Текст книги "Император песчаных карьеров. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Антон Панарин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 39 (всего у книги 51 страниц)

Сульфур набил стрелами колчан, потом отыскал запасной и его тоже заполнил до отказа – впрок. Рагнал выбрал шипастый кожаный щиток, так удобно легший на железную руку, как будто по ней и меряли.

С провизией не привередничали – собрав удобный «походный» набор.

Потом решили перед дорогой перекусить, пожелали раненым скорейшего выздоровления, и Нури, остававшейся за главную и чтобы за ними присмотреть и ухаживать – удачи.

Поэтому отчалили всего за час до заката. Вскоре на горизонте показалась Казань – точнее то, что от неё осталось. Обгорелые обломки, возвышающиеся над бескрайними песками. Мы обогнули их справа.

Мёртвые Земли начались без предупреждения.

Не было ни пограничных столбов, ни сторожевых постов, о которых упоминал Гелиос. Либо посты давно занесло песком, либо империя решила, что охранять вход на территорию, откуда никто не возвращается – бессмысленная трата казённого жалованья. Просто в какой‑то момент песок под днищем шлюпа изменил цвет. Золотистый сменился бурым, потом рыжевато‑коричневым, потом грязно‑серым. Как будто кто‑то медленно выкручивал ручку насыщенности, пока не добрался до нуля.

Серый песок. Не серебристый, не стальной, не пепельный в благородном смысле этого слова. Мертвенно‑серый, цвета старой золы из прогоревшего камина. Цвета бетонных стен в подвале панельного дома, где я в детстве прятался от соседских мальчишек. Цвета квартальных отчётов, которые я печатал на дешёвой бумаге, экономя бюджет отдела.

Шлюп летел низко, в полутора метрах над поверхностью, и серый песок тянулся во все стороны однообразной плоской равниной, без единого бархана, без единой дюны, без единого холмика.

Плоскость. Идеальная, геометрически верная плоскость, словно кто‑то прошёлся по пустыне гигантским утюгом и разгладил каждую складку. Горизонт размывался в серой дымке, и невозможно было определить, где кончается земля и начинается небо, потому что и то и другое было одинаково серым.

И тишина.

Не относительная тишина пустыни, где ветер шуршит песком, а ночные твари скребут когтями по камням. Абсолютная тишина, плотная и вязкая, как подушка, которой тебе зажали лицо – и уже не вдохнуть, не выдожнуть, не пискнуть ни звука… Даже гул кристаллов Ветра под днищем шлюпа казался здесь приглушённым, будто звук проходил сквозь толстый слой войлока, прежде чем добраться до ушей. Ветра не было; воздух стоял неподвижно, тёплый и сухой, без малейшего дуновения.

В прошлой жизни я однажды побывал в сурдокамере, на экскурсии в научно‑исследовательском институте, куда нас возил начальник отдела в рамках «расширения кругозора сотрудников». Камера была обита звукопоглощающим материалом, и внутри стояла такая тишина, что через минуту ты начинал слышать собственное сердцебиение, а через пять минут пульсацию крови в ушах. Здесь было похоже, только масштаб другой. Сурдокамера размером с весь мир.

Кашкай побледнел первым. Шаман сидел у борта, обхватив колени, и его обычно подвижное лицо застыло маской абсолютной растерянности. Ожерелье из когтей и монет не звенело, потому что Кашкай не двигался. Вообще не двигался, как статуя, воткнутая в палубу.

– Кашкай, – позвал я. – Ты в порядке?

Шаман поднял на меня глаза. В них плескался страх, незнакомый и оттого особенно пугающий. Кашкай боялся песчаных бурь, ифритов, имперских крейсеров и серьёзных разговоров, но при всём этом никогда не выглядел по‑настоящему испуганным. Его блаженная улыбка служила щитом, за которым шаман прятался от мира, как улитка в раковине. Сейчас щит треснул.

– Духов нет, – произнёс Кашкай тихо, почти шёпотом. – Они не отвечают.

Глава 13

Стоящий у руля Гелиос скептически хмыкнул, мол, наконец‑то до дурака дошло, что духов нет.

– Может, уснули? – предположил Рагнар, не желавший ввязываться в метафизическую беседу. Капитан стоял рядом с Гелиосом, придерживаясь железной рукой за переборку и сосредоточенно вглядывался в мертвенную даль.

Кашкай покачал головой. Медленно, будто каждое движение давалось ему с трудом.

– Духи не спят. Духи всегда рядом, всегда шепчут, всегда подсказывают. С пяти лет, когда бабка‑шаманка впервые научила меня слышать; двадцать два года они были со мной. Бывало они замолкали, но никогда не уходили. Ни в бурю, ни в бою, ни когда я три дня пролежал в бреду от лихорадки в канаве под Тамбовом. Они ворчали, ругались, иногда врали, но всегда оставались рядом.

Кашкай прижал ладони к вискам.

– А сейчас пусто. Как будто в голове выключили свет. Я зову, а в ответ ничего. Ни шёпота, ни эха. Пустота.

Я хотел было пошутить – эдак едко, остроумно, чтобы развеять и без того напряжённую атмосферу, но вдруг подумал: а будь это самый обычный сотрудник, лишившийся доступа к корпоративной базе данных в разгар квартального отчёта?

Что‑то подобное я чувствовал и сам, оставшись без интернета в один прискорбный момент, когда сервер упал на трое суток, а восстановить никто не мог. Уже на первый день я лез на стену, на второй чуть не впал в депрессию, а на третий был уже всерьёз готов попробовать запрограммировать кофеварку, чтобы почитать новости.

Теперь даже вспоминать об этом не хотелось. Я внимательнее присмотрелся к несчастному шаману. Тому и правда было худо. Напрашивался вывод, что если даже духи боятся этого места, нам здесь определённо не рады.

Паладин вёл шлюп уверенно и ровно, несмотря на странный окружающий пейзаж и массу мрачных баек, которые ходили об этих местах. Теперь же он задумчиво полуприкрыл глаза и поводил головой из стороны в сторону, а затем обернулся к нам.

– Здесь нет аур, – произнёс он, и в голосе его звучало нечто, похожее на удивление или даже недоумение. – Вообще ни одной. Ни демонических, ни человеческих, ни звериных. Мой дар работает, но видеть нечего. Как будто смотришь в пустую комнату.

– Мёртвые Земли, – Рагнар произнёс это с мрачным удовлетворением человека, чьи худшие ожидания оправдались. – Названы так не для красного словца.

Я подошёл к носу шлюпа и стал смотреть вперёд. Серая равнина тянулась до горизонта, монотонная и гнетущая. Ни камня, ни впадины, ни следа живого существа. Даже трупов не было: ни костей, ни высохших тушек ящериц, ни скелетов верблюдов, которые иногда попадаются на пустынных тропах.

Пустынные хищники и падальщики охочи до дармового мяса и зачастую от несчастной жертвы остаётся лишь несколько костей из тех, что оказались попрочнее. А здесь – ничего. Это была какая‑то совершенно неестественная пустота.

Акула в кармане молчала. Рыбёшка забилась поглубже и не высовывалась, что было на неё совершенно непохоже. Обычно акула хотя бы напоминала о себе каждые полчаса, в надежде если не на еду, то на внимание. Здесь она затаилась, как мышь в норе, и я чувствовал через ткань, как мелко дрожит её крохотное тело.

Тогда я прикрыл рукой предплечье и попробовал прислушаться к тому, что творилось сейчас под печатью. Шуссува не скулил, не метался. Левиафан не ворочался. Оба демона настороженно замерли, как самые обычные звери, учуявшие хищника крупнее себя. Да и жар от печати казался слабее, приглушённее, словно и на неё влияло непонятное давление этого места.

С момента пересечения границы этого неприветливого края мы летели уже шесть часов. Или семь, или восемь, я сбился со счёта, потому что пейзаж не менялся, и привязать течение времени было не к чему. Солнце ползло по выцветшему небу, но даже солнечный свет здесь казался блёклым, как будто пропущенным через грязное стекло. Шлюп почти не отбрасывал тени, это это не вязалось вообще ни с какими законами физики, но серый песок поглощал свет, как промокашка поглощает чернила.

Барса и его люди расположились на корме. Чернокожий здоровяк стоял, облокотившись на борт и смотрел на серую пустыню с выражением человека, который повидал в жизни много скверного, но такого паскудства не видел ни разу.

– Командир, – обратился он, по привычке, ко мне. – Сколько нам ещё лететь через эту дрянь?

– Не знаю, – честно ответил я. – Карт Мёртвых Земель не существует. Никто их не составлял, потому что составлять было некому.

– Обнадёживает, – Барса хмыкнул и отвернулся, вглядываясь в горизонт позади корабля, на котором давно пропали все признаки хотя бы разрушенной цивилизации.

Провизии мы взяли с собой достаточно, но всё равно решили в пути хоть немного экономить. Вдобавок на борту шлюпа нашлись имперские сухие пайки, безвкусные галеты из прессованной муки и вяленое мясо, жёсткое, как подошва.

Воды было меньше, три бочонка, литров по двадцать каждый, и я мысленно возблагодарил высшие силы за то, что их всё‑таки взяли с собой – на всякий случай как неприкосновенный запас. Потом прикинул расход на одиннадцать человек.

Да, кристалл Воды, бережно спрятанный у меня за пазухой, мог конденсировать влагу из воздуха, но здесь, в Мёртвых Землях, воздух был настолько сухим, что конденсировать оказалось нечего. Молекулы воды, рассеянные в атмосфере обычной пустыни, здесь отсутствовали начисто. Кристалл тянулся к влаге – и не находил ничего, как антенна, ловящая мёртвый эфир.

В прошлой жизни я как‑то занимался оптимизацией расходов отдела логистики и знал, что дефицит ресурсов убивает любой проект быстрее, чем ошибки планирования. Вода была здесь одним из основных ресурсов, а проектом были наши жизни. Математика выходила простой и безжалостной.

Шестьдесят литров на девять человек. При минимальном расходе два литра на душу в сутки (а в жару нужно три) хватит максимум на трое суток.

Итак, если через двое суток мы не найдём воду, надо разворачивать корабль и мчаться назад на всех парах, иначе математика убьёт нас раньше, чем местные демоны, какие бы они ни были.

Над Мёртвыми Землями стал сгущаться вечер, когда Сульфур, который последние часы разглядывал горизонт с сосредоточенностью дальнозоркого часового, вдруг вскочил на ящик и вытянул руку вперёд.

– Вижу что‑то, – объявил он. – Далеко. На горизонте. Белые штуки.

– Какие «белые штуки»? – Рагнар прищурился в указанном направлении, но ничего не разглядел.

– Стены. Или башни. Или столбы. Или зубы великана, которого Великий Сульфур одолеет в честном бою.

– Зубы великана, – повторил Рагнар тоном человека, который давно перестал удивляться, но ещё не утратил способности к естественному раздражению невнятным бредом. – Гелиос, возьми курс на «белые штуки».

Паладин оглянулся на Сульфура, тот пальцем указал необходимое направление, и Гелиос довернул штурвал. Минут через двадцать я тоже увидел. Сульфур оказался прав. На горизонте из серого песка поднимались белые вертикальные формы, похожие издалека на обломки колонн или стены разрушенного здания. Но по мере приближения стало ясно, что это не руины в привычном смысле слова.

Это были здания, и стояли они на поверхности. Не засыпанные песком до верхних этажей, как воронежские девятиэтажки. И не утопленные в толщу, как монастырь в Местечке Раифа, где мы оставили раненых пиратов. Стояли целиком, от фундамента до крыши, будто песок обходил их стороной. Будто серая пустыня расступилась вокруг них, оставив незасыпанной площадку диаметром в несколько сотен метров.

Шлюп завис над краем этой площадки. Я перегнулся через борт и посмотрел вниз. Поверхность под зданиями была не песчаной. Каменные плиты, белые, как и стены, уложенные встык, без зазоров и швов. Плиты были чистыми, без единой песчинки, без трещинки, без следа эрозии. Как будто их положили вчера.

– Садимся, – распорядился Рагнар.

Гелиос опустил шлюп на каменную площадку. Кристаллы Ветра затихли, и когда их гул прекратился, тишина навалилась с удвоенной силой. Мы стояли на палубе и смотрели на безмолвные строения. Странные здания глядели на нас в ответ пустыми оконными проёмами, тёмными и бездонными, как глазницы черепа.

Их было пять. Пять белых строений, расположенных полукругом на каменной площадке. Не прямоугольные коробки, к которым я привык в обоих своих жизнях, а обтекаемые, плавные, с округлыми углами и куполообразными крышами.

Стены изготовлены были из материала, которого я никогда не видел. Не камень, не металл, не дерево. Что‑то гладкое, молочно‑белое, без единого шва, без единой трещины. Осторожно перевалив через борт, я сделал несколько шагов вперёд и провёл ладонью по стене ближайшего здания. Поверхность была прохладной и скользкой, как полированное стекло, но кажется, намного твёрже – ногтём точно не поцарапать.

В прошлой жизни я видел подобные материалы только в научно‑фантастических фильмах, когда герои находили инопланетную базу и ахали от технологий, опередивших время на миллионы лет. Здесь ахать было некогда, но ощущение было точно таким же. Кто бы ни строил эти здания, они располагали знаниями и навыками, которые современной Песчаной Империи и не снились.

– Древняя цивилизация, – произнёс Гелиос, озираясь. Паладин тоже ступил на гладкие плиты и положил ладонь на рукоять меча, но не вынимал его. – Та самая, о которой даже в Ордене рассказывают только всякие небылицы. Которая строила города из белого камня.

– Это не камень, – возразил я, снова потрогав стену. – Какой‑то синтетический материал. Композит, полимер, что‑то такое, чему в этом мире нет названия.

– Духи молчат, – напомнил Кашкай, стоявший чуть позади и переминавшийся с ноги на ногу. Шаман выглядел потерянным, как ребёнок, которого впервые привели в школу и оставили одного. Без духов Кашкай лишился не просто источника информации, он лишился опоры, на которую привык полагаться при каждом шаге, каждом решении, каждом повороте дороги. – Это место старше духов. Думаю, они не знают его и боятся.

– А ты? – я посмотрел на шамана.

Кашкай помолчал. Впервые за всё наше знакомство он не сослался на духов, не отшутился, не сморозил благодушную глупость. Просто ответил:

– Я тоже боюсь. Но идти‑то всё равно надо.

Рагнар распорядился, чтобы Барса с троими его ребятами остался у шлюпа, для охраны. Мы впятером двинулись на разведку. Рагнар шёл первым, сжимая абордажный нож в железной руке. Гелиос за ним, с мечом наготове. Я посередине, с топором на поясе и арбалетом за спиной.

Кашкай замыкал, прижимая к груди сумку, из которой торчали горлышки склянок. Сульфур шёл сбоку, с луком и стрелой на тетиве, бесшумно ступая по белым плитам босыми ногами. Лучник так и не обулся, несмотря на все увещевания Рагнара, и порез на левой ноге, который, конечно, перевязали, но чистый бинт уже успел пропитаться бурым.

В ближайшее здание вёл широкий арочный проём. Дверей не было: ни деревянных, ни каменных, ни металлических. Просто проём в стене, достаточно широкий, чтобы через него мог проехать верблюд. Внутри оказалось светло, и поначалу я не понял, откуда идёт свет. Окна выходили на площадку, но солнце уже клонилось к горизонту, и его лучи едва проникали внутрь.

Свет исходил от самих стен. Мягкое, ровное матовое свечение, льющееся из глубины материала, как будто стены были полупрозрачными, и за ними горела лампа. Свечение было слабым, однако его вполне хватало, чтобы различать очертания предметов и не спотыкаться.

Помещение оказалось просторным, с высоким куполообразным потолком. Вдоль стен стояли конструкции, назначение которых я не мог определить с первого взгляда. Не мебель в обычном понимании. Столы из того же белого материала, вплавленные в пол, как будто выросшие из него.

На столах лежали какие‑то предметы: металлические рамки, стеклянные пластины, трубки из прозрачного материала, соединённые в сложные переплетения. Всё было покрыто толстым слоем серой пыли, которая скопилась за столетия или тысячелетия, но не тронуто ни ржавчиной, ни коррозией, ни гнилью. Материалы, из которых всё это было сделано, не подчинялись обычным законам разрушения.

– Лаборатория, – пробормотал я, осматривая ближайший стол. – Исследовательская лаборатория.

Рагнар повернулся ко мне с выражением, которое означало «объясни на человеческом языке».

– Здесь что‑то изучали, – уточнил я. – Проводили опыты. Видишь эти трубки, рамки, пластины? Наверняка это оборудование для экспериментов. Как в лавке алхимика, только на несколько тысяч лет вперёд.

На стенах были надписи. Не резные, не нарисованные, а будто впечатанные в материал изнутри, чёрные знаки на белом фоне. Символы, непохожие ни на один алфавит, который я знал. Не имперский язык, не пиратский жаргон, не арабская вязь, которой пользовались южные торговцы. Угловатые знаки, строгие и геометричные, каждый из которых состоял из прямых линий и острых углов.

Я приблизился к стене и вгляделся в символы. Первые секунды они оставались бессмысленным набором угловатых чёрточек. Потом печать на предплечье дёрнулась, жар стал чуть интенсивнее, и в голове словно щёлкнул невидимый переключатель.

Знаки поплыли, перестроились, и я с удивлением понял, что начал различать смысл. Не читать в полном значении этого слова, скорее угадывать, подбирая обрывки чужой памяти, которой успел поделиться со мною Левиафан. Элементал прожил тысячи лет рядом с этой цивилизацией, их язык отпечатался в его памяти, а память Левиафана теперь лежала где‑то в глубинах моего сознания.

– «Лаборатория кристаллической энергетики», – прочёл я вслух, водя пальцем по надписи над дверным проёмом, ведущим дальше вглубь здания. – «Корпус три. Отдел прикладных исследований».

– Ты читаешь это? – Гелиос уставился на меня с нескрываемым изумлением.

– С трудом, – признался я. – Память Левиафана. Когда я запечатал его, часть его воспоминаний перешла ко мне. Я не владею языком, и будь такая необходимость – объясниться бы не смог, но обрывки застряли в голове, и иногда получается сложить буквы в слова.

– Демоническое знание, – паладин произнёс это без прежнего отвращения, скорее с усталым констатированием факта. Ещё недавно он назвал бы это богомерзостью и потребовал, чтобы я покаялся. Но сейчас просто кивнул и двинулся дальше.

Мы прошли через несколько залов. Везде одна картина: лабораторные столы, оборудование, надписи на стенах. Кристаллическая энергетика. Я вчитывался в надписи, складывая из угловатых символов слова и фразы, и постепенно картина прояснялась.

Этот комплекс был исследовательским центром, где учёные древней цивилизации изучали свойства магических кристаллов. Те самые кристаллы, которые в нынешнем мире используются повсеместно: кристаллы Огня для нагрева, кристаллы Ветра для полёта, кристаллы Воды – для парового двигателя.

Мы используем их как батарейки, вставляем в приборы и пользуемся, не понимая, как они работают. Может быть, здесь их и изобрели и сумели синтезировать? Или изучали – разбирали на составляющие, измеряли потоки энергии, строили теории и проверяли гипотезы.

В одной комнате на стене нашлась схема. Белые линии на тёмном фоне, сложная паутина соединений, в узлах которой стояли стилизованные изображения кристаллов. Подписи были слишком мелкими, чтобы разобрать без лупы, но общий смысл я уловил.

Схема описывала передачу энергии между кристаллами на расстоянии. Беспроводная передача стихийной энергии, усиление сигнала через промежуточные узлы, фокусировка потока в заданной точке. Вот он – принцип, который лежал в основе климатической машины.

– Они создали технологию здесь, – произнёс я, обводя рукой комнату. – Климатическую машину спроектировали в этих стенах. Учёные, а не маги. Инженеры, которые понимали физику кристаллов на уровне, до которого нам – как до луны. До трёх лун, если точнее.

– Учёные, которые уничтожили мир, – мрачно добавил Рагнар.

– Или те, чьи разработки кто‑то украл и использовал для уничтожения, – возразил я. – Это не одно и то же.

Мы вошли в следующее помещение, и здесь увиденное заставило нас остановиться…

Глава 14

Комната была меньше предыдущих, скорее кабинет, чем лаборатория. Стол у стены, полка с рядами цилиндрических контейнеров, кресло, плавно выраставшее прямо из пола. И скелет.

Он сидел в кресле, откинувшись на спинку, как человек, который уснул на рабочем месте и не проснулся. Кости были выбелены временем, и давно должны были истлеть и рассыпаться прахом, но когда я присмотрелся, заметил, что они сохранились удивительно хорошо. Ни следов грызунов, ни трещин от перепадов температуры. Мёртвые Земли сохраняли всё, что попадало в их пределы, как формалин сохраняет образцы в медицинских лабораториях.

На скелете висели остатки одежды. Причём это были не пустынные тряпки из грубой ткани песочного цвета, к которым я привык за время жизни в Пустоши. Что‑то другое – материал, похожий на тонкую кожу, но слишком гладкий и однородный для натурального. Неизвестная нам синтетика, как и стены здания. Одежда сохранила даже цвет – бледно‑голубой с белыми вставками на плечах, и на левой стороне груди виднелась эмблема: стилизованное изображение кристалла в круге из лучей.

– Учёный, – определил я. – Сотрудник этого комплекса.

Рядом с креслом, на полу, лежала прямоугольная пластина из плотного серого материала, похожая на тонкую книгу. Я поднял её и открыл. Внутри оказались страницы, тоже из синтетического материала, тонкого как пергамент, но гораздо более прочного и долговечного. Страницы оказались исписаны мелким почерком – всё те же угловатые символы, но написанные от руки, неровно, с исправлениями и помарками.

Нетрудно было догадаться, что это рабочий дневник.

Я перелистнул несколько страниц. Первые записи были аккуратными, деловыми, похожими на скучный служебный журнал: даты (в непонятной системе летоисчисления), результаты экспериментов, числовые данные. Однако чем дальше, тем сильнее почерк менялся, становился торопливее, крупнее. Помарок и зачёркиваний прибавлялось с каждой записью.

Я вчитывался, складывая слова из обрывков, благодаря Левиафану всплывавших в памяти, и каждая новая фраза ложилась в общую картину как фрагмент мозаики. Не все слова поддавались расшифровке. Некоторые я угадывал по контексту, другие так и остались непонятными. Но общий смысл проступал сквозь пробелы, как рисунок проступает сквозь слой грязи на старом холсте.

– «…эксперимент вышел из‑под контроля», – прочёл я вслух, и мой голос в маленькой комнате звучал гулко, словно доносился издалека. – «Машина перекачивает воду быстрее, чем мы рассчитывали. Модель предсказывала плавное перераспределение влаги, но реальные показатели…» дальше цифры, не могу разобрать, какая‑то система измерений, «…превышают расчётные в…» Не разберу, во сколько раз. «…Нужно остановить её, но Совет отказывается…»

Я перевернул страницу. Почерк стал ещё более нервным, буквы прыгали, как кардиограмма.

– «…Они верят, что контролируют процесс. Три голосования. Трижды отказ. Совет считает, что побочные эффекты…» Тут слово не могу прочитать. «…временные и обратимые. Но данные говорят об обратном. Уровень…» Опять непонятный термин. «…падает…» тут опять не понимаю; что‑то вроде «умножение на умножение»… возведение в степень, что ли? В общем, «очень быстро». «Реки на юге уже обмелели. Через двадцать лет»…

Я замолчал. Следующая запись была короче и написана другими чернилами, будто между двумя строчками прошло время.

– «Совет принял окончательное решение. Машину не остановят. Они нашли способ использовать её для продления жизни, хотя это считалось невозможным. Направленный луч высокой плотности – и энергия, которую мы вырабатывали для поддержания рек, может быть сфокусирована на площади в несколько квадратных метров. Результат: полное изменение живого объекта, находящегося в зоне облучения. Исцеление, восстановление, заживление ран. Фактически почти полное бессмертие. Они назвали это „инструментом поддержания порядка“. Я называю это безумием, ведь это нарушит»…

В комнате было тихо. Рагнар стоял у стены, скрестив руки на груди, железные пальцы впились в плечо живой руки. Гелиос замер у дверного проёма, и его побелевшее лицо напоминало маску из того же материала, что и стены комплекса. Кашкай сидел на полу, обхватив колени, и раскачивался из стороны в сторону, беззвучно шевеля губами, призывая духов, которые не отвечали. Сульфур стоял на пороге, вглядываясь в коридор, и не комментировал происходящее.

– Последняя запись, – произнёс я, перевернув страницу. Почерк здесь был совсем другим. Не нервным, не торопливым. Таким спокойным, как будто это писал обречённый, который уже всё понял, смирился, и потому спешить ему некуда.

– «Я остаюсь. Коллеги эвакуировались. Кто‑то ушёл на восток, к побережью, кто‑то на юг, к предгорьям. Совет перевёл машину в автономный режим, теперь она работает без операторов. Изменить настройки можно только из центра управления, в сердце континента. Ключ доступа…»

Я осёкся. Следующие строки были размыты, пятна расплылись на синтетической бумаге, как будто на свежие чернила капали слёзы. Или вода. Последняя вода, которую этот человек видел в своей жизни.

– «…Я оставляю эти записи в надежде, что кто‑нибудь их найдёт. Прости нас. Мы хотели сделать этот мир лучше. Вместо этого мы его убили».

Я закрыл дневник и посмотрел на скелет. На пустой череп, повёрнутый чуть набок, как будто человек в последний момент смотрел в окно, на мир, который его коллеги обрекли на медленную смерть от жажды.

– Прямое свидетельство, – произнёс Рагнар. – Подтверждение всего, что рассказал Левиафан. Катастрофа рукотворная. Совет Древних принял решение не останавливать машину. Они изменили принцип её использования и запустил процесс, который уничтожил мир.

– Совет, – повторил Гелиос, и голос его звучал глухо. – Древний Совет принял решение. Не император. Не диктатор. Совет. Группа людей, которые голосовали. Трижды.

– Духи по‑прежнему безмолвствуют, но что‑то подсказывает, они бы очень хотели знать о бессмертии, – запинаясь, кажется, с трудом подбирая слова, пробормотал Кашкай.

– Да, мне вот тоже очень интересно, – поддержал шамана Рагнар. – что там Совет Древних придумал насчёт продления жизни, «хотя это считалось невозможным»?..

– Совет… Древних, – протянул я, словно смакуя каждое слово, пробуя его на вкус, чтобы лучше понять. Какая‑то мысль маячила на самом краю сознания, казалось: вот‑вот пойму, в чём дело. И всё‑таки, полной картины я ещё не видел, когда спросил. – Гелиос, а расскажи подробнее про Совет Двенадцати? Кто в него входит?

Паладин хмыкнул, мол, как можно не знать элементарных вещей, особенно когда решением этого самого Совета ты и находишься в розыске, однако тут же без запинки перечислил двенадцать имён вместе с развесистыми титулами и регалиями.

Признаться, я не был готов к такому потоку важной, но уж больно разнообразной информации. И мысль, которая должна была полностью сформироваться, временно поблекла, растаяла, вновь нырнув куда‑то в подсознание.

– Коллективная безответственность, – пробормотал я, чтобы хоть что‑то сказать. – В прошлой жизни я насмотрелся на то, как комитеты принимают катастрофические решения. Каждый член комитета считает, что ответственность лежит на остальных. В результате отвечать некому, а последствия расхлёбывает весь отдел. Или весь мир, в зависимости от масштаба.

– Дневник нужно забрать, – Рагнар кивнул на пластину в моих руках. – Вещественное доказательство. Если мы доберёмся до людей, которые способны расшифровать это и составить перевод; и если найдём тех, кто готов в это поверить, это изменит расклад.

Я засунул дневник за пазуху, рядом с кристаллом Воды. Внутренний карман куртки был тесноват для такой крупной вещи и протестующе затрещал по швам.

Александр Сергеевич Ветров. Бывший менеджер среднего звена. Ходячий сейф для предметов стоимостью в несколько государственных бюджетов и информации ценой в целый мир. Скоро все карманы полопаются, и содержимое вывалится на пол, как из дырявой сумки курьера, который вечно опаздывает с доставкой.

– Что ж, надо идти дальше, – сказал я, не обнаружив в кабинете, занятом скелетом, больше ничего интересного.

Мы осмотрели ещё два здания. В одном нашли помещение, заставленное стеллажами с кристаллами. Не грубыми самородками, которые добывают в шахтах Пустоши и даже не поделочными камнями, из которых делают украшения кочевники. На стеллажах помещались обработанные драгоценные кристаллы, огранённые с ювелирной точностью, каждая грань отполирована до зеркального блеска – кристаллы Огня, Ветра, Земли и Воды, размером от горошины до куриного яйца, разложенные в строгом порядке.

Некоторые неярко светились, другие потухли, выработав ресурс за тысячелетия хранения. А может быть, неведомые создатели ещё даже не успели наделить эти кристаллы жизнью, влив в них частичку стихии? Да и вообще, кто задумывался о том, как производят эти самые кристаллы? И остались ли теперь мастера, способные на такое? Но даже мёртвые кристаллы были красивы, как музейные экспонаты.

Дух захватило у всех; даже мне, обладателю собственного кристалла Воды, стало не по себе от открывшегося взору богатства.

Сульфур же остановился у стеллажа с кристаллами Огня и уставился на них с выражением ребёнка перед витриной кондитерской.

– Великий Сульфур нарекает это хранилище Сокровищницей Сульфура, – объявил он. – Всё это отныне принадлежит мне по праву первооткрывателя.

– Возьми пару штук на дорогу, – буркнул Рагнар. – Остальное захватим на обратном пути. И пошевеливайся, нам нужно обследовать оставшиеся здания до темноты.

Мы набрали кристаллов, каждый по горсти, рассовав по карманам и мешкам. Да уж, светить таким богатством прилюдно не стоит, если не хочешь оказаться в ближайшей канаве с перерезанным горлом. Но здесь, в Мёртвых Землях, где никого нет, кристалл Огня заменит костёр, кристаллы Ветра – запасные двигатели нашего шлюпа, а кристаллы Воды… Я взял три штуки, самых крупных, и почувствовал, как они отзываются на мою магию, резонируя с большим кристаллом за пазухой. Портативные источники стихии, с которыми маг Воды в пустынном мире из калеки превращается в бойца.

Последнее здание, самое крупное из пяти, стояло в центре полукруга. Куполообразная крыша поднималась метров на пятнадцать, и в её вершине зияло круглое отверстие, через которое в помещение падал столб тускнеющего вечернего света.

Мы вошли через широкий арочный проём и оказались в зале, больше всего похожем на лекционную аудиторию. Ряды сидений, расположенных амфитеатром, спускались к центральной площадке, на которой стоял большой белый стол с углублениями для кристаллов.

На столе была установлена лёгкая, но сложная конструкция, похожая на остов аквариума или трёхмерного экрана, но изображение в нём давно погасло, и лишь по призрачному контуру, время от времени проскакивали слабые голубоватые искорки.

Мы спускались по ступеням амфитеатра к центральной площадке. Я шёл первым, разглядывая надписи на стенах, Рагнар за мной, Гелиос прикрывал тыл. Кашкай семенил посередине, вцепившись в лямку сумки обеими руками. Сульфур, как обычно, двигался сбоку, по соседнему проходу, с луком наготове, бесшумный и сосредоточенный.