Текст книги "Император песчаных карьеров. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Антон Панарин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 37 (всего у книги 51 страниц)

И Марта.

Я увидел её у дальней стены, прислонённую к камню: ноги вытянуты, руки безвольно лежат на коленях. Единственный глаз был закрыт, но грудь поднималась и опускалась, медленно, с булькающим присвистом, от которого мне стало не по себе. Чёрная повязка на левом глазу сбилась, обнажив старый шрам. Золотая цепь с якорем была разорвана и висела на шее справа безвольной нитью, словно наброшенная, но ещё не затянутая верёвка.

Марта была ранена. Тяжело, скверно. Кожаный нагрудник рассекло от плеча до рёбер, и из глубокой раны сочилась, уже запекаясь по краям, кровь, натёкшая лужей на каменный пол. Правая рука прижимала к груди скомканную ткань, некогда белую, теперь насквозь пропитавшуюся тёмно‑красным.

Дыхание женщины было частым и неглубоким, каждый вдох сопровождался влажным хрипом, который в прошлой жизни я слышал только в медицинских сериалах. Здесь этот звук означал повреждение лёгкого, и ничего хорошего не предвещал.

У ног Марты лежали ещё трое имперцев. Последние, до кого она добралась. Одного зарубила саблей, располовинив доспех от ключицы наискось. Второму воткнула кинжал в подмышечную впадину, и рукоять так и торчала из тела. Третьего, судя по неестественному углу его головы, она убила голыми руками, свернув ему шею, как глупой курице.

Железная Марта, бывший первый помощник Рагнара, женщина, способная запугать медведя одним взглядом. Она убила троих – раненая, истекая кровью, теряя сознание. Умирая.

Я подбежал и опустился рядом с ней на колени. Кровь на полу уже остывала и была липкой, как жидкий мёд, но мгновенно пропитала мои штаны.

– Марта, – позвал я. – Марта, это Ветров.

Её единственный глаз открылся. Мутный, расфокусированный, но живой. Зрачок нашёл моё лицо, и в нём вспыхнул огонёк узнавания. Губы Марты дрогнули, и на них проступила кривая усмешка, больше похожая на гримасу боли.

– Ты‑ы? – прохрипела она. Голос, обычно низкий и властный, звучал теперь как шёпот ветра в пустой трубе. – Демонолог, который уходит, не попрощавшись…

– Это мой фирменный навык, – ответил я, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Умею приходить, когда не ждут, и уходить, когда не просят.

Марта закашлялась. Кашель был мокрым, булькающим, на губах выступила розоватая пена. Очень паршивый признак. Кровь в лёгких, перфорация, пневмоторакс. В прошлой жизни я знал эти термины из медицинского справочника, который читал, когда подозревал у себя пневмонию после командировки в насквозь промокший в конце сентября Новосибирск. Тогда оказалось, что у меня обычная простуда. Здесь всё было настолько серьёзнее, что сравнение выглядело кощунственно.

– Слушай внимательно, – Марта вцепилась в мой рукав, и хватка её – даже сейчас – была крепкой. – Кабинет. Сейф. Код три‑восемь‑семь‑пять.

– Марта, я могу попробовать остановить кровь. Я – маг Воды, здесь есть река, влага в воздухе, я…

– Заткнись и слушай, – она стиснула мой рукав сильнее, и в единственном глазу полыхнула ярость, та самая неукротимая ярость, которая делала Железную Марту – Железной. – Кристалл в сейфе. Забери его и уходи. Как можно скорее.

– Кристалл Воды?

– Твой кристалл, – Марта выдохнула, и выдох перешёл в хрип. – Не хочу, чтобы это сокровище досталось имперским псам. Пусть лучше достанется демонологу, за которым охотится вся Пустошь. По крайней мере, ты пустишь его в дело.

Она закашлялась снова, долго и мучительно, и каждый спазм сотрясал её огромное тело, как волны сотрясают корабль на мели. Кровь потекла из уголка рта, тёмная и густая, оставляя дорожку на подбородке.

– Рагнар, – прошептала она, и голос стал совсем тихим. – Передай старому упрямцу, что я была неправа. Насчёт каравана. Он поступил правильно, а я нет. Пятнадцать лет хотела ему это сказать, и пятнадцать лет… гордость… мешала.

Горло мне перехватило. Пятнадцать лет ссоры, пятнадцать лет непрощения, и вот – на пороге смерти – слова, которые Рагнар ждал полтора десятилетия. Которые он услышит только в моём пересказе. И то если я выживу.

– Скажу, – пообещал я.

Марта кивнула. Хватка на моём рукаве ослабла. Единственный глаз уставился куда‑то мимо меня, в потолок, через пробоину, в ночное небо, где между клубами дыма мерцали три луны.

– Пираты не просят пощады, – произнесла она, и голос был уже еле слышен, как шелест песка по камню. – И не извиняются. Но иногда жалеют. Иногда жалеют очень сильно.

Затуманенный взгляд её застыл. Грудь замерла на судорожном вдохе, рука соскользнула с моего рукава и упала на колени – ладонью вверх, будто Марта протягивала кому‑то невидимому последнее рукопожатие.

Железная Марта, бывшая хозяйка Порт‑Каракума, член Совета Капитанов, женщина, которая никогда никого не прощала, кроме одного раза, последнего, когда было уже слишком поздно.

Я стоял на коленях в луже остывшей крови и смотрел на мёртвое лицо. В прошлой жизни я терял коллег. Одних увольняли, другие уходили сами, один умер от инфаркта на корпоративе, прямо между оливье и танцами.

Тогда я чувствовал неловкость, растерянность, глухое сочувствие. Здесь я ощутил только злость. Чистую, ровную злость на империю, которая уничтожает города и людей – с обыденностью утреннего совещания. На машину в сердце Пустыни, которая превратила мир в сухую могилу. На себя самого, потому что я опоздал.

Тогда я мысленно выдал себе затрещину и встряхнулся.

Не время скорбеть. Время действовать.

Глава 10

Я поднялся и пошёл в кабинет. Дверь была заперта, хотя замок был заметно покорёжен – видимо имперцы пытались взломать, но не успели. Я ударил ногой, и замок окончательно вылетел из гнезда. Кабинет Марты выглядел точно так же, как я его помнил: массивное кресло, полки с картами, два сундука у стены.

И сейф. Железный ящик, вмурованный в каменную стену за стеллажом с книгами. Казавшийся неподъёмный стеллаж сдвинуло взрывной волной, обнажив тускло поблескивающую дверцу с круглой ручкой хитрого засова. Многие в этом мире даже не догадывались о существовании подобных устройств, но я‑то, в прошлом офисный работник, разобрался сразу.

Три‑восемь‑семь‑пять. Пальцы всё равно дрожали, когда я крутил колёсико, и мне пришлось начать сначала дважды, прежде чем механизм щёлкнул и дверца открылась.

Внутри лежало настоящее сокровище. Кристалл Воды невероятной чистоты, который мы с командой добыли из Храма Утопленников для Марты в качестве платы за убежище и лечение. Он лежал в бархатном мешочке, и даже сквозь ткань пробивалось мягкое голубоватое свечение, живое и пульсирующее, как сердцебиение. Я распустил завязки на бархатной ткани и, достав его, чуть приподнял на ладони.

Мир изменился мгновенно. Влага из воздуха потянулась ко мне, как железные опилки к магниту. Я почувствовал каждую каплю, рассеянную в горячем душном дыму, затопившем каньон. Ощутил реку внизу, мощную, живую, готовую подчиниться. Ощутил конденсат на каменных стенах, даже пот на лицах бегущих людей. Вода была повсюду, и с кристаллом в руке она снова стала моим послушным оружием.

Я бережно убрал кристалл за пазуху и вновь заглянул в сейф.

У дальней стенки лежала стопка золотых монет, свёрнутый пергамент и серебряный перстень с якорем. Я забрал золото и пергамент, а вот перстень оставил. Он принадлежал Марте, и мародёрствовать, грабя мёртвую женщину, которая только что отдала мне кристалл, было бы подлостью, на которую я не был готов. Может быть, потом, когда совесть огрубеет окончательно, но не сегодня.

Выйдя из кабинета, я остановился рядом с телом Марты. Наклонился и закрыл ей глаз. Кожа была ещё тёплой… Но времени на сожаления и скорбь уже не было; я выпрямился, шагнул к столу, собираясь с мыслями, а затем развернулся и побежал к лестнице.

Вниз по ступеням. По коридору, мимо покойников, через приоткрытые двери на улицу…

И замер.

На площадке перед резиденцией меня ждали. Полукругом, перекрывая единственный путь к отступлению, стояли двенадцать имперских солдат, и каждый целился в меня из арбалета. Болты были на ложе, тетивы натянуты, пальцы лежали на спусковых рычагах.

А Шуссувы нигде не было. Волк, видимо, нарвался‑таки на сведующего противника и вернулся назад под печать, пока я был в доме. Только сейчас я осознал, что призыв обошёлся дороже, чем я рассчитывал. Голова кружилась, перед глазами плясали чёрные точки, и тело ощущалось тяжёлым и неповоротливым, как после двух суток без сна.

Посреди полукольца стоял офицер. Молодой, лет двадцати пяти, с аккуратной бородкой и золотыми нашивками на плече. В его глазах не было ни страха, ни ярости ‑только профессиональная сосредоточенность человека, который получил важное задание и намерен выполнить его качественно.

– Стоять! – скомандовал офицер. – То, что ты взял, опустить на землю! Медленно!

Я замер на пороге. Кристалл Воды лежал за пазухой, и его свечение пробивалось сквозь ткань куртки мягким голубоватым ореолом. Имперцы видели это свечение – и они не стреляли.

Двенадцать арбалетов, заряженных и нацеленных – и ни одного выстрела. В голове щёлкнуло. Профессиональная оценка ситуации: они боятся повредить кристалл. Арбалетный болт, попавший в этот поистине бесценный камень, может расколоть его или вызвать неконтролируемый выброс энергии.

Кристалл Воды такой чистоты стоит больше, чем весь этот десантный отряд со всей его амуницией и жалованьем за десять лет. Они получили приказ захватить артефакт целым. А это значит, что стрелять в область моей груди, где лежит кристалл, они не станут.

– Предмет из кармана – на землю! – повторил офицер. – Второго предупреждения не будет!

Будет. Потому что стрелять ты не можешь. И мы оба это знаем.

Я медленно потянулся за пазуху. Офицер напрягся, арбалетчики прицелились точнее, но ни один не рискнул пальнуть без команды. И в это же самое время другая рука моя, отчасти скрытая полуоткрытой дверью, нырнула во внешний карман куртки и нащупала там маленькое тёплое тельце.

Акула спала, свернувшись клубком, и при моём прикосновении сонно дёрнула хвостом. Впрочем пробуждение её было вознаграждено сытным завтраком. В кулаке у меня были зажаты несколько тонких полосок просоленной до каменной твёрдости речной рыбы. Я прихватил их со стола машинально – чего пропадать добру? Но самому подзакусить ими так и не пришлось. Из кармана раздалось довольное урчание.

– Извини, малышка, – прошептал я. – Рабочий день начинается.

С этими словами я, продолжая неловко шарить во внутреннем кармане, словно никак не могу ухватить заветный кристалл, выхватил акулу и подбросил её в воздух.

Рыбёшка кувыркнулась, расправила плавники и на мгновение зависла в воздухе, маленькая, нелепая, размером с кулак, с чёрными глазками‑бусинками, в которых отражалось зарево горящего города. Имперцы уставились на неё с выражениями, которые в другой обстановке заставили бы меня расхохотаться. Двенадцать взрослых мужчин в боевых доспехах разглядывали летающую рыбу, не понимая, что происходит.

Офицер сообразил первым.

– Стреляйте! – заорал он, и голос его сорвался на визг. – Стреляйте, это демон!

Но было поздно – акула уже начала стремительно расти.

Процесс занял секунды три, но мне показалось, что я наблюдаю его в замедленной съёмке. Крошечное тельце растянулось, раздулось, распухло, как воздушный шар, в который нагнетают гелий. Через секунду она была размером с собаку. Через две – с верблюда. Через три – десятиметровая громадина заслонила полнеба, и нависла над нами, раскрыв пасть, полную зубов размером с кулак, и из этой пасти раздался рёв, от которого у ближайших солдат подогнулись колени.

– КУЛИ‑КУЛИ‑Ы‑Ы!!!

Рёв был оглушительным, сотрясающим стены и камни, заполнившим весь каньон от стены до стены. Арбалетчики выстрелили, наконец. Болты ударили в шершавую шкуру акулы, отскочили, как горох от стены, и покатились по камням. Один болт застрял в складке кожи, но акула, кажется, даже не заметила.

Я побежал. Как будто поддавшись панике и первым ударившись в бегство – проскочил прямо под акулой, под громадным брюхом, которое нависало над площадью как потолок пещеры. Чешуя была тёплой и шершавой, и от неё пахло рыбой и чем‑то древним, первобытным, запахом, к которому я уже привык настолько, что он казался почти родным.

Акула рухнула вниз, одновременно доворачиваясь в нужном направлении. Пасть распахнулась, и зубы сомкнулись вокруг меня, отрезая от мира. Привычная темнота, теснота, знакомый запах рыбьих внутренностей, влажный и тёплый. Я вжался в мягкую стенку и почувствовал, как акула рванулась вперёд.

Снаружи донёсся лязг металла, приглушённые крики и звук, похожий на хлопок огромной ладони о воду. Акула нырнула не в песок, а в реку, которая текла по дну каньона. По всему телу волной прокатилась дрожь, когда громадина врезалась поток, и на мгновение возникло ощущение невесомости, как в лифте, который идёт вниз слишком быстро. Потом осталось только чувство движения ‑стремительного, мощного, пробирающего до костей.

Акула несла меня прочь от Порт‑Каракума. Прочь от горящего города, от имперских крейсеров, от тел на площади и мёртвой женщины у стены, которая в последние минуты жизни нашла в себе силы попросить прощения.

Я спасся, больше того – на сей раз не подверг опасности никого из друзей. Бесценный кристалл Воды лежал в кармане куртки. А в голове, вместо облегчения, крутилась одна мысль, назойливая и неотвязная: и всё‑таки я опоздал. Пришёл вовремя для кристалла, но слишком поздно для Марты. Да и для всего города, для тысяч людей, которые сегодня ночью потеряли дома, близких и жизни.

В прошлой жизни, когда наш отдел не успевал сдать проект к дедлайну, я писал объяснительную записку с анализом причин и планом корректирующих мероприятий. Здесь объяснительную и сдавать‑то было некому. Дедлайн пропущен, последствия необратимы, так что какие уж теперь корректирующие мероприятия.

Единственное, что осталось, это двигаться дальше. Потому что остановиться означает сдаться, а сдаться я не готов. Категорически.

Акула вынесла меня на поверхность где‑то в пустыне, далеко от каньона, где река уже распалась на десятки тонких иссякающих ручейков и ушла в ненасытную глубь пустыни. Пасть разжалась, и я выкатился на песок, мокрый, грязный, пропахший рыбой и кровью. Акула уменьшилась до привычных размеров, шлёпнулась рядом на бархан и устало пискнула:

– Кули…

– Спасибо, – прохрипел я, поднимаясь на четвереньки. – Ты заслужила двойную порцию.

Акула довольно вильнула хвостом и закрыла глаза. Я подобрал её, сунул обратно в карман и огляделся.

Рассветная пустыня простиралась во все стороны, плоская и серебристая в бледнеющем свете трёх лун. За спиной, на горизонте, в небо поднимались чёрные столбы дыма, подсвеченные снизу оранжевым заревом. Дым закрывал звёзды на северо‑востоке, и зарево пульсировало, то чуть ярче, то затухая, как угли в костре, который никто не собирается тушить.

Это догорал Порт‑Каракум.

Я стоял и смотрел на дым. Километров двадцать, может больше. Отсюда город казался далёким и нереальным, а пожар – нереальным, как на телеэкране. Но пожар был настоящим, и люди внутри него были настоящими, и трупы на улицах, и Марта, мёртвая у стены своей резиденции…

Всё это действительно было; и от этого понимания хотелось сесть на песок и не вставать. Посидеть, подумать, осознать и уложить всё в голове. Может быть, поплакать, если бывшие менеджеры среднего звена вообще умеют плакать. В прошлой жизни я плакал дважды: когда умерла бабушка и когда «Локомотив» проиграл в финале Кубка. Сейчас, кажется, повод был посерьёзнее.

Но сидеть нельзя. Нужно двигаться и как‑то разыскать своих.

Шлюп уходил на юго‑запад, в открытую пустыню. Если Гелиос не менял курс, они сейчас в тридцати‑сорока километрах отсюда, летят низко, стараясь не попасться никому на глаза. Найти их в пустыне без ориентиров, без связи, без средств передвижения – задача из разряда тех, которые в корпоративном мире называют «вызовами», а в реальности – «безнадёжными».

Я побрёл на юго‑запад. Колено по‑прежнему болело, на виске запекся кровоподтек, я был вымотан и проголодался. Но кристалл Воды пульсировал за пазухой, и я чувствовал его энергию, тёплую и ободряющую, как глоток горячего чая в мороз. Даже печать на плече на время унялась и я старался о ней не думать. Шуссува отдыхал после призыва, а Левиафан затаился в глубине, ожидая своего часа.

Прошло около часа, может чуть больше. В пустыне время течёт иначе, то растягиваясь, то сжимаясь, как резиновая лента. Всходило солнце, и тени от барханов удлинились, превратив пустыню в лабиринт тёмных полос и серебристых гребней. Ветер стих, и единственным звуком был скрип песка под моими ботинками. Скоро станет жарко, а укрыться тут негде, да и припасах я опять опрометчиво не позаботился. Хорошо хоть без воды я теперь не останусь…

А потом я увидел корабль.

Сначала мне показалось, что это мираж. Один из тех, которые как раз частенько бывают на рассвете. Тёмный силуэт, скользящий над барханами на высоте нескольких метров. Угловатый, с низкими бортами; три голубоватых огонька на днище – кристаллы Ветра, удерживающие корпус в воздухе. Имперский шлюп, захваченный нами несколько часов назад.

Корабль шёл навстречу, медленно и осторожно, чуть покачиваясь в застывшем воздухе. На носу стояла фигура и размахивала руками – маленькая нескладная фигура в мешковатой одежде с чем‑то звенящим на шее.

Кашкай.

Шаман махал обеими руками, как утопающий, и ожерелье из когтей и монет гремело при каждом взмахе, разносясь в рассветной тишине далеко вокруг. Я остановился, поднял руку и помахал в ответ. Ноги подогнулись, я сел на песок, потому что стоять больше не было сил.

Шлюп замедлился и завис надо мной. С борта свесилось лицо Рагнара. Капитан был бледен, но железная рука сжимала поручень с такой силой, что металл поскрипывал.

– Сынок! – рявкнул он, и в голосе его были одновременно облегчение, ярость и нечто, подозрительно похожее на всхлип, который капитан «Безжалостного» ни за что не признал бы. – Ты живой, чёртов мальчишка!

– Живой, – подтвердил я, задирая голову. – Помогите забраться, у меня колено не гнётся.

С борта полетела верёвка. Я ухватился за неё, и меня подтянули наверх. Железная рука Рагнара сгребла меня за ворот и перекинула через борт, как мешок с песком. Я рухнул на палубу, перекатился и упёрся спиной во что‑то твёрдое.

Гелиос по‑прежнему стоял у штурвала. Лицо его было неподвижным, как камень, но глаза, холодные и усталые, на секунду потеплели, когда увидели меня.

Сульфур сидел на ящике у борта, босой, с перевязанной ногой, и полировал лук обрывком чьей‑то рубашки. Лучник посмотрел на меня, открыл рот, набрал воздуха для тирады… и вдруг передумал. Просто кивнул. Молчаливый Сульфур, пожалуй, даже пугал меня, но сейчас я был благодарен за тишину.

Кашкай плюхнулся рядом и обхватил мои плечи. Ожерелье звякнуло мне в ухо.

– Духи орали как сумасшедшие, – сообщил шаман. – Орали, что ты жив, и что тебя надо искать в этом направлении. Я не верил, но потом решил, что духи не стали бы так надрываться из‑за пустяка.

– Спасибо духам, – пробормотал я.

– Духи передают, что ты им должен, – деловито добавил Кашкай. – Но готовы принять оплату натурой. Подойдёт кусок вяленого мяса или медная монета.

– Будет и мясо, будут и монеты, – устало согласился я.

Рагнар присел передо мной на корточки. Железная рука тяжело легла мне на плечо.

– Зачем ты прыгнул? – голос капитана был тихим и ровным, но в нём звенела сталь. – Правду, сынок. Без этих твоих «менеджерских» красивостей.

Я посмотрел ему в глаза. Врать Рагнару было бессмысленно – старый пират видел ложь насквозь, как Гелиос видел ауры.

– За кристаллом, – ответил я. – Кристалл Воды лежал в сейфе у Марты. Без него мне нечего делать в сердце Пустыни. Я бесполезен как маг без портативного источника.

Рагнар помолчал. Переварил. Железные пальцы на моём плече сжались и разжались.

– А Марта?

Я достал из‑за пазухи кристалл. Голубое свечение залило палубу, отразилось в глазах Рагнара, в железной руке, зажгло холодный всполох на рукояти меча Гелиоса. Все замолчали, глядя на артефакт.

– Марта мертва, – произнёс я. – Она защищала резиденцию до конца. Убила не меньше дюжины имперцев, прежде чем её ранили. Когда я добрался туда, для неё уже истекали последние минуты. Но она сама отдала мне кристалл. И велела передать тебе кое‑что.

Рагнар ждал. Лицо его окаменело, и морщины стали глубже, будто годы, которые капитан обычно скрывал за бравадой и ухмылками, разом проступили на нём.

– Она просила сказать, что была неправа, – продолжил я. – Насчёт каравана. Она хотела тебе это сказать все пятнадцать лет, но гордость мешала.

Рагнар молчал. Долго. Минуту, может, две. Железная рука соскользнула с моего плеча и повисла вдоль тела. Потом капитан встал, отвернулся к борту и стоял так, глядя в ослепительный разгорающийся рассвет, пока плечи его не вздрогнули один раз, коротко и резко, как от озноба. Потом краткий миг слабости прошёл, и Рагнар снова стал Рагнаром.

– Упрямая баба, – произнёс он хрипло, не оборачиваясь. – Пятнадцать лет. Пятнадцать проклятых лет.

Больше он ничего не добавил. И мы не стали переспрашивать. Есть вещи, которые нужно переживать в одиночестве, даже на палубе корабля посреди пустыни, в окружении людей, которых можно назвать семьёй.

Шлюп набрал высоту и вновь взял курс на юго‑запад, удаляясь от зарева Порт‑Каракума. Гелиос вёл корабль уверенно, будто не чувствовал усталости, кристаллы Ветра гудели ровно, палуба покачивалась под ногами мерно и успокаивающе. На горизонте за кормой чёрные столбы дыма постепенно растворялись в утренней туманной дымке, зарево потускнело, превратилось в бледную оранжевую полоску, похожую на закат, пришедший не вовремя.

Барса и остатки экипажа «Ржавого Клыка» расположились на носу шлюпа. Раненых уложили, перевязали чем нашли. Язид с болтом в плече бредил, Нури сидела рядом и меняла ему повязку здоровой рукой. Среди семерых выживших из их команды двое были в таком состоянии, что нуждались в лекаре, а не в приключениях. А Грум и Фиалка так и остались в Порт‑Каракуме навсегда.

Когда зарево окончательно исчезло за горизонтом, мы собрались на палубе. Гелиос поставил шлюп на автопилот, если так можно назвать заклинивание штурвала специально приспособленным деревянным клином, и присоединился к остальным. Было тихо. Только ветер свистел в снастях и кристаллы гудели внизу, под днищем.

Но паладину явно было что сказать. Усталая голова моя отказывалась соображать, так что я и представить себе не мог, что это будет. Однако что‑то подсказывало, что новости вряд ли нам понравятся…