих паладинов позади. Офицер рухнул, и чёрное пламя на его ладони погасло, а конструкты, созданные им, расплылись чёрными лужами.

– Стрел нет! – сообщил Сульфур, несмотря на колчан, полный тщательно отобранных и наверняка подходящих снарядов, откладывая лук и подбирая с песка паладинский меч. – Великий Сульфур проявит доблесть в ближнем бою!

И лучник бросился в свалку – как был, босой, со сломанным ребром, размахивая чужим мечом с яростью, которая компенсировала отсутствие техники. Три удара, два промаха: один попал в наплечник паладина, отколов кусок металла. Ответный удар рассёк Сульфуру левое плечо, но лучник не заметил, увлечённый процессом.

Кашкай не дрался. Шаман сидел на сером песке, обхватив голову руками, и раскачивался из стороны в сторону, беззвучно шевеля губами. Может быть, наконец услышал духов? Впрочем, мне было совсем не до этого.

Я сражался неразлучным топором. Первый воин в белом плаще напал слева, и я ушёл от удара, нырнув под светящееся лезвие, и рубанул в колено. Топор вошёл между пластинами наколенника легко, как в масло. Я даже не почувствовал усилия, хотя, казалось бы, должен был уже рухнуть от усталоси в обморок – три демона на марше должны были сожрать все силы ещё несколько минут назад…

Паладин завопил и рухнул в пыль. Второй атаковал справа, и я едва успел подставить топорище. Святой клинок должен был бы рассечь дерево, но рукоять выдержала. Я ударил навершием топора в забрало шлема, металл легко, как‑то даже покорно вогнулся, и паладин отшатнулся, хватаясь за лицо.

Третий, крупный, без шлема, ударил меня щитом в грудь – я отлетел на два метра, рухнув на спину. Кристалл Воды за пазухой полыхнул, и я потянулся к нему магией. Влаги в воздухе Мёртвых Земель не было, но кристалл успел восстановить собственный запас. Я вытянул из кристалла поток и ударил им в лицо летящего добивать паладина. Водяной бич хлестнул по глазам и носу, и воин ослеп, хватая ртом воздух. Я вскочил и рубанул его топором в шею, выше кольчуги.

Кровь брызнула на серый песок. Я не посмотрел на тело. Некогда.

Конструкты дрались с моими демонами. Чёрные безликие фигуры наседали на Шу стаей, как охотничьи лайки; волк огрызался, рычал и рвал их на куски, но куски срастались, потому что конструктами управляли двое оставшихся паладинов с браслетами.

Левиафан обвил троих паладинов щупальцами и сжимал, но остальные рубили его водяное тело святыми мечами, так что пар стоял столбом. Ракшас крушил всё подряд, не разбирая, и серый песок покрылся пятнами чёрной и красной крови, перемешанными в жуткую мозаику.

И всё же… мы проигрывали. Нас было меньше, мы были ранены, а воины Ордена, даже потеряв командиров, дрались организованно и жёстко. Из корабля подоспело подкрепление, наверное, резервная группа. Каждого убитого заменял другой, и конструкты восполняли потери. Ракшас ревел, но двое паладинов с чёрными браслетами создавали конструктов быстрее, чем четырёхрукий демон успевал их уничтожать.

Голова кружилась. Кровь из носа текла не переставая, и перед глазами плыли чёрные пятна. Печать горела четвёртым лучом; мельком скосив глаза, я обнаружил, что он проступил окончательно, чётко и ярко, рядом с тремя предыдущими. Уже четыре из девяти. Почти половина пути к точке невозврата… Тело ощущалось чужим, как костюм, надетый наизнанку, мысли путались, как провода в серверной после урагана.

Александр Сергеевич Ветров. Бывший менеджер среднего звена. Силы кончаются, демоны слабеют, союзники падают один за другим. Через пять минут мы все будем мертвы, и правда о машине умрёт с нами. Мир продолжит умирать от жажды, и зелёные поля, о которых мечтает Сульфур, останется картинкой в старой книге.

И тогда из‑за бархана показались всадники.

Глава 20

Сначала я принял их за мираж. Очередной фокус Мёртвых Земель, где не было ни звуков, ни жизни, ни надежды. Но всадники были настоящими. Десятки фигур на верблюдах, выплывавших из серой дымки горизонта, как корабли из тумана. Верблюды были огромные, боевые, в доспехах из кожи и металла на груди и боках. Всадники кутались в тёмные плащи из верблюжьей шерсти, а лица их были скрыты повязками из‑под которых поблёскивали чёрные глаза.

Это были кочевники, собравшиеся в боевой поход. И, честно говоря, в любых других обстоятельствах было бы куда разумнее держаться от них подальше, ибо в понимании кочевых племён кучка израненных измождённых путников – это такой же товар на продажу, как, скажем, золото или провиант.

Но во главе колонны ехал человек без повязки. Загорелое лицо, хищный профиль, чёрные глаза, в которых горел знакомый безрассудный огонёк… и левая рука, заканчивающаяся обрубком, перевязанным кожаным чехлом. На поясе висел меч, источавший неестественное жаркое марево, заставлявшее дрожать воздух вокруг лезвия.

Эмир – авантюрист из Стамбула, который ушёл из Порт‑Каракума с караваном на «денежное дело», и обещал вернуться, когда «станет совсем интересно» – не толкьо вернулся, но и привёл с собой армию.

– Александр! – заорал Эмир, перекрывая грохот боя. – Как обычно уже влип в историю? Ну ничего! Кавалерия прибыла!

Я не мог ответить – так запыхался в безандёжной, казалось бы, схватке. Но при виде Эмира и его орды что‑то внутри меня, какая‑то последняя преграда, помогавшая сберечь остатки сил, лопнула, и вместо пустоты хлынула ярость, чистая и горячая, как расплавленный металл.

Кочевники налетели с фланга. Шестьдесят, может семьдесят всадников обрушились на паладинов, как лавина обрушивается на деревню. Верблюды врезались в строй, сбивая воинов массой, тяжелые ноги крушили шлемы и рёбра. Кочевники рубили саблями, кололи копьями, стреляли из арбалетов в упор. Крики, лязг, хруст, и серый песок Мёртвых Земель впервые за тысячи лет впитывал столько крови.

Эмир спрыгнул с верблюда и врезался в свалку, как нож в масло. Ифритский клинок раскалился добела, и каждый удар оставлял за собой дымящийся след. Паладинские доспехи плавились при контакте с лезвием; первый же воин, попавший под удар Эмира, получил рану от ключицы до самого пояса, и рухнул в песок дымящейся грудой.

– Скучал, Александр! – крикнул авантюрист, рубя второго паладина обратным ходом. – Караван до Астрахани оказался до одури скучным! Три недели с верблюдами и сушёной рыбой! Представляешь⁈

– Как ты нас нашёл⁈ – прохрипел я, уклоняясь от меча и рубя топором в открытый бок атакующего паладина.

– Кочевники с юга засекли крейсер! – Эмир парировал удар, обезоружил паладина приёмом, который я не успел разглядеть, и воткнул раскалённый клинок ему в горло. – Я был у племени Красного Скорпиона, вербовал наёмников для нового контракта! Увидел имперские корабли над Мёртвыми Землями и понял, что это наверняка связано с тобой! Потому что с тобой всегда всё связано!

Паладины оказались зажаты между моими демонами и армией кочевников. Но даже в безнадёжном положении они дрались как одержимые. И в буквальном смысле становились одержимыми, потому что двое оставшихся паладинов с чёрными браслетами перешли от конструктов к чему‑то другому. Видимо это запретное искуство специально приберегали на такой крайний случай.

Один из них воткнул меч в землю, встал на колени и начал бормотать на языке, от которого у меня заныли зубы. Чёрные линии побежали по его лицу, шее, рукам, покрывая кожу сетью пульсирующих вен. Глаза паладина закатились, белки почернели, и изо рта густо полился чёрный дым.

А затем из дымных клубов вылезла тварь. Не конструкт; а живая, настоящая, воняющая серой и гнилью. Горбатое существо на четырёх ногах, с пастью, полной игольчатых зубов, и хвостом, усеянным шипами.

Второй паладин сделал то же самое. Ещё одна тварь, крылатая, похожая на помесь летучей мыши и ящерицы, сорвалась с его спины и взмыла в серое небо, расправив перепончатые крылья.

Паладины призывали демонов. Воины Ордена, несущие солнце и кинжал на своих нагрудниках, вызывали бесов из бездны, чтобы бросить их в бой. Это была магия проклятых, запретное искусство, ересь в чистейшем виде. Всё, против чего Орден якобы стоял тысячу лет.

Шу рванулся наперерез горбатой твари. Чёрный волк и вызванный паладином демон столкнулись посреди поля боя, и от удара вздрогнула земля под ногами. Пусть люди и не могли ранить волка материальным оружием, для них он был словно клок тумана; однако с демоном Шу явно существовал в одном измерении. Клыки против зубов, когти против шипов. Волк был быстрее, тварь была тяжелее. Они покатились по земле, кусая, вырывая куски плоти и царапая друг друга с невообразимым рёвом.

Крылатая тварь обрушилась на одного из кочевников сверху. Когти впились в спину, и человека сорвало с верблюда, подняло в воздух и швырнуло на землю с высоты десятка метров. Потом он с влажным хрустом упал вниз, и поднявшаяся пыль укрыла недвижимое тело. Тварь развернулась и спикировала на второго, но кочевник успел выстрелить из арбалета, и болт вошёл в крыло. Существо взвизгнуло, завертелось в воздухе и рухнуло вниз – прямо на копья ещё троих всадников.

Тем временем Ракшас добрался до одного из паладинов с браслетом. Четырёхрукий демон схватил человека верхними руками, поднял – и разорвал пополам. Спокойно и деловито, как рвут ненужный лист бумаги. Браслет с чёрным камнем покатился по песку, и конструкты, привязанные к нему, расплылись чёрными лужами. Увидев это, второй из призывавших паладин попытался отступить и наткнулся на клинок Рагнара. Абордажный нож вошёл ему под рёбра, и старый пират провернул лезвие в ране, как ключ в замке.

Бой длился ещё минут десять. Или пятнадцать, или пять. Время в бою деформируется, растягивается в бесконечность на одних участках и сжимается в точку на других.

Я рубил, уклонялся, рубил снова. Топор танцевал в моих руках, и это каждый раз придавало сил сделать ещё удар, и ещё – потому что ярость вела меня вперёд. Рядом бился Рагнар, чья куртка превратилась в мокрую тряпку от крови – его и чужой. Гелиос пытался подняться с колен, хотя двигался уже как сомнамбула, на одних рефлексах, без участия сознания. Сульфур успел потерять подобранный меч, и взамен взял копьё, с которым, кажется совсем не умел обращаться. Но он орудовал им как шестом, круша шлемы паладинов и только изредка случайно попадая по кому‑то из своих.

Последний паладин надрывно захрипел, насаженный на сабли сразу четырёх кочевников. Белый плащ потемнел от крови, светящийся меч погас. И навалилась тишина. Мгновенно, рухнувший потолок.

На месте битвы песок Мёртвых Земель перестал быть серым, потому что оказался сплошь завален телами. Паладины в белых плащах, кочевники – в тёмных, чёрные лужи от растаявших конструктов, туши убитых демонов. Впитавшаяся кровь сделала песок бурым, как ржавое железо.

Я отозвал демонов. Сначала исчез Левиафан, растёкшийся водяной лужей, которая испарилась, не успев коснуться земли. Потом Ракшас съёжился, уменьшаясь всё быстрее и быстрее, пока наконец не пропал полностью. Последним ушёл Шу; волк поднял голову, посмотрел на меня жёлтыми глазами, в которых горела усталость, почти человеческая, и растворился в чёрном дыму.

Измождённо выдохнув, я рухнул на колени. Печать на предплечье горела четырьмя чёрными лучами, и четвёртый пульсировал ярко и настойчиво, напоминая о цене, которую я заплатил. Пять лучей до конца. Пять шагов до точки, за которой я перестану быть собой. Кровь текла из носа, из ушей, и мир вокруг расплывался тошнотворной мутью.

Эмир подбежал и подхватил меня под руку. От авантюриста пахло потом, кровью и верблюжьей шерстью. Ифритский клинок на его поясе остывал, металл потрескивал, как печка после долгой топки.

– Живой? – рявкнул Эмир, заглядывая мне в лицо.

– Условно, – прохрипел я, силясь проморгаться и осмотреться.

– Условно живой – это лучше, чем безусловно мёртвый, – авантюрист усмехнулся, и в улыбке его сверкнул золотой зуб, которого раньше не было. Видимо, на пути из Порт‑Каракума пришлось по какой‑то причине разориться на услуги цирюльника.

Рагнар кособоко привалился к туше мёртвого верблюда. Железная рука, ещё недавно совсем новенькая и блестящая, свисала вдоль тела: механизм запястья заклинило, и пальцы не двигались. Капитан был бледен до синевы, и веки его подрагивали, как у человека, который борется с подступающей обморочной слабостью.

Гелиос стоял над телом Константина. Меч был опущен, серебристый свет на клинке погас. Паладин смотрел на мёртвое лицо учителя, и выражение его собственного лица было таким, что я отвернулся. Есть вещи, которых посторонним лучше и вовсе не видеть.

Кашкай лежал на сером песке и смотрел в небо. Губы шамана шевелились, и на лице его медленно, как рассвет за тучами, проступала улыбка. Слабая, измученная, но знакомая и искренняя.

– Духи, – прошептал он. – Духи снова говорят. Тихо, еле слышно, как через толстую стену. Но говорят.

– Что говорят? – С трудом подпершись собственными ногами, я сделал пару неверных шагов и опустился рядом с ним.

– Говорят, что ты придурок, – Кашкай улыбнулся шире. – Они все с этим согласны.

Сульфур сидел на камне и разглядывал свежую рану на плече, из которой сочилась кровь. А вот чужой кровью он был залит с головы и до самых босых ног. Он посмотрел на меня и открыл рот, набирая воздуха для тирады, которую я уже мысленно озвучивал вместе с ним.

– Великий Сульфур, – провозгласил лучник, – нарекает это место Полем Победы Сульфура.

– Нарекай, – буркнул Рагнар от верблюжьей туши. – Только потом поможешь мне с перевязкой, великий полководец.

Я огляделся. Из так вовремя подоспевших на выручку кочевников Эмира около двадцати были убиты или тяжело ранены. Все пятеро из нашего отряда получили новые ранения поверх старых. Ещё двое из ребят Барсы погибли в бою; теперь пират стоял на коленях рядом с телами, сжимая кулаки, и огромные плечи его тряслись.

Мы победили. Но победа выглядела так, что праздновать не хотелось.

Эмир подошёл к крейсеру, который всё ещё висел над серым песком, гудя кристаллами Ветра. Десантный люк был открыт, верёвки свисали, и на палубе не было ни души. Общими усилиями мы всё‑таки справились со всем экипажем.

– Вот это я понимаю, трофей, – авантюрист присвистнул, задирая голову. – Имперский крейсер класса «Карающий». Знаешь, сколько он стоит, Александр?

– Знаю, – ответил я. – Он стоит жизни двадцати кочевников, двух пиратов и здоровья всех остальных.

Эмир помрачнел.

– Да, – согласился он тихо. – Это тоже правда.

Печать на плече перестала болезненно гореть, но по‑прежнему тлела четырьмя чёрными лучами, и жар от них добирался до сердца.

И такое, оказывается, бывает в жизни. Бывший менеджер среднего звена только что пережил сражение, которое вошло бы в летопись Мёртвых Земель, если бы кто‑нибудь вёл здесь летописи. Вокруг тела, кровь и разрушения. Учитель убит учеником. Паладины оказались демонологами. Мир продолжает переворачиваться с ног на голову, и дно, которое, казалось, уже достигнуто, оказывается промежуточной площадкой.

Но мы по‑прежнему были живы. Побитые, изувеченные, потерявшие людей и иллюзии, но живы. И теперь у нас был крейсер, были союзники. А главное – у нас есть цель.

Где‑то впереди, в сердце Пустыни, стоит машина, которую нужно остановить.

Из кармана высунулась акула. Рыбёшка посмотрела вокруг. Чёрные глазки‑бусинки обежали горизонт и остановились на мне.

– Кули? – пискнула акула.

– Согласен, – ответил я. – Я тоже рад, что ты в этой передряге уцелела.

Я встал. Отряхнул песок с куртки. Посмотрел на горизонт, за которым пряталась машина, пожиравшая мир.

Пора было идти дальше.

Эмир обвёл взглядом поле боя, и на загорелом лице его промелькнуло нечто, отдалённо напоминающее задумчивость, что для Эмира из Стамбула было примерно так же нетипично, как для Сульфура промолчать дольше минуты.

– Когда до нас дошли вести про бой в Порт‑Каракуме, я уже был в гостях у племени Красного Скорпиона, – заговорил он, присаживаясь на опрокинутый ящик от паладинского снаряжения. Обрубок левой кисти, перетянутый кожаным чехлом, лежал на колене. – Караван с сушёной рыбой и алхимическими ингредиентами дотащился до Астрахани, контракт выполнен, золото получено. Скука вернулась, как верная жена, от которой сбежал на войну. И тут прилетает курьер из Порт‑Каракума. Весь в копоти, на полудохлом верблюде, с единственной новостью: пять имперских крейсеров уничтожили вольный город.

Эмир помолчал, глядя на песок, пропитанный кровью.

– Я понял, что пришло время, Александр. Не завтра, не через месяц – прямо сейчас. Империя добралась до Порт‑Каракума, до места, которое считалось неприкосновенным. Если они решились на такое, значит, больше нет безопасных гаваней. Ни для пиратов, ни для кочевников, ни для кого в этом мире. Я обратился к вождям племён, к братьям по оружию, которые задолжали мне услуги, и к тем, кому не нужна была причина, кроме одной: пора бороться за свободу. Всего за четыре дня набралось семьдесят клинков. Могло бы и больше, если бы я не торопился.

– Спасибо, – произнёс я, и голос мой прозвучал глуше, чем хотелось бы. – Без вас мы бы не выстояли.

Эмир отмахнулся здоровой рукой.

– Благодарности потом. Сейчас у тебя проблемы посерьёзнее.

Он кивнул куда‑то за мою спину, и я обернулся.

Гелиос, ещё недавно стоявший на своих двоих с отрешённым и скорбным видом, теперь лежал на сером песке в трёх шагах от тела Константина. Паладин распластался на спине, раскинув руки, и вокруг расползалась свежая тёмно‑красная лужа. Кровь текла отовсюду: из четырёх борозд на правом боку, из рассечённого бедра, из порезов на предплечье, из раны на животе, которую я раньше не замечал.

Грудь его поднималась и опускалась рывками, неровно и мелко, как у рыбы, выброшенной на берег. Белые волосы слиплись от крови и блеклой пыли, а лицо его, обычно просто бледное, стало совсем восковым, как оплывшая свеча. Шрамы на этом фоне казались не частью живого человека, а трещинами на фарфоровой маске, которую вот‑вот разобьют.

Я бросился к нему. Колено прострелило болью, нога гудела при каждом шаге, но я добежал, рухнул рядом на колени и приподнял ему голову.

– Гелиос!

Глаза паладина были открыты. Мутные, подёрнутые плёнкой, но пока живые. Зрачки нашли моё лицо и на секунду сфокусировались.

– Ветров, – голос его был еле слышен, каждое слово давалось с усилием, от которого жилы на шее вздувались под окровавленной кожей. – Подожди. Дай сказать.

– Молчи. Береги силы.

– Не командуй мне, демонолог, – он дёрнул уголком рта, и получилась пародия на улыбку, горькая и кривая, залитая кровью из рассечённой губы. – Выслушай.

Гелиос закашлялся. Кашель был мокрым, булькающим, и на губах выступила розоватая пена, от которой у меня похолодело внутри. Кровь в лёгких. Тот самый звук, который я слышал, когда умирала Марта; он означал, что времени осталось мало.

– Для меня было честью, – паладин произнёс это раздельно, вкладывая в каждый слог остатки воли, – сражаться плечом к плечу с тобой, Ветров. Я сожалею о каждом разе, когда называл твои поступки богомерзкими. И обо всём, что делал до того, как понял, на чьей стороне правда.

– Гелиос, заткнись и живи, – прохрипел я, чувствуя, как горло перехватывает.

– Доберись до центра Пустыни, – продолжил он, не слушая. Кровь пузырилась на губах при каждом слове. – Останови машину. Спаси этот проклятый мир. Всей душой желаю тебе этого. Всей душой, которая у меня, возможно, ещё осталась.

Веки его коротко вздрогнули, и глаза закрылись.