Текст книги "Император песчаных карьеров. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Антон Панарин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 41 (всего у книги 51 страниц)

Глава 16

Будто расплавленный свинец хлынул по венам, по нервам, докатился до каждой клетки. Боль была адской, непереносимой, одновременно отупляющей и не дающей окончательно потерять сознание и погрузиться в небытие. Кровь кипела, кости гудели, сцепленные зубы грозили вот‑вот раскрошиться на мелкие осколки. Но вслед за болью пришла сила. Лавина, цунами, извержение, точно такое же, как при запечатывании Левиафана.

Перед глазами словно встало чёрное солнце, неведомым образом заливая всё вокруг слепящим светом. Этот свет сконцентрировался в пульсирующую точку и нацелился на Ракшаса. Долю секунды спустя, пульсирующий луч толщиной в руку ударил демона в грудь, и Ракшас замер, как муха в янтаре.

«СВЯЗАТЬ. ПОДЧИНИТЬ. ЗАПЕЧАТАТЬ».

Секундная отороль сменилась яростью – Ракшас сопротивлялся. Все четыре руки впились оставшимися когтями в камень, в стены, в кристаллы, как будто хотели уцепиться за ускользающую реальность. Демон ревел, визжал, хрипел, и рёв его эхом проносился по залу от стены до стены, от пола до проломленного потолка. Кристаллы на постаментах взрывались от резонанса, осыпая нас осколками. Мозаика на полу трескалась под ногами Ракшаса, который пытался вырваться из мерцающего луча.

Удерживаться на ногах мне удавалось только из последних сил, Левая рука намертво сжимала бесценный кристалл Воды. Кровь текла из носа, из ушей, из уголков глаз. Казалось, меня просто выжимает, как губку: энергия из тела уходила прямо в луч, который продолжал удерживать демона. Печать на предплечье горела так, будто кожа вот‑вот обуглится. Два чёрных луча пылали яростным чёрным пламенем, и я чувствовал, как третий луч проступает рядом с ними, неумолимо, но медленно, слишком медленно…

И тут в мерцании потустороннего света что‑то сверкнуло. Через силу заставив себя сфокусировать взгляд, я увидел на полу… топор – мой топор, который вырвало у меня из рук в самом начале схватки, когда мы ещё надеялись управиться с Ракшасом обычным оружием. Когда демон успел избавиться от него, я не заметил, да это было и не важно.

Не думая, что делаю и зачем, я шагнул вперёд, энергия потекла из меня с удвоенной силой, но я не обращал внимания. Нагнувшись, я подобрал верное оружие, перехватил поудобнее и одним яростным движением метнул тяжелый топор в противника.

Топор, совершенно не предназначенный для метания, тяжело перевернулся в воздухе. Изменённому в горячке боя сознанию вообще показалось, что он завис и сейчас со звоном вновь бесславно упадёт на пол… но всего долю секунды спустя лезвие с хрустом вошло прямо в центр грудины демона, мгновенно заставив все четыре руки безвольно обвиснуть.

А Ракшас начал уменьшаться. Его тело сжималось, втягивалось в мерцающий луч, повисшие плетьми руки заворачивались спиралями, как щупальца. Ноги ещё несколько раз проскользили по мозаике пола, оставляя глубокие борозды, но затем словно утратили вес. Гневный рёв демона перешёл в хрип, хрип – в тонкий скулёж, потом наконец оборвался и он…

Ставшее невесомым багровое тело закрутилось воронкой и растаяло. В зале возарилась неживая тишина.

Я рухнул лицом в каменную крошку. Кристалл Воды выпал из разжавшихся пальцев и покатился по полу, тускло поблёскивая. Едва не теряя сознание, я прикрыл глаза и ясно увидел, как рядом с чёрным дымом Шуссувы и холодным свечением Левиафана теперь клубилось нечто новое. Багровый сгусток, пульсирующий злобой и голодом.

Мучительная боль постепенно отступала, зато печать на предплечье горела тремя чёрными лучами. Третий проступил чётко, как свежая татуировка, рядом с двумя предшественниками. Жар от него шёл глубокий, до самой кости, и я почувствовал, что что‑то во мне изменилось. Не сильно, не кардинально, совсем чуть‑чуть. Как будто привычную комнату, в которой я жил, слегка обновили, пока я спал: передвинули мебель, перевесили картины. Всё вроде бы на месте, но что‑то не так.

Шесть лучей до конца. Шесть лучей до точки, за которой Александр Сергеевич Ветров перестанет быть самим собой.

Тут до меня добрался Рагнар; передвигался он ползком, волоча окровавленную правую руку и упираясь железной в пол. Капитан посмотрел на моё предплечье, на три чёрных луча, и его лицо потемнело. Он ничего не сказал. Просто положил железную ладонь мне на плечо и сжал. Металлические пальцы были холодными, и этот холод отрезвлял лучше, чем ведро воды.

– Все живы? – прохрипел я.

– Живы, – отозвался Рагнар. – Кое‑как.

Гелиос лежал у стены, привалившись к обломку постамента. Четыре борозды на боку сочились кровью. Распоротое бедро было перетянуто ремнём выше раны, и ткань штанины ниже ремня почернела. Паладин был бледен, как мел, но глаза его были открыты, и в них горел холодный огонь, который я видел уже не раз. Огонь воина, который отказывается умирать, пока не закончит дело.

Кашкай полусидел‑полулежал среди обломков, обхватив рёбра руками. На лице его были слёзы – но, как мне показалось, не от боли, а от страха. Даже сейчас духи, раньше направлявшие каждый его шаг, не пожелали явиться, чтобы утешить его и поддержать. Он был один, по‑настоящему один, и одиночество пугало его больше, чем демон, трещины в рёбрах и древний город в Мёртвых Землях вместе взятые.

Сульфур со стоном подобрал лук. Лучник стоял, покачиваясь, как пьяный, то и дело прижимая ладонь к боку, который на каждый вдох отзывался острой болью. Босые ноги были в крови, и на левой ступне, и без того лишенной пальцев, добавилась рваная ссадина от кристаллического осколка.

– Одна стрела осталась, – сообщил лучник, на всякий случай ещё раз заглянув в колчан. И добавил, помедлив: – Великий Сульфур потратил запасы на достойного противника. Можно сказать, оказал ему честь.

Никто не засмеялся. Не потому что было не смешно. Просто потому, что на смех не осталось сил.

Я поднял с пола кристалл Воды. И нетвёрдым шагом, то и дело придерживаясь за стены и обломки каменных глыб, как мог поспешил к Гелиосу. Было совершенно ясно, что если немедленно не оказать ему помощь, то одним воином в нашем отряде станет меньше.

Естестенно помощь потребовалась не только Гелиосу, но и всем остальным. На то, чтобы при помощи промывания ран и импровизированного льда привести хотя бы Рагнара, Сульфура и Кашкая в приемлемое состояние ушла сила двух из трёх кристаллов, взятых из хранилища древних.

Гелиосу же требовалось как минимум зашить раны, а сделать это можно было только вернувшись на шлюп. Перекатив по ладони последний ещё сохранивший силу кристалл, я прислушался к себе.

Как ни странно, вместо физической боли я ощутил трёх демонов внутри. Шуссува, Левиафан, Ракшас. Волк, элементал, четырёхрукое чудовище. Коллекция росла, и вместе с ней росло давление на печать, на мою душу, на границу между «я» и «не‑я», которая с каждым запечатыванием становилась чуть тоньше.

Я встряхнулся, отгоняя эти мысли. Раз ничего не болит, значит, само пройдёт.

Нужно было выбираться из подвала. Я решительно поднялся, собираясь донести до остальных эту мысль… и только тут увидел топор, сыгравший решаующую роль в схватке с Ракшасом. Если бы не он, кто знает, выдержал бы я сопротивление четырёхрукого монстра – всё‑таки демон был невероятно силён. Здравый смысл подсказывал, что если бы я дрогнул, то уже давно был бы разорван на куски или расплющен в котлету в четырёхруких объятьях.

С благодарностью я наклонился, чтобы поднять верное оружие… и изумлённо замер.

Это был мой топор, тот самый, с которым я не расставался уже, кажется, целую вечность. Знакомая до последней зазубринки рукоять, так привычно ложащаяся в ладонь. Всё та же форма лезвия, кому‑то казавшаяся слишком простецкой, а для меня ставшая эталоном лаконичности и действенности. Вот только на самом лезвии красовался теперь узор.

Солнце – всё то же чёрное солнце с девятью лучами, три из которых были вычернены, а остальные шесть оставались пустыми. Должно быть наверху уже совсем стемнело, потому что в зале стало уже действительно сумрачно. Только запылённые кристаллы продолжали поблескивать из‑под осевшей на них каменной пыли.

В этом неверном свете казалось, что лучи на лезвии подрагивают, будто живые. Что стоит знать о проклятом оружии? И вообще о вещах с уникальными свойствами? Есть ведь предметы, дающие дополнительные способности или защиту; но бывают и такие, что тянут жизнь из своего хозяина. И как понять, какими именно свойствами обладает предмет – чёрт его знает; неплохо было бы спросить у мастера артефактов, да только где ж его в Мёртвых Землях возьмёшь? Однако бросать любимый топор, к тому же так выручивший нас всех в последнем бою я не собирался.

Прикоснулся к нему с некоторой опаской, затем поднял… Я был готов буквально к чему угодно: к тому, что ладонь кольнут сотни иголок, к тому что рукоять сама, как живая прыгнет в руку, к могильному холоду или жару раскалённого угля. Случись что‑то подобное, я наверняка успел бы разжать ладонь, пока чего не вышло.

Ничего подобного не произошло – это по‑прежнему был обычный топор, надёжное, проверенное в боях оружие, может, чуть тяжеловатое и грубое, но это уже вопрос вкуса и личных предпочтений. Однако ощущение показалось странным. Будто в измотанном битвой и магией теле отчего‑то прибавилось сил. Кажется даже в голове прояснилось, как если бы я успел хорошенько выспаться и выпить свежего кофе. Впрочем дальше анализировать ощущения не было времени.

Гелиос по‑прежнему нуждался в помощи, да и остальные были не в лучшей форме. Я посмотрел на дыру в потолке – через неё падал лунный свет. Шесть метров вверх, по отвесной стене, на которой не за что зацепиться кроме острых кристаллов. Задача разве что для альпиниста, любителя экстремальных подъёмов без страховки. Но явно не для нас в нашем теперешнем состоянии.

Так и не растраченный на лечение кристалл воды продолжал мерцать тусклым голубоватым светом. Я покрепче сжал его в руке и посмотрел на стену. Некстати внезапно вспомнились жуткие сплетни о том, как коварны бывают маги Воды. Не знаю, сам ли я где‑то слышал этот бред, или это снова нашептывал дремлющий под печатью Левиафан.

Ведь пусть воздух сух и безжизненен, но рядом было полно влаги: тела пяти человек, их пот, слёзы и кровь; да и вообще человеческое тело состоит из воды на семьдесят процентов. Но тянуть вместе с влагой жизнь из собственных людей – это уже за гранью. Кроме того, мне это и не понадобится.

Ведь рядом был ещё один источник жидкости, и куда более изобильный. Чёрная кровь Ракшаса, разлитая по полу, ещё не успела загустеть и застыть липкими сгустками. Её было не меньше нескольких литров. Кровь – это жидкость, а жидкость подчиняется магу своей стихии.

Я протянул руку к ближайшей чёрной луже. Установил визуальный контакт ипотянулся к ней магией. Кристалл резонировал, усиливая сигнал, и чёрная гладь отозвалась. Лениво, нехотя, как остывшая смола, но отозвалась.

Демоническая кровь поднялась с пола, собралась тонким потоком и поползла вверх по стене, постепенно застывая. Минуту спустя перед нами оказалась лестница из тонких скоб – что‑то вроде этого можно встретить в колодцах и канализационных люках. Грубо, не слишком удобно, но функционально.

Чтобы поднять по этой шаткой конструкции Гелиоса понадобилось соорудить хоть какое‑то подобие обвязки. На неё ушли и без того распоротые когтями демона рубашки Рагнара и Кашкая. Кое‑как приладив импровизированные лямки и приготовившись чего бы мне это ни стоило втащить израненного паладина наверх, я скомандовал:

– Поднимаемся. – Быстрее, пока не растаяли.

Но тут сверху в проломе вдруг блеснул свет фонаря, а вниз упала толстая верёвка с узлами, завязанными через каждый локоть – Барса и его люди, услышав грохот и шум битвы, не вытерпели и решились покинуть палубу шлюпа, чтобы прийти нам на помощь. Теперь чернокожий здоровяк свесился с края дыры, протягивая руки, пока кто‑то из ребят удерживал его за ноги, и без особого труда вытащил нас одного за другим.

К тому моменту, как мы выбрались из подвала, вышли из полуразрушенного здания и добрались до шлюпа, на Мёртвые Земли опустилась ночь, и три луны заливали серый песок мертвенным светом, который здесь казался устрашающим, совсем не так, как в обычной пустыне. Тишина стояла оглушительная, ни звука, ни шороха, ни ветерка.

Зато шлюп, несмотря на уход караульных с поста, остался невредим. Создавалось ощущение, что за время нашего отсутствия на его палубу не опустилось ни единой пылинки. Стоит ли говорить, что ничего не пропало, не было испорчено или разбито.

Раненых уложили на палубу, распотрошили походные аптечки. Рагнару перевязали плечо ‑кровь остановилась, но рука слушалась плохо, и капитан морщился при каждой попытке шевельнуть пальцами. Гелиосу защили бедро и бок, и паладин лежал на спине, бледный и неподвижный, экономя каждый вдох. Кашкай свернулся в углу палубы, прижавшиськ прохладному борту, и молчал. Просто молчал и смотрел в небо, где три луны висели над мёртвой пустыней.

Сульфуру наложили на рёбра тугую повязку, это мешало ему дышать, и лучник делал короткие осторожные вдохи, как рыба, выброшенная на берег. Но лук лежал рядом, и последняя стрела была на месте. Одна стрела, на случай крайней необходимости. Все прочие стрелы, взятые про запас, убийственной волшебной силой не обладали, однако и это было лучше, чем ничего.

Я же чувствовал себя относительно неплохо. Подумать только, что бывший офисный менеджер сегодня был обладателем трёх демонов, а заодно дневника учёного, погибшего много веков назад. Только что я (с помощью друзей, конечно!) одолел четырёхрукого Ракшаса в подвале древнего исследовательского комплекса ценой ещё одного шага к точке невозврата.

Вокруг расстилалсь Мёртвые Земли, где только серый песок и абсолютная тишина. А впереди лежал путь к неведомой проклятой машине. Что и говорить, команда у нас что надо, только многие вновь были ранены, а медикоменты и припасы, хоть и есть, но их запас далеко не бесконечен. И духи Кашкая молчат, что тоже не обещает ничего хорошего.

Но дневник в моём кармане подтверждал то, что рассказал Левиафан. Катастрофа была рукотворной. Совет принял решение не останавливать машину. А значит, другой Совет может принять решение её остановить. Или один человек, если Совета рядом нет.

Я прислонился к переборке рулевой рубки и закрыл глаза. Печать тлела тремя чёрными лучами, и жар от неё ощущался глубже, чем раньше. Не на коже, не в мышцах, а где‑то за рёбрами, рядом с сердцем, будто третий луч подобрался ближе к чему‑то важному.

Из кармана высунулась акула. Рыбёшка осторожно обнюхала воздух, убедилась, что опасность миновала, и лизнула мне палец шершавым языком. Маленькое, прожорливое, демоническое существо, единственное на свете, которое ни разу не пыталось меня убить, арестовать, продать или съесть. Хотя «проглатывала» она меня регулярно.

– Кули, – пискнула акула и спряталась обратно.

– Согласен, – пробормотал я. – Полностью согласен.

Шлюп поднялся в воздух и полетел дальше, на юго‑восток, в глубь Мёртвых Земель. Белые здания древнего комплекса остались позади, и через несколько минут их контуры растворились в серой дымке. Впереди расстилалась всё та же плоская равнина, мертвенно‑серая и безмолвная.

Где‑то впереди была наша цели, и мы к ней шли. Побитые, покалеченные, с одной стрелой, тремя демонами и молчащими духами. Но шли. Потому что остановиться означало сдаться, а сдаваться мы не умели. Ни один из нас.

Мёртвые Земли тянулись во все стороны, и тишина давила всё сильнее и сильнее. Так что временами казалось, что в этой беззвучной завесе можно расслышать не только дыхание каждого из команды, но и стук наших сердец.

Мы летели к машине, которая убивает мир. И мир вокруг нас был мёртв, будто машина добралась сюда первой.

Глава 17

На пятый день Мёртвые Земли решили, что нам мало неприятностей.

Утро началось как обычно, если слово «обычно» вообще применимо к путешествию по территории, где не существует ни звуков, ни ветра, ни малейшего признака жизни. Серый песок тянулся во все стороны плоской безликой равниной, кристаллы Ветра под днищем шлюпа гудели приглушённо, словно стеснялись нарушать эту неестественную тишину. Солнце поднялось, тусклое и безразличное, процеженное сквозь серую дымку, которая висела над горизонтом, размывая границу между землёй и небом.

За прошедшие дни мы подлатали всех раненых, насколько это было возможно, уполовинив количество взятых с собой лекарств. Что же касается перевязочных материалов, тут слово «уполовинили» и вовсе не годилось, потому что их запасы стремительно иссякали. Пришлось даже перекипячивать более‑менее целые повязки, используя походный котелок и меч Гелиоса в качестве горелки.

Таким образом бинтов пока хватало, зато неуклонно таяли запасы воды. Я как‑то попробовал прикинуть, каким должно быть судно, способное пересечь Мёртвые Земли и вернуться назад с полным экипажем хотя бы из одиннадцати человек на борту, но сдался уже на стадии, когда прикидывал грузоподъемность и вместительность трюма.

Раны у всех заживали, но медленее, чем хотелось бы. У Рагнара по‑прежнему побаливало живое плечо и рука временами плохо слушалась. Капитан бодрился и шутил, что вторую руку тоже непременно заменит на железную; при этом, чтобы стоять уверенно, он придерживался за борт, стиснув металлические пальцы так, что крепления поскрипывали. Хотя сам делал вид, что ничего особенного не происходит.

Пятьдесят пять лет, из которых тридцать прошли в абордажах, побегах и штормах, научили старого пирата одному правилу: пока стоишь на ногах, ты жив. А пока жив, жалеть себя некогда.

Гелиос вёл шлюп. Паладин теперь почти не отходил от штурвала. На него одного ушла половина истраченных целебных составов; первые сутки после визита в древнюю лабораторию и битвы с Ракшасем паладин лежал пластом, ни жив ни мёртв, несмотря на все наши старания. Зато на вторые не только пришёл в себя, но и попытался встать.

Рассечённое бедро, залитое зельями и по‑возможности аккуратно зашитое, загрубело коркой и вроде бы даже не воспалилось, но Гелиос старался не переносить вес на раненую ногу. А если всё‑таки по неосторожности переносил, лицо его белело до оттенка старого пергамента, и шрамы на этом фоне казались пепельно‑серыми трещинами, расколовшими фарфоровую маску.

Кашкай безучастно лежал у борта. Трещины в рёбрах всегда заживают долго, а духи по‑прежнему молчали, и это беспокоило Кашкая больше, чем что‑либо ещё. Без привычного шёпота в голове он чувствовал себя глухим посреди оркестра, который играет мелодию, доступную всем, кроме него.

Сульфур сидел на ящике и с отрешённым видом перебирал стрелы из запасных колчанов, которые сам же и выбрал в Местечке Раифа. Перевязанная грудь ограничивала движения, и лучник работал медленно, осторожно осматривая каждую, как ювелир осматривает драгоценный камень. Босые ноги упирались в палубу, и на левой, лишённой пальцев ступне, была хорошо видна бурая отметина свежего пореза.

Я стоял на носу и смотрел вперёд. Чувствовал я себя относительно неплохо, но каждый поворот головы отчего‑то отдавался гулом в черепе. Печать на предплечье тлела чёрными лучами, и жар от неё просачивался глубже, чем раньше, добираясь до какого‑то внутреннего пространства, которое я не мог ни назвать, ни определить.

Но самое паршивое всё‑таки было не это. Моральный дух команды, кажется упал ниже уровня моря, которого в Пустоши нет и не предвидится. Мы были похожи на унылый отдел продаж в четвёртом квартале, когда план провален, бюджет урезан, а руководство требует удвоить результаты. Только здесь вместо увольнения грозит нечто посерьёзнее.

И всё же точку на горизонте я заметил первым. Крохотную, едва заметную на фоне серого неба. Точка висела в воздухе, неподвижная и тусклая, как родинка на щеке мертвеца. Я прищурился, пытаясь разобрать подробности, но с такого расстояния не смог определить ни размер, ни форму.

– Сульфур, – позвал я, не отрывая от неё взгляда и втайне надеясь, что мне просто мерещится. – Посмотри вперёд. Видишь что‑нибудь?

Лучник встал с ящика, прижимая локоть к перевязанным рёбрам, и вытянул шею. Дальнозоркие глаза Сульфура работали как подзорная труба, различая детали на расстояниях, немыслимых для обычного человека. Мне нужно было его зрение, потому что моё собственное заканчивалось там, где начинала размываться серая дымка.

Сульфур присматривался секунд пять. Потом лицо его изменилось. Безумный блеск в глазах сменился чем‑то острым и трезвым, как лезвие ножа, которое поворачивают плашмя, чтобы проверить заточку.

– Крейсер, – произнёс лучник, и голос его был лишён привычной наполеоновской патетики. – Имперский крейсер, один. Идёт прямо на нас.

Живот скрутило знакомым ледяным узлом.

– Расстояние? – бросил Рагнар от переборки.

– Далеко, – Сульфур прищурился сильнее. – Но приближается быстро. Очень быстро. Бортовые огни синие. На носу символ, не могу разглядеть, дымка мешает.

– Не нужно разглядывать, – глухо произнёс Гелиос от штурвала. Паладин не обернулся, но плечи его напряглись, и побелевшие пальцы стиснули деревянную рукоять так, что выступили костяшки. – Синие бортовые огни – крейсер класса «Карающий». Личный штандарт Великого Магистра.

Воцарилась тишина. Даже для Мёртвых Земель, где безмолвие было нормой, эта пауза ощущалась тяжелее и плотнее.

– Константин, – добавил Гелиос, и имя прозвучало так, будто паладин проглотил осколок стекла. – Явился лично.

В прошлой жизни я однажды узнал, что генеральный директор лично приехал с проверкой в наш региональный офис. Ощущение было примерно таким же: смесь ужаса и обречённости, приправленная пониманием, что спрятаться негде. Только в прошлой жизни генеральный директор мог максимум уволить. А Великий Магистр инквизиции мог как минимум испепелить.

– Уходим, – Рагнар оттолкнулся от переборки и шагнул ближе к носу корабля. – Полный ход, меняем курс на юг.

– Не уйдём, – Гелиос покачал головой. – «Карающий» вдвое быстрее десантного шлюпа. Кристаллы Ветра на нём военного класса, шесть штук, каждый размером с бочонок. А мы на трёх кристаллах, один из которых барахлит, и заменить некогда. Через двадцать минут он нас догонит.

– Через пятнадцать, – поправил Сульфур, не отрывая глаз от горизонта. – Он ускоряется.

Рагнар стиснул зубы. Железные пальцы сжались и разжались, пружинный механизм в запястье щёлкнул.

– Тогда выжми из этой лоханки всё, что можно, – приказал капитан. – Каждая минута на счету.

Гелиос потянул рычаг тяги до упора. Кристаллы Ветра под днищем взвыли, и шлюп рванулся вперёд, задрав нос. Палуба накренилась, Кашкай, кажется застонал, кто‑то из пиратов Барсы выругался. Ветер ударил в лицо, и серый песок внизу превратился в смазанную полосу, мелькавшую под днищем с нарастающей скоростью.

Крейсер рос. Из точки превратился в пятно, из пятна в контур, из контура в силуэт. Угловатый, массивный, в несколько раз больше нашего шлюпа, с бортами, обшитыми тёмным металлом, и орудийными стволами, торчавшими из бойниц, как пальцы скелета, тянущиеся к добыче. На носу, подсвеченный изнутри, горел символ: золотое солнце с двенадцатью лучами и кинжалом в центре. Штандарт Великого Магистра Ордена Паладинов.

– Семь минут, – доложил Сульфур. – Может, меньше – идём на сближение. У них на носу орудие, большое, калибр не могу определить.

– Достаточно большое, чтобы разнести нас в щепки одним залпом, – буркнул Рагнар и перевёл взгляд на меня. – Сынок, у тебя есть план?

Я наскоро оценил возможные тактические варианты.

Вариант один: Бежать. Увы, это невозможно, ибо скорость крейсера превосходит нашу.

Вариант два: Дать бой. Один шлюп против крейсера класса «Карающий» с полным экипажем. Перевод: самоубийство.

Вариант три: Сдаться. Учитывая, что за мою голову назначена тройная награда, а за голову Гелиоса полмиллиона, даже явка с повинной означает казнь с предварительными пытками. Не вариант.

Вариант четыре: Отсутствует. Как и пятый, шестой и все последующие.

Вывод напрашивался сам собой и был очевиден. Когда вариантов нет, приходится действовать без плана. Привычная ситуация для бывшего менеджера, которого вызвали на ковёр без предупреждения.

Ответить я не успел.

Первый залп ударил по корме.

Снаряд врезался в палубу в метре от кормы, разнёс доски в щепки и вырвал кусок обшивки размером с обеденный стол. Взрывная волна швырнула людей по палубе, как кегли. Барса влетел спиной в переборку, кто‑то покатился по доскам, прикрывая голову рукой, один из пиратов свалился за борт и повис на верёвке, болтая ногами в воздухе.

Второй снаряд ударил в левый борт. Древесина лопнула, в борту образовалась рваная дыра, через которую засвистел горячий воздух, несущий запах горелого дерева и раскалённого металла. Из пробоины потянулся дым.

– Горим! – не своим голосом заорал Барса, бросаясь к пробоине. – Левый борт горит!

Дым повалил густо и чёрно, пламя лизнуло палубу жадными рыжими языками. Деревянный корпус шлюпа занимался мгновенно, как бумага, пропитанная маслом. Огонь побежал по доскам, охватывая борт от пробоины к носу, и жар стал нестерпимым за несколько секунд.

Третий залп пришёлся в один из кристаллов Ветра на днище. Удар отозвался по всему корпусу, палуба вновь ушла из‑под ног, а шлюп швырнуло в сторону, как игрушечный кораблик, который ребёнок пинает в луже. Кристалл погас, и шлюп начал заваливаться на левый бок, теряя равновесие. Два оставшихся кристалла надрывались, но удержать горящий корабль в воздухе на двух точках опоры было так же легко, как балансировать бревно на двух спичках.

– Покидаем корабль! Все за борт! – рявкнул Рагнар голосом, перекрывшим грохот и треск пламени. – Прыгаем! Живо!

Шлюп был уже в четырёх метрах над поверхностью и снижался. Серый песок мелькал внизу, близко, но недостаточно. Прыгать с четырёх метров, едва успев хоть как‑то оправиться от серьёзных ран – означало переломать все оставшиеся целыми кости. Но оставаться на горящем корабле означало сгореть заживо.

Барса подхватил безумно озирающегося Кашкая и прыгнул первым. Чернокожий здоровяк рухнул на песок, перекатился, прижимая к груди почти бессознательного шамана, и замер на спине, тяжело дыша. Правда Кашкай тут же скатился с него – с неуклюжестью мешка картошки – и воткнулся головой в песок. Сумка его, набитая склянками и амулетами, звякнула при ударе, и из неё выкатилась какая‑то бутылочка, разбившись о камень.

За ними полетели остальные пираты, сосредоточенно, я бы даже сказал, сноровисто.

Сульфур прыгнул изящнее остальных, несмотря на сломанное ребро и босые ноги. Лучник перемахнул через борт, сгруппировался в воздухе и приземлился на песок в перекате, из которого тут же поднялся, сжимая лук в левой руке. Колчан со стрелами покачивался на бедре.

Гелиос бросил штурвал и шагнул к борту. Раненая нога подломилась, и паладин упал на колено. Рагнар подхватил его железной рукой и рывком поставил на ноги.

– Прыгай, парень!

Они прыгнули вместе, Рагнар и Гелиос, переплетясь в неуклюжем клубке рук и ног. Железная рука капитана обхватила паладина поперёк груди, и оба рухнули на серый песок, выбив из него облачко пыли. Рагнар охнул, прижимая железную ладонь к живому плечу, лицо его побелело. Гелиос отполз в сторону, волоча раненую ногу, и сел, тяжело дыша.

Я прыгнул последним. Потому что бывший менеджер, каким бы он ни был трусом в прошлой жизни, в этой жизни усвоил одно правило: командир покидает корабль последним. Даже если корабль не его, даже если команда едва жива, и даже если прыжок с горящей палубы это не совсем то, чему учат на курсах корпоративного управления.

Я перебросил ногу через борт и отчаянно оттолкнулся. Кажется, мы уже не так высоко, интересно, сколько займёт падение? Секунду спустя ботинки ударили в песок, колено прострелило болью, и я завалился набок, перекатился и вскочил, выхватывая топор. Акула в кармане верещала, мечась в складках ткани. Печать на предплечье пульсировала жаром, все три демона внутри чувствовали угрозу и метались в своих клетках.

Шлюп догорал прямо в воздухе. Огонь охватил корпус целиком, от носа до кормы, и пламя рвалось вверх, жирное и рыжее, с чёрными клубами дыма. Два оставшихся кристалла Ветра не выдержали нагрузки и лопнули один за другим с коротким сухим треском, похожим на хлопок пробки от шампанского.

Полыхающий остов рухнул на серый песок, подняв фонтан пыли, и через секунду взорвался. Сжатая энергия кристаллов высвободилась разом, ударная волна прошла по равнине кольцом, и нас обдало горячим воздухом с привкусом озона и горелого дерева. Обломки разлетелись в стороны: горящие доски, куски металла, оплавленные крепления.

Нашего корабля больше не существовало.

И мы стояли посреди серой равнины, побитые, израненные, полуживые, без транспорта, без укрытия, без малейшего шанса убежать. А с северо‑запада, неотвратимо и величественно, как ледник, ползущий с горы, надвигался имперский крейсер класса «Карающий».

Мы кое‑как поднялись на ноги и теперь просто смотрели. Потому что больше ничего делать не оставалось. Грозный корабль снизился и завис в полусотне метров от нас, на высоте человеческого роста. Тень от него упала на серый песок, и вся наша группа оказалась в полумраке, который ощущался не столько зрительно, сколько физически, как давление на плечи. Кристаллы Ветра на днище крейсера гудели низко и ровно, и гул этот пробирал до самых костей, заставляя зубы вибрировать.

Борта крейсера были обшиты тёмным металлом, тускло поблёскивавшим в сером свете. Орудийные стволы торчали из бойниц, направленные на нас, и каждый ствол мог в любой момент выплюнуть снаряд, который превратит всех нас в мокрое пятно на сером песке. На палубе я разглядел фигуры. Люди в белых плащах, десятки фигур, стоявших у бортов и глядевших на нас сверху вниз.

Паладины.

В днище крейсера раскрылись створки десантного люка, и из него посыпались верёвки. Белые плащи заскользили вниз, как пауки по паутине, и через полминуты на сером песке перед нами выстроились не меньше двух десятков воинов в полной боевой выкладке. Пылающие мечи, нагрудные пластины с солнцем и кинжалом, тяжёлые сапоги, оставлявшие глубокие следы в мёртвом песке. Они встали полукругом, перекрывая нам пути отступления, хотя отступать было некуда, потому что вокруг не было ничего, кроме бесконечной тусклой равнины.

Последним спустился он.

Константин не воспользовался верёвкой. Великий Магистр Ордена Паладинов просто шагнул за борт крейсера и спланировал вниз. Белый плащ с кровавым солнцем распахнулся за спиной, как крылья хищной птицы, и золотые руны на правой руке вспыхнули ярче, когда ноги его коснулись серого песка. Приземление вышло мягким и бесшумным, как у кошки.