Текст книги "Император песчаных карьеров. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Антон Панарин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 42 (всего у книги 51 страниц)

Три глубоких шрама пересекали его лицо от правого виска через щёку к подбородку, параллельными бороздами, оставленными когтями какого‑то демона много десятилетий назад. Глаза были светлые, цвета зимнего неба, пронзительные и холодные, лишённые даже намёка на теплоту. Правую руку покрывали золотые руны, светящиеся мягким пульсирующим светом в такт сердцебиению. Волосы были седые, коротко стриженные, и седина эта была не старческой, а серебристо‑стальной, как у человека, который поседел не от возраста, а от того, что видел слишком много такого, от чего нормальные люди теряют рассудок.

На вид ему было за семьдесят, но двигался он так, будто ему и тридцати нет. Каждый шаг выверен, каждый жест экономен, ни одного лишнего движения. Профессионал, который полвека оттачивал ремесло убийства и довёл его до состояния искусства.

В правой руке Константин держал меч. Не обычный паладинский клинок, сияющий жгучим белым светом. Этот меч был другим. Лезвие длиной в метр, узкое, слегка изогнутое, из металла, который менял цвет при каждом повороте: серебристый, потом молочно‑белый, потом тускло‑золотой. В навершии рукояти сидел камень, матово‑чёрный, и камень этот пульсировал, как живое сердце.

Константин остановился в десяти шагах от нас. Паладины застыли за его спиной, и между нами повисла пауза, настолько плотная, что воздух казался твёрдым.

Потом Великий Магистр заговорил.

– Гелиос.

Глава 18

Всего одно слово. Имя ученика, произнесённое тоном, в котором усталость смешивалась с горечью. Голос был негромкий, но каждая буква отпечатывалась в тишине Мёртвых Земель чётко, как резьба на камне.

Гелиос стоял в пяти шагах от меня. Паладин выпрямился, несмотря на раненую ногу и болезненные борозды на боку. Меч он держал в правой, и клинок мерцал серебристым светом, правда слабее, чем обычно. Белые волосы, которые обычно развевались на ветру, сейчас лежали на плечах неподвижно, как вылепленные из воска, а шрам от глаза до рта казался чёрной трещиной, расколовшей лицо пополам.

– Магистр, – ответил Гелиос ровным голосом. Слишком ровным для человека, который стоит перед учителем, заменившим ему отца, и знает, что один из них сегодня умрёт.

Константин сделал ещё шаг. Руны на его правой руке вспыхнули ярче; свет от них упал на лицо Гелиоса, высветив каждый шрам, каждую усталую морщину, каждую тень под запавшими глазами.

– Я разочарован, – произнёс Великий Магистр, и каждое слово падало тяжело и размеренно. – Двадцать пять лет, Гелиос. Двадцать пять лет я вкладывал в тебя всё, чему успел научиться сам. Я нашёл тебя в яме: безумного зверёныша, жрущего демоническую плоть. Три дня и три ночи шёл один лишь обряд Очищения, три дня я держал твой рассудок на краю бездны и тащил обратно, потому что увидел в тебе свет. А уж сколько работы и кропотливого труда было после… Столько усилий, чтобы спасти мальчишку от Тьмы! И чем ты отплатил?

Константин обвёл взглядом нашу группу. Взгляд его скользнул по Рагнару, по Кашкаю, по Сульфуру, задержался на мне. Светлые глаза Великого Магистра встретились с моими, и я физически ощутил давление этого взгляда, как порыв ледяного ветра в лицо. Он знал, кто я. Знал моё имя, мои способности, знал про мою печать – всё. Возможно даже больше, чем я сам.

– Ты предал Орден ради этого? – Константин кивнул в мою сторону. – Ради демонолога с проклятой печатью на руке и наградой, назначенной за его голову? Ради кучки пиратов, дезертиров и юродивых?

– Орден я не предавал, – Гелиос произнёс это чётко, разделяя слова, как удары молота по наковальне. – Я отказался предать свою совесть.

– Совесть, – Константин усмехнулся, и улыбка его была кривой и горькой, как лимонная корка. – Ты говоришь о совести, мальчик? Ты, который двенадцать лет убивал по моему приказу и ни разу не усомнился?

– Я усомнился, когда вы сожгли Воронеж.

Константин секунду молчал. Руны на его руке мигнули, потускнели и снова вспыхнули.

– Воронеж был необходимой жертвой. Город укрывал врага империи. Тысячи погибли, чтобы миллионы жили в безопасности. Это арифметика, Гелиос, не нравоучение. Арифметика, которой я учил тебя с первого дня, когда разум к тебе вернулся.

– Вы учили меня защищать невинных! – голос Гелиоса поднялся, и в нём прорезалось нечто живое и больное, чего я не слышал раньше. Не ярость, не злоба. Обида; детская, слепая обида преданного ребёнка, который обнаружил, что отец ему лгал. – Вы учили меня, что Свет побеждает Тьму, что Орден стоит на страже справедливости, что каждый паладин несёт ответственность за каждую жизнь! А потом вы убили десять тысяч человек одним приказом и теперь называете это «арифметикой»!

– Потому что так оно и есть, – Константин произнёс фразу спокойно, как преподаватель, объясняющий студенту простую формулу. – Мир не идеален, Гелиос. Мир грязен, жесток и несправедлив. И кто‑то должен принимать решения. Правильные решения: иногда благородные, а иногда и такие, от которых воротит. Кто‑то должен делать выбор, за который его проклянут. Это цена порядка, и платить её приходится людям вроде меня.

– Людям вроде вас, – повторил Гелиос, чуть склонив голову, будто был готов согласиться. Но потом едва заметно передёрнул плечами и губы его растянулись в невесёлой усмешке. – Я видел, какую цену вы платите, магистр. В Порт‑Каракуме – своими глазами видел, как с имперских шлюпов высаживались боевые демоны под имперскими знамёнами. Демоны, которых мы всю жизнь истребляли. Твари из бездны, которых орден уничтожал калёным железом. Они шли в строю рядом с вашими солдатами, жрали заживо тех, кого вы клялись защищать, и плевались чёрной кислотой в людей, которые защищали свои дома.

Константин не дрогнул. Светлые глаза его оставались холодными.

– Во имя Света кто‑то должен замарать руки, – произнёс Великий Магистр, и в голосе его не было ни стыда, ни раскаяния. – Дабы истребить нечестивцев, мы используем любое оружие. Видимо, пришло время тебе узнать и об этом: демоны, магия проклятых, запретное искусство. Всё это инструменты, Гелиос. Молоток не бывает добрым или злым. Важно лишь то, в чьей руке он находится.

– Это ересь, – произнёс Гелиос тихо, но все расслышали прекрасно. Повинный паладин‑отступник в открытую обвинял главу Ордена. – Это ересь в чистейшем виде, и вы сами это знаете. Каждое слово из Кодекса Ордена говорит обратное. «Свет не может быть орудием Тьмы, и Тьма не может служить Свету». Первая заповедь, магистр. Первая, которую вы вбивали мне в голову, когда начались наши уроки.

Константин усмехнулся. Шрамы на его лице сложились в подобие оскала, и на мгновение он перестал быть мудрым наставником. Он стал тем, кем был на самом деле: старым хищником, который давно разучился бояться, ибо всё живое в округе могло в любой момент стать его добычей.

– Ты глупец, Гелиос. Был глупцом, когда сожрал демоническое сердце в семь лет. Остался глупцом, когда побежал за этим демонологом. И умрёшь глупцом, здесь, на этом сером песке, в месте, о котором никто никогда не узнает.

– Возможно, – согласился Гелиос, и плечи его вдруг расправились, а глаза блеснули холодно и ясно. – Но я умру единственным настоящим паладином в этой проклятой империи.

Константин замолчал. Светлые глаза его сузились, и руны на правой руке полыхнули так ярко, что я на секунду ослеп. Когда зрение вернулось, Великий Магистр уже поднял меч и направил остриё на Гелиоса.

– Я сам его прикончу, – бросил Константин через плечо паладинам, почтительно державшимся на шаг позади. – Не вмешивайтесь. Это дело между мной и моим учеником.

Воины Ордена замерли. Двадцать с лишним бойцов в белых плащах стояли полукругом и смотрели, как их предводитель шагнул навстречу человеку, которого когда‑то спас от неминуемой смерти и назвал сыном.

Гелиос выставил меч перед собой. Клинок мерцал – тускло, но непокорно – потому что паладин был измотан, изранен и держался на ногах на чистой силе воли, увы, не имевшей отношения к физической выносливости. При ходьбе он до сих пор заметно хромал, и то и дело накрывал ладонью едва подживший раненый бок. Но перед боем заметить это не смог бы даже самый намётанный глаз.

А против него стоял человек, который полвека оттачивал искусство боя. Который знал каждый приём, каждый блок, каждую привычку Гелиоса, потому что сам их объяснял и заставлял оттачивать до автоматизма. Учитель против ученика, создатель против своего творения. Отец против сына.

В прошлой жизни я однажды видел, как тренер по боксу вышел на ринг в спарринг со своим бывшим учеником – на благотворительном матче. Тренеру было пятьдесят два, ученику двадцать восемь, и зал ставил на молодого. Тренер нокаутировал ученика в третьем раунде, потому что знал каждый его удар ещё до того, как тот замахивался. Здесь ситуация была аналогичной, с той поправкой, что вместо бокса был бой на мечах, а вместо нокаута грозила смерть.

«Белые начинают и выигрывают» – Константин атаковал первым. Может быть хотел навязать свои условия поединка, а может, ему просто не терпелось покончить с этой головной болью. Вычеркнуть из жизни, из летописей – и забыть, как будто и не было никогда строптивого подростка, ставшего потом лучшим и самым преданным учеником…

Несмотря на годы, великий Магистр двигался так, что воздух не успевал расступаться. Один шаг – и он оказался в зоне поражения. Меч с чёрным камнем в навершии описал дугу, широкую и стремительную, нацеленную в шею Гелиоса. Удар, который должен был закончить бой за секунду.

Гелиос парировал. Клинки столкнулись, мелодичный звон прокатился по равнине ясно и гулко, как одинокий удар колокола в рассветной тишине. Искры полетели во все стороны, падая в песок и посылая вокруг тревожные тени.

Константин не дал паладину опомниться. Второй удар, снизу, в раненый бок. Гелиос ушёл в сторону, но раненая нога подогнулась, и он потерял равновесие – всего на долю секунды. Лезвие магистра прошло в сантиметре от рёбер, распоров повязку, и четыре борозды от когтей Ракшаса открылись заново; с таким трудом наложенные швы разошлись, где‑то проступила кровь.

Гелиос стиснул зубы и наконец сделал ответный выпад. Серебристый клинок прочертил полукруг, и Константин отступил, легко уклонившись. Старый пёс знал все трюки молодого щенка.

– Плохо, – констатировал Великий Магистр, снова принимая стойку. – Правое плечо просело, центр тяжести сместился влево. Ты раненый боец, Гелиос, а раненый боец это мёртвый боец. Я учил тебя лучше.

– Вы учили меня не сдаваться, – прорычал Гелиос и на сей раз атаковал первым.

Обмен ударами продолжался с полминуты, и каждая секунда была наполнена лязгом, искрами и рваным дыханием. Гелиос дрался яростно, вкладывая в каждый удар всю оставшуюся силу. Но Константин парировал с лёгкостью фехтовальщика на утренней тренировке. Каждый блок был точен, каждое уклонение минимально. Великий Магистр экономил движения, как скупой хозяин экономит воду в пустыне, и при этом каждый его ответный удар ложился так, что Гелиосу приходилось отступать, теряя позицию.

Рагнар стоял рядом со мной, сжимая абордажный нож. Лицо капитана было перекошено.

– Нужно помочь парню, – бросил он.

– Он не примет помощи, – ответил я. – Это его бой.

– Его похороны, если мы не вмешаемся.

Я промолчал, потому что Рагнар был прав. Но вмешиваться означало нарушить негласный договор поединка, и двадцать паладинов за спиной Константина только ждали повода, чтобы броситься на нас с мечами.

Константин ударил левой рукой. Не мечом – кулаком, покрытым золотыми рунами, которые вспыхнули ослепительным сиянием при контакте. Удар пришёлся Гелиосу в грудь, и паладина отбросило назад на три метра, как будто в него врезался грузовик. Гелиос рухнул на спину, и серый песок взлетел облачком вокруг его тела.

Паладин закашлялся, выплёвывая кровь. Попытался подняться, опираясь на меч, но руки разъехались, и он снова рухнул на песок. Повязки на боку промокли насквозь, и неопрятно размотались, кровь расползалась по серому песку тёмным пятном.

Константин подошёл и посмотрел на бывшего ученика сверху вниз.

– Жаль, – произнёс он негромко. – Я надеялся, что ты протянешь дольше.

И тогда Великий Магистр сделал то, чего Гелиос не ожидал. Чего никто не ожидал.

Константин вытянул левую руку вперёд, ладонью вверх. Золотые руны на коже погасли, как задутые свечи. На мгновение показалось, что рука стала обычной, старческой, со вздувшимися венами и печёночными пятнами. А потом по коже побежали чёрные линии. Не руны, не татуировки. Едва заметные живые, извивающиеся чёрные змейки, которые расползались от запястья к локтю, пульсируя в такт сердцебиению. Воздух вокруг руки Константина задрожал, исказился, и запахло серой.

Точно так же, как при использовании демонической магии. Но ведь этого не могло быть…

– Нет, – прошептал Гелиос, глядя на руку своего учителя расширенными глазами. – Нет‑нет‑нет…

Из ладони Константина вырвалось чёрное пламя. Не огонь, не магия стихий. Нечто из бездны, густое и маслянистое, полыхнувшее багровым светом по краям. Чёрный огонь хлестнул по песку, и там, где он коснулся поверхности, серые песчинки расплавились, превратившись в лаковую стеклянную корку.

Гелиос откатился в сторону за мгновение до того, как пламя ударило в то место, где он лежал. Жар опалил лицо, и брови паладина задымились. Он вскочил на ноги, чудом удержав равновесие на раненой ноге, и поднял меч.

– Вы демонолог, – произнёс Гелиос, и голос его звучал глухо, как из‑за толстой стены. – Вы, Великий Магистр Ордена, истребляющего поганое тёмное колдовство и всех богомерзких тварей. Вы сами – одна из них. Одна из тех тварей, которых вы учили меня убивать.

– Я не «одна из них», – Константин шевельнул ладонью, и чёрное пламя обвило его руку, как перчатка. – Я их хозяин. Есть разница.

Из чёрного пламени на ладони материализовалась, а затем и соскользнула, опустившись на песок, фигура. Не дым, не тень. Плотное, физическое существо, вылепленное из тьмы, как грубоватая статуя из сырой глины. Человекоподобное тело, массивное и широкоплечее, без лица, без глаз, без рта. Только гладкая чёрная поверхность, поглощавшая свет. Руки заканчивались когтями, длинными и тонкими, как хирургические скальпели.

Раньше о таком я только мельком слышал или где‑то читал, да и то, честно говоря, не верил. Это был демонический конструкт. Не живой демон, вызванный из бездны. А созданный, сконструированный из демонической энергии, как голем из камня. Послушное орудие, лишённое собственной воли.

Конструкт рванулся к Гелиосу. Быстро, рвано, как марионетка на дёргающихся нитках. Когти полоснули воздух, целясь в горло паладина. Гелиос отбил удар мечом, клинок рассёк чёрную поверхность, оставив светящуюся борозду. Конструкт не почувствовал боли, потому что боли не существовало для существа, лишённого нервов.

Вторая рука ударила снизу, когти вспороли ткань рубашки на животе Гелиоса и задели кожу, оставив три параллельные борозды, неглубокие, но кровоточащие.

Гелиос рубанул наискось. Меч прошёл через тело конструкта от плеча до бедра, серебристый свет клинка прожёг чёрную плоть. Конструкт разделился на две половины, которые упали на песок и забились в судорогах, расползаясь чёрными лужами.

Но из ладони Константина уже лезла вторая подобная тварь. А за ней – третья. Великий Магистр стоял неподвижно, вытянув руку, и чёрное пламя лилось из его ладони, как вода из крана, формируя одну тварь за другой. Конструкты были простые, примитивные, начисто лишённые хитрости и самосохранения.

Каждого можно было уничтожить одним ударом паладинского меча. Но их было всё больше: на каждого убитого приходилось двое новых, и Гелиос рубил, крутился, уклонялся, истекая кровью из старых и новых ран, и с каждой секундой двигался всё медленнее.

Четвёртый конструкт задел паладина когтями по правому бедру. Вроде бы не сильно, но рана открылась глубокая, до мышцы, и нога подломилась. Гелиос упал на колено, ткнул мечом снизу вверх и пронзил конструкта насквозь. Тварь расплескалась чёрной кляксой. Пятый ударил сбоку, когти вонзились в правое предплечье; Гелиос взвыл, выронив меч из онемевших пальцев.

Тут Константин поднял руку, и поток конструктов мгновенно прекратился. Великий Магистр подошёл ближе, чёрное пламя на его ладони пульсировало ленивыми волнами.

– Хватит, – произнёс он. – Довольно. Ты мог бы стать лучшим из нас, Гелиос. Лучшим воином, лучшим охотником, лучшим паладином. Но ты выбрал наивность вместо силы. Свою придуманную «совесть» – вместо власти. И сейчас ты распластался на коленях в сером песке, истекаешь кровью и не можешь поднять собственный меч. Вот к чему приводит эта так называемся «совесть». И я, как учитель и наставник, желаю, чтобы ты понял это в полной мере – прежде, чем покинешь этот мир навеки.

Гелиос поднял голову. Лицо его было залито кровью из рассечённого лба. Правая рука висела плетью, из порезов на предплечье капала кровь. Левая рука ещё слушалась, но с большим трудом. Обе ноги ранены, и каждая попытка опереться на колено отзывалась гримасой боли.

Но, как это ни странно, глаза паладина были ясными. Яснее, чем когда‑либо за всё время нашего знакомства. В них горел не фанатизм, не ярость, не безумие. Спокойная, незамутнённая решимость человека, который наконец‑то понял, ради чего стоит жить, а за что не жалко и умереть. И решил, что умирать пока рано.

Глава 19

Гелиос опустил здоровую руку на песок, нащупал рукоять меча и сжал. Затем с усилием поднялся на одно колено. А потом оттолкнулся от песка и встал. Качнулся, но не упал. Поднял меч, и клинок полыхнул серебристым светом, ярче, чем прежде, ярче, чем я видел за всё время совместного пути и даже при первой встрече. Свет лился от лезвия столбом, рассекая серый полумрак Мёртвых Земель.

– Вы ошибаетесь, магистр, – произнёс Гелиос, и каждое слово стоило ему видимого усилия. Кровь текла по лицу, по рукам, капала на серый песок, оставляя тёмные пятна. – Совесть не делает слабым. Совесть делает свободным. А свободный человек опасен; вы просто забыли это, потому что привыкли к рабам.

Константин нахмурился. Впервые на его лице мелькнуло нечто, отличное от спокойной уверенности. Не страх, нет. Скорее, досаду. Раздражение хозяина, чей подмастерье посмел нарушить порядок.

Великий Магистр атаковал. Меч с чёрным камнем и чёрное пламя на левой руке – одновременно, с двух сторон. Удар мечом в голову, поток чёрного огня – в ноги. Двойная атака, рассчитанная на то, что раненый боец не сможет защититься от обоих ударов сразу.

Гелиос и не стал защищаться. Он шагнул вперёд, навстречу мечу, и парировал лезвие своим клинком, с такой силой, что искры полетели фонтаном. Чёрное пламя ударило ему в ноги таким жаром, что сапоги загорелись, и кожа под ними вспыхнула болью, от которой любой нормальный человек рухнул бы на землю, воя в агонии.

Но Гелиос не был нормальным. Он был Осквернённым; человеком, который в семь лет сожрал демоническое сердце и три года прожил безумным зверем. Боль была его старой знакомой, и он знал, как с ней договариваться.

Паладин развернулся, полностью вложив в это движение вес тела, и рубанул мечом наотмашь, целясь Константину в шею. Великий Магистр успел подставить клинок, но удар был настолько мощным, что Константина отшвырнуло на полшага, и сапоги его проехались по серому песку, оставив борозды. Впервые за весь поединок учитель потерял позицию.

Гелиос не дал ему восстановиться. Второй удар – снизу, в живот. Константин отбил, но с трудом; золотые руны на руке мигнули, как лампочка при скачке напряжения. Третий удар – сверху, в ключицу. Магистр уклонился… почти уклонился – и серебристый клинок рассёк белый плащ от плеча до пояса, обнажив кольчугу под ним. Кольчуга затрещала, на мелких, затейливо выкованных звеньях остался глубокий след.

Чёрное пламя метнулось к лицу Гелиоса. Паладин нырнул, пропустив огненный поток над головой, и ткнул мечом снизу, целясь в подмышку, не прикрытую кольчугой. Лезвие вошло в плоть всего на палец, но Константин вскрикнул. Это был короткий, сдавленный звук, больше от удивления, чем от боли. Великий Магистр отскочил, зажимая рану, и на его пальцах осталась кровь. Обыкновенная, красная, человеческая.

Магистр поднял левую руку. Чёрные линии на коже запульсировали быстрее; на сей раз из ладони полезло нечто массивное. Не мелкий конструкт, а настоящая громадина, формировавшаяся медленно, по кусочку, как скульптура из глины. Плечи, торс, конечности толщиной с бревно. Существо высотой в два с половиной метра, бесформенное и тяжёлое, с четырьмя руками – неприятно напоминало Ракшаса, только голова его была похожа на бычий череп. Демонический конструкт высшего порядка.

Тварь ещё не сформировалась полностью, когда Гелиос атаковал. Не конструкта, нет, а самого Константина вновь! Паладин рванулся мимо формирующейся громадины, поднырнув под растущие руки, и ударил учителя мечом в бок. Тот пытался парировать, но было поздно. Серебристый клинок рассёк кольчугу и вошёл между рёбрами на глубину ладони. Великий Магистр захрипел, отшатнулся, и меч с чёрным камнем выпал из ослабевшей руки, зарывшись в серый песок.

Конструкт позади Гелиоса, потеряв связь с создателем, начал расползаться лужей куда быстрее, чем до этого формировался. Чёрные линии на руке Константина побледнели и казались теперь старой расплывшейся татуировкой.

Великий Магистр стоял на коленях, прижимая ладонь к ране в боку, и смотрел на Гелиоса снизу вверх. И вот теперь в его глазах появилось нечто совершенно немыслимое. Не гнев, не раздражение, не ярость… Печаль. Глубокая, подлинная печаль отца, который проигрывает сыну и знает, что проигрыш заслужен.

– Хороший удар, – прохрипел Константин. Кровь текла между пальцев, стекая на серый песок. – Контратака в момент формирования конструкта. Этому я тебя не учил.

– Жизнь научила, – ответил Гелиос. Паладин стоял над учителем, и серебристый меч в его руке дрожал от напряжения. Ноги подгибались, кровь лилась из полудюжины ран. Он был на последнем издыхании, но упрямо не падал.

Константин закашлялся, заходясь клокочущими хрипами, на губах выступила розоватая пена. Рана между рёбер оказалась глубже, чем казалось с первого взгляда.

– Добей, – подавив новый приступ кашля, произнёс Великий Магистр насколько мог ровным голосом. – Или ты и для этого слишком совестлив?

Гелиос смотрел на учителя. На человека, который спас его из ямы, вернул ему рассудок и дал смысл жизни. На человека, который сжигал города вместе с мирными жителями и использовал демонов. На человека, который был одновременно лучшим и худшим, что случилось с Гелиосом Осквернённым за тридцать пять лет его существования.

Паладин поднял меч. Серебристый свет клинка упал на лицо Константина, осветив шрамы и морщины, превратив каждую складку кожи в глубокую тень.

– Совесть не обманешь.

Меч опустился.

Быстро, точно, без лишних движений. Лезвие вошло в грудь Великого Магистра, прошло между рёбрами и вышло из спины, пронзив белый плащ с кровавым солнцем. Золотые руны на правой руке Константина вспыхнули в последний раз – и погасли, как угли, залитые водой. Чёрные линии на левой руке замерли, съёжились и растаяли, как иней на оконном стекле.

Константин посмотрел на меч в своей груди, потом на Гелиоса. Губы его шевельнулись.

– Ты стал лучше меня, – прошептал он. И упал лицом в окровавленный песок.

Великий Магистр Ордена Паладинов, Константин Карающая Длань, лежал на сером песке Мёртвых Земель с мечом в груди. Белый плащ потемнел от крови, и кровавое солнце на спине медленно тонуло в расползающемся багровом пятне.

Гелиос выдернул меч. Клинок вышел из тела с влажным клёкотом, от которого меня передёрнуло. Паладин сделал шаг назад, покачнулся и рухнул на колени рядом с телом учителя. Меч беззвучно опустился рядом, подняв фонтанчик сухой пыли. Руки Гелиоса безвольно раскинулись, и кровь из его ран медленно смешивалась с кровью Константина на сером песке, образуя тёмную лужу, в которой нельзя было отличить одну от другой.

Тишина. Две секунды, может три. Достаточно, чтобы осознать, что именно произошло. Но отнюдь недостаточно, чтобы это пережить.

Потом тишина кончилась.

Паладины за спиной мёртвого Константина зашевелились. Двадцать с лишним воинов в белых плащах, которые только что послушно и покорно наблюдали за гибелью своего вождя, пришли в движение одновременно, как единый организм. Мечи покинули ножны, и серый воздух Мёртвых Земель наполнился лязгом стали и скрипом сапог по мёртвому песку.

– Убить их! – заорал один из паладинов, рослый, с бородой, в доспехе с золотыми вставками. Офицер, по‑видимому, заместитель Константина. – Всех! Ни одного в живых!

Грозные воины бросились на нас. Белые плащи развевались, светящиеся мечи оставляли золотистые росчерки в воздухе, и каждый из этих воинов был обучен убивать с рождения, тренирован до автоматизма и пропитан ненавистью к демонологам, пиратам и всем, кто не вписывался в их картину мира.

А против них по‑прежнему стояли только мы. Побитые, истерзанные, полуживые. Кучка раненых и покалеченных бродяг и пиратов. И среди них – один бывший менеджер среднего звена с топором, тремя демонами в кармане и стойким ощущением, что судьба снова подсунула ему невыполнимый квартальный план.

Профессиональная оценка шансов: Шансов нет. Но я обещал себе не умирать. Категорически.

Я мысленно потянулся к печати. Три демона внутри рвались наружу, каждый по‑своему: Шуссува скулил и рычал, Левиафан ворочался ледяной глыбой, Ракшас бился о стенки своей клетки четырьмя руками, и сдерживающая печать трещала от их совместного напора.

В предплечье будто всадили разом три стрелы, боль прострелила руку от запястья до плеча. Вызвать всех трёх демонов разом означало выжать из себя всё до последней капли. Каждый призыв отнимал силы, а три одновременно рисковали оставить меня пустой оболочкой, безжизненной и бесполезной.

Но выбора не было.

– Все трое, – мысленно приказал я. – Фас.

В сознании раздался оглушительный звон и хруст, будто кто‑то разом расколотил об пол целый хрустальный сервиз. Я машинально поискал глазами источник звука, которого никто кроме меня не услышал. А потом из печати вырвался поток энергии, в котором смешались одновременно чёрный дым, голубое свечение и багровые вспышки.

Шуссува материализовался первым. Чёрный волк размером с телёнка, с горящими жёлтыми глазами, рванулся из столба дыма и врезался в ряды паладинов, как таран в крепостные ворота. Первый паладин не успел даже замахнуться мечом, волчьи клыки сомкнулись на его предплечье, и воин взвыл, выронив оружие.

Левиафан появился следующим. Не в истинном облике, конечно. В замкнутом пространстве под печатью элементал сжался, уменьшился, потерял большую часть своей колоссальной массы. Но даже в уменьшенном виде он производил неизгладимое впечатление.

Водяная фигура высотой в три метра, бесформенная и текучая, с десятком глаз, мерцавших голубоватым светом. Левиафан выплеснулся на серый песок, вода, из которой состояло его тело, вскипела при контакте с сухим раскалённым воздухом Мёртвых Земель. Облако пара окутало фигуру, и из этого облака ударили водяные щупальца, толстые и упругие, каждое длиной метра в четыре.

Ракшас вышел последним. Четырёхрукий демон, багровый, чешуйчатый и огромный, расправил все четыре руки, и когти его, успевшие восстановиться за время заключения, заскрежетали друг о друга, как ножи на точильном камне. Жёлтые глаза – все четыре – горели алчным огнём. Тысячи лет в кристаллическом подвале не утолили его голода, но сейчас перед ним была еда. Много еды!

Три демона на сером песке Мёртвых Земель. Волк, элементал и четырёхрукий великан. Моя личная армия, вызванная из хрустальной тюрьмы ценой, которую я ещё не полностью осознал.

Печать на предплечье горела так, что казалось, рука сейчас обуглится. Три чёрных луча пылали багровым, но через это жжение я вдруг почувствовал, как проступает четвёртый – медленно и неумолимо, как ожог проступает на коже. Голова кружилась, ноги подгибались, перед глазами плясали маслянистые круги. Кровь из носа потекла тёплой струйкой по губам.

Но демоны подчинялись. Все трое.

Шуссува кружил среди паладинов, нападая и отступая, дымное тело мелькало между белых плащей, как клок тумана. Клыки рвали плоть, когти царапали доспехи, а волк был неуязвим для обычного оружия, мечи и арбалетные болты проходили сквозь дым, не причиняя вреда.

Однако клинки паладинов были непростыми. Светящийся металл обжигал демоническую субстанцию, и каждый удар оставлял на теле Шу дымящуюся рану, которая затягивалась медленнее, чем в бою с обычными солдатами.

Левиафан действовал масштабнее. Водяные щупальца хлестали по группам паладинов, сбивая с ног, швыряя в стороны, обвивая тела и сжимая до хруста доспехов. Один паладин, обвитый щупальцем поперёк тела, бился и хрипел, пока металл нагрудника не смялся, как консервная банка. Другой пытался рубить щупальце светящимся мечом, и вода шипела при каждом ударе, но тут же с бульканьем восстанавливалась, заливая рану.

Ракшас был проще и страшнее. Четырёхрукий демон не хитрил, не маневрировал. Он шёл вперёд, как живой таран, и всё, что попадалось на его пути, переставало существовать. Верхние руки обрушивались сверху, ломая щиты и мечи вместе с руками, которые их держали. Нижние руки довершали дело, раздирая живую плоть длинными бритвенно‑острыми коглями.

Первый паладин, оказавшийся на его дороге, лишился головы одним ударом верхней руки. Второй был разорван пополам когтями нижних. Третий попытался ткнуть демона копьём, и Ракшас вырвал копьё из рук атакующего, переломил пополам и воткнул получившиеся обломки в грудь владельца, уже бывшего.

Любое воинство из двадцати, да хоть тридцаты бойцов мы сокрушили бы такими силами меньше, чем за минуту. Но паладины были не обычными солдатами.

И то, что произошло дальше, заставило меня усомниться в реальности происходящего.

Бородатый офицер, тот самый, что отдал приказ на уничтожение, поднял правую руку. На его запястье блеснул браслет с чёрным камнем, матовым и пульсирующим, точно таким же, как камень в навершии меча Константина. Он выкрикнул слово, которое не принадлежало ни одному человеческому языку, и из его ладони вырвалось чёрное пламя, как у его мёртвого магистра.

Следом за ним не один – трое паладинов, три воина в белых плащах с символом солнца и кинжала, подняли руки с такими же браслетами. Чёрное пламя метнулось из их ладоней одновременно, и из этого пламени полезли конструкты, чёрные гуманоидные фигуры без лиц и глаз.

«Воины Света», паладины – призывали демонов. Воины ордена, посвятившие жизнь уничтожению демонологии, вызывали демонических конструктов в бой, как заправские чернокнижники.