Текст книги "Император песчаных карьеров. Трилогия (СИ)"

Автор книги: Антон Панарин

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 51 страниц)

По контуру солнца стояли двенадцать Старейшин. Двенадцать самых могущественных людей в империи, по одному от каждого ордена, облачённые в церемониальные одеяния своих организаций: алый балахон инквизиции, белая ряса паладинов, золотая мантия Ордена Золотых Весов, серый плащ Скрытых Летописцев, тёмно‑синиее одеяние Хранителей Воды и так далее, все двенадцать цветов власти, объединённые в этом зале для свершения того, что они называли правосудием, а на самом деле было обычным убийством.

Лица Старейшин были скрыты капюшонами, но даже сквозь тень можно было различить морщины, глубокие и многочисленные, следы десятилетий интриг, предательств и жестоких решений, которые они принимали без тени сожаления.

В зал ввели двенадцать молодых магов. Им было лет по двадцать, не больше, юные лица светились от восторга и гордости, глаза горели энтузиазмом людей, которые думали, что их призвали сюда для чего‑то великого, для участия в каком‑то важном ритуале, который возвысит их в глазах империи и сделает героями.

Парни и девушки улыбались, радостно переговаривались между собой шёпотом, оглядывая зал с благоговением и рассматривая старейшин с тем выражением, с каким дети смотрят на легендарных героев сказок.

– Это правда они? – прошептала одна девушка с длинными рыжими волосами и веснушками на носу своей подруге, стоящей рядом. – Сам Великий Инквизитор Серафим и Верховный Паладин Люциус?

– Да, – ответила подруга, не в силах оторвать взгляд от фигур в капюшонах. – Я видела их портреты в храме. Это они. Настоящие.

Один из старейшин, тот, что стоял на луче, обозначенном красным рубином – предводитель Ордена Инквизиции – поднял руку, призывая к тишине, и голос его прозвучал мягко, почти по‑отечески. Таким тоном говорят с детьми, которых хотят успокоить перед чем‑то неприятным, но крайне необходимым:

– Приблизьтесь, юные маги. Войдите в круг, встаньте каждый у основания одного из лучей солнца. Вам выпала великая честь участвовать в древнем ритуале, который защитит нашу империю от величайшей угрозы, которая когда‑либо нависала над нами.

Молодые маги переглянулись, и восторг на их лицах стал ещё сильнее. Они послушно двинулись вперёд, выстраиваясь по периметру центрального солнечного диска, каждый у истоков своего луча, и напротив своего Старейшины. Девушка с веснушками оказалась прямо перед Старейшиной Инквизиции, который протянул руку и нежно, почти с любовью, погладил её по щеке.

– Это такая честь, – прошептала она, и голос её дрожал от волнения. – Лицезреть старейшин вживую. О вас ходят легенды. Говорят, вы живёте уже триста лет. Говорят, вы победили Тёмного Владыку Пустоши. Говорят, вы видели рождение империи собственными глазами и…

Старейшина инквизиции приложил палец к её губам, останавливая поток слов, и произнёс тихо, но так, что его услышали все в зале:

– Успокойся, дитя. Нам нужна тишина, дабы покарать грешников. Твоя роль в этом ритуале важна, но она требует молчания и смирения.

Молодые маги мгновенно умолкли, и на лицах их появилось выражение торжественности и сосредоточенности, они выпрямились, расправили плечи, готовясь принять участие в чём‑то, что, как они думали, изменит мир к лучшему.

Глава 6

– Развернитесь, – приказал Старейшина, и голос его властно зазвенел. – Встаньте спинами к нам, глядя в центр солнца. Не двигайтесь, что бы ни происходило, ибо Ритуал требует абсолютной неподвижности.

Молодые маги послушно развернулись, встав, как им было указано, и уставились в центр солнца, в ту точку, где все двенадцать лучей сходились в идеальном круге, выложенном чёрным обсидианом, который поглощал свет и казался бездонной дырой в полу.

Старейшины переглянулись и опустили на лица просторные капюшоны. Теперь рассмотреть выражения их было невозможно, однако казалось, будто властители обменялись холодными усмешками, полными невысказанного понимания того, что сейчас произойдёт, и абсолютного безразличие к судьбе двенадцати молодых жизней, которые стояли перед ними, доверчивые и ничего не подозревающие.

Каждый Старейшина положил руку на голову стоящего перед ним молодого мага, и руки эти были тяжёлыми, холодными, костлявыми, с выпирающими венами и пигментными пятнами старости.

Прошла минута томительной тишины, затем из‑под надвинутых капюшонов начал доноситься невнятный шепот на языке, которого никто из молодых не знал, потому что это был язык древних заклинаний, язык, которому обучали только членов Совета Двенадцати, язык, который был старше империи, старше самой Великой Пустоши, язык, на котором когда‑то разговаривали боги, если они вообще существовали.

Шёпот был тихим, почти неслышным, но он наполнял зал, отражался от стен, множился, превращаясь в хор из сотен голосов, которые повторяли одно и то же заклинание снова и снова, быстрее и быстрее, пока не слились в единый гул, похожий на жужжание гигантского улья.

Сначала ничего не происходило. Молодые маги стояли неподвижно, напряжённо, ожидая чего‑то величественного, чего‑то, что оправдает их присутствие здесь.

А потом в центре солнца, в том самом чёрном круге из обсидиана, появилась искра. Крохотная, едва заметная, как светлячок в ночи.

Искра вспыхнула ярче, превратилась в пламя, которое через секунду взметнулось вверх столбом белого, ослепительного света. Этот свет пронзил потолок, прошёл сквозь него, будто преграды вообще не существовало, и устремился в небо, в самое сердце Мироздания, туда, где, по легендам, находились души всех живущих, связанные невидимыми нитями с их телами.

И нити эти можно было перерезать, если знать как. Если обладать достаточной силой… и не жалеть жертв.

Глаза молодых магов полыхнули, будто отразив этот свет – нестерпимый, прожигающий их изнутри, испепеляющий душу, плоть, кости, всё, что делало их людьми, превращая в простые сосуды для магии, которую Старейшины использовали для своего ритуала.

Девушка с веснушками болезненно искривила губы и даже открыла рот, чтобы закричать, но из горла вырвался только хрип, короткий и жалкий, а потом свет залил её рот, нос, уши, и она задёргалась в конвульсиях, но уже обе руки Старейшины Инквизиторов держали её голову неподвижно, не давая упасть, не давая вырваться.

Остальные молодые маги тоже забились в судорогах, но Старейшины держали их крепко, продолжая шептать заклинание, а свет становился всё ослепительнее, всё невыносимее, заполняя весь зал, и казалось, что сейчас он сожжёт всё вокруг, превратит мрамор в пепел, расплавит золото на лучах солнца.

Прошло жалкое мгновение; может быть, десять секунд, а может, целая вечность, время потеряло смысл в этом аду света и шёпота, и потом всё разом прекратилось.

Свет неторопливо погас и шёпот стих. Тишина обрушилась на зал, такая полная и абсолютная, что можно было услышать, как пыль оседает на мраморный пол.

Двенадцать молодых магов упали замертво, рухнув на пол безвольными куклами, и тела их дымились, источая запах паленого мяса и чего‑то сладковато‑приторного, весьма характерного для горящей человеческой плоти.

Глаза у них были открыты, но пусты – выжженные изнутри, белые как молоко, без зрачков, без радужки, без жизни.

Старейшины отступили назад, медлено подняв руки с раскрытыми ладонями к небу – в победном и благодарственном жесте, затем откинули капюшоны, открывая лица, по‑прежнему изборождённые морщинами, но с глазами, полными торжества и холодного удовлетворения.

Старейшина Инквизиции улыбнулся, и улыбка его была широкой, почти безмятежной – так улыбается ребёнок, получивший долгожданный подарок.

– Вот и славно, – произнёс он весело, почти игриво. – Только что умер последний из рода Ветровых – Александр Сергеевич Ветров, двадцати пяти лет от роду, носитель Печати Девяти. Маг Воды, мятежник и еретик, только что был уничтожен ритуалом Двенадцати Жертв.

Старейшина Ордена Золотых Весов, тучный мужчина с тройным подбородком и маленькими жадными глазками, потирал руки – движение это вышло до того довольным, что казалось, будто он только что провернул выгодную сделку.

– Теперь нашей власти ничто не угрожает, – добавил он, кивая остальным. – Род Ветровых был последней угрозой. Древнее пророчество гласило, что из этого рода выйдет тот, кто свергнет Совет Двенадцати и принесёт новый порядок в империю. Теперь пророчество не сбудется. Никогда.

Старейшина Ордена Скрытых Летописцев, сухой старик с длинной седой бородой и очками на носу, поднял руку, призывая к вниманию.

– Мы должны записать это в летописи, – произнёс он педантично. – Дата: двадцать первое Солнцестояния, 1147 год Пустынной Эры. Ритуал Двенадцати Жертв успешно проведён. Последний Ветров мёртв, империя спасена от пророчества.

Старейшина Ордена Паладинов, высокий мужчина с военной выправкой и шрамом через всё лицо, усмехнулся, кажется, слегка презрительно.

– «Спасена от пророчества», – повторил он с издёвкой. – Как будто слова, написанные тысячу лет назад каким‑то безумным провидцем, могли реально угрожать нам. Мы правим этой империей триста лет. Мы пережили войны, восстания, эпидемии, нашествия демонов. И какой‑то мальчишка с магией Воды должен был нас свергнуть? Смешно.

Старейшина Ордена Хранителей Воды – единственная среди собравшихся женщина – с холодным лицом и ледяными голубыми глазами, покачала головой.

– Не стоит недооценивать пророчества, – сказала она. – Они сбываются чаще, чем нам хотелось бы. Но теперь это не важно. Ветров мёртв. Мы убедились в этом, используя ритуал прямого уничтожения души. Его не воскресить и не вернуть. Он исчез из этого мира навсегда.

И двенадцать Старейшин начали хохотать. Сначала тихо, потом всё громче, всё безумнее; смех их эхом разносился в огромном зале, отражаясь от стен, от потолка, от пола, наполняя пространство звуками триумфа и безумия, смешанными в одну неистовую какофонию, которая заставила бы содрогнуться любого нормального человека.

Двенадцать старых людей стояли по контуру солнца, украшенного телами двенадцати молодых магов, которых они только что принесли в жертву, и хохотали, как будто только что услышали самую смешную шутку на свете.

* * *

Боль взорвалась в моей голове, острая и всепоглощающая, будто кто‑то воткнул раскалённый гвоздь прямо в лоб. Я упал назад, но инстинктивно выставил руки, смягчая падение, и тут же перекатился в сторону, потому что в моей прошлой жизни тренер по борьбе вбил мне в голову одно простое правило: упал – сразу откатывайся, иначе противник добьёт тебя ногами.

Гопник рванул ко мне, замахиваясь ногой для удара, но я успел схватить его за щиколотку и дёрнул на себя изо всей силы. Парень потерял равновесие, рухнул на землю рядом, и мы оба оказались в зелёном тумане, который уже опускался в дорожную пыль, превращая площадь в ядовитое болото.

Я начал кашлять, глаза мгновенно залило слезами так, что я едва видел что‑то дальше вытянутой руки, кожа на лице начала чесаться и гореть, будто меня облили кислотой, и каждый вдох приносил новую волну жжения в лёгких.

Противогаз… мой противогаз треснул от удара головой. Трещина пошла по стеклу, и едкий туман проникал внутрь, смешиваясь с воздухом, который я вдыхал.

Порывшись в памяти, я сообразил, что время до потепи сознания у меня осталось не больше двух минут. А значит, надо было закончить драку, и побыстрее.

Гопник тоже кашлял, тёр глаза кулаками, лицо его покрылось багровыми пятнами от химического ожога. Но злость в его взгляде никуда не делась, и он снова полез на меня, размахивая кулаками вслепую.

Я ударил его в повреждённую челюсть, прямо сквозь заскорузлую повязку. Раз, второй, третий. Ссадил кулак об его скулу, костяшки пальцев взорвались болью, но гопник наконец‑то обмяк и рухнул на землю, отключившись.

А вокруг начался настоящий ад.

Гелиос, уже надевший противогаз, который делал его похожим на гигантское насекомое с огромными круглыми глазами, носился по площади и вырубал всех подряд. Его световой меч – я впервые увидел, как паладин использует своё оружие в полную силу – светился ослепительным белым светом, и каждый раз, когда он наносил удар, намеренно разворачивая лезвие плашмя, человек падал как подкошенный.

Человек двадцать гопников, те самые фанаты «Факела», которые вчера сидели у памятника вождю, ввязались в драку, не понимая, что происходит, просто действуя на инстинктах уличных бойцов, которые научили их бить первыми, а разбираться потом.

Но Гелиос был не уличным драчуном. Он был паладином Ордена Рассветного Клинка, обученным профессиональным воином, который тренировался с детства, и сейчас он демонстрировал весь свой арсенал: удары, блоки, уклоны – всё слилось в один непрерывный танец, красивый и смертоносный одновременно.

Кашкай же в это время, напялив противогаз и схватив откуда‑то кастрюлю – где он вообще её нашёл⁈ – носился между людьми и лупил всех подряд. Металл звенел, когда кастрюля врезалась в головы, плечи, спины. Шаман не разбирал, кто в драке участвует, а кто – просто случайный зевака, пытающийся сбежать с площади.

Бах! – по голове какому‑то старику – тот упал, хватаясь за макушку.

Бах! – по спине женщине, которая и без того визжала, пытаясь высвободить подол одеяния, на который кто‑то тяжёлый наступил.

Бах! – по лицу парню, не успевшего даже понять, что произошло, просто рухнувшего замертво.

Что ж, друзьям нельзя было отказать в мастерстве. Гелиос сражался эффективно и по возможности экономя силы – настоящий профессионал. Кашкай беспорядочно метался, как застигнутый за воровством сметаны дворовый кот, впрочем, устраивая вокруг себя полнейший хаос, что сейчас было только на руку. Я же… валялся на земле и прикидывал шансы, как выжить в сложившейся ситуации.

Я попытался было подняться на ноги, но в этот момент мир вспыхнул белым светом, таким ярким, что даже сквозь слёзы и туман я увидел, как небо над площадью разверзлось, и оттуда хлынул столб света, ослепительного, чистого, святого света, который падал вниз, прямо на площадь, прямо на нас.

Гелиос заорал, и голос его прозвучал искажённо сквозь противогаз, но слова были понятны:

– Твою мать! Это Святое Пламя! Какого чёрта⁈ Ритуал Двенадцати! Они применили ритуал!

Я нпоправил треснувший противогаз, стараясь хоть как‑то герметизировать его, и закричал в ответ, задыхаясь:

– Что⁈ Какое ещё пламя⁈ О чём ты⁈

Гелиос рванул ко мне, схватил за руку железной хваткой и потащил прочь от центра площади, туда, где толпа уже начала разбегаться по лестницам, безжалостно топча упавших, выбираясь из котлована.

Паника началась мгновенно. Люди не просто побежали – ринулись, как обезумевшее стадо, давя друг друга, сбивая с ног, топча упавших. Кто‑то кричал: «Бегите! Святое Пламя! Мы все сгорим!». Кто‑то молился, зажимая амулеты в руках. Кто‑то просто рыдал, понимая, что не успеет выбраться.

Зеваки, которые ещё минуту назад жаждали крови, теперь корчились в муках от химического тумана, кашляли, чесались, тёрли слезящиеся глаза и пытались вырваться с площади любой ценой, не замечая, что творится над их головами, не видя столб света, который становился всё ярче, всё ближе, опускаясь медленно, но неумолимо.

– Нам нужно немедленно сваливать! – заорал Гелиос, не оборачиваясь. – Святое Пламя сожжёт всё живое в радиусе километра! Это оружие Совета Двенадцати! Они используют его для уничтожения еретиков и демонологов!

В помутневшем от едкой отравы и полученного удара голове мельком пронеслось:

Угроза: Святое Пламя = массовое поражающее оружие.

Время до поражения: Неизвестно, но мало.

Действие Гелиоса: Эвакуация.

Моя цель: Спасти Рагнара.

Конфликт: Критический.

Я коротким рывком выдернул руку из хватки паладина и закричал, останавливаясь:

– Я не уйду отсюда без Рагнара! Слышишь⁈ Не уйду!

И побежал обратно, к памятнику, туда, где на постаменте стоял капитан с петлёй на шее, и именно в эту секунду, когда я бежал, один из пятерых палачей дёрнул за рычаг – люк под ногами Рагнара открылся, и капитан упал вниз, а верёвка натянулась, и я услышал страшный хрип, вырывающийся из горла человека, которого душат, и увидел, как тело Рагнара конвульсивно дёрнулось, повиснув на верёвке.

Палачи, те пятеро в серых балахонах, что стояли у помоста, тоже начали кашлять, тереть глаза. Потом догадались поднять головы вверх, посмотрели на столб света, который падал с неба, и на лицах их появился неподдельный ужас, потому что они поняли, что это такое, поняли, что Совет Двенадцати решил уничтожить не только цель, но и всех свидетелей, всех, кто был на этой площади.

Что было дальше, я не видел; кажется, кто‑то из палачей попытался прорваться к зданию администрации, кто‑то упал в попытке забиться под трибуну…

Я пробивался через прущую навстречу толпу, расталкивая людей локтями, плечами, кулаками, перепрыгивая через упавших, и наконец добрался до постамента, где висел Рагнар, дёргающийся в последних судорогах; лицо его посинело, глаза закатились, руки бессильно болтались вдоль тела.

Человеческое тело цепляется за жизнь из последних сил, но – вот досада – сил этих обычно хватает ненадолго. В данном случае оставалось ещё секунд тридцать. Единственным выходом оставалось как‑то перерезать верёвку.

Я запрыгнул на постамент, одной рукой обхватил болтавшегося Рагнара поперёк груди и приподнял, насколько хватило сил, а другой тут же выхватил кинжал и начал резать верёвку. Плетёная пенька была толстой, сантиметра три в диаметре, и кинжал пилил её медленно, волокно за волокном – я чувствовал, как каждая секунда растягивается в вечность, как мышцы руки горят от напряжения, как лёгкие отказываются работать из‑за химического тумана, проникающего сквозь трещину в противогазе.

Верёвка обрывалась медленно, слишком медленно, и я видел, как столб света опускается всё ниже, всё ближе, уже на высоте метров пятидесяти над площадью, и воздух начал нагреваться, а по котловану разнёсся запах горелого и новые отчаянный вопли.

Последнее волокно лопнуло. Верёвка разорвалась. Рагнар рухнул на землю как мешок с песком, я спрыгнул следом, приземлившись рядом с ним на колени.

Над нашими головами раздался гул. Не человеческий плач, не животный рык. Что‑то между ревом дракона и воем ветра в ущелье, усиливающийся с каждым мгновением, наполняющий весь мир звуком приближающейся смерти.

Гелиос и Кашкай подбежали ко мне, и паладин схватил Рагнара за одну руку, шаман за другую, а я обхватил капитана за талию, и мы втроём подняли его. Тело Рагнара было тяжёлым, обмякшим, почти безжизненным.

Я сунул руку за пазуху, нащупал там маленькое тёплое тельце песчаной акулы, выхватил её и поднёс к лицу, крича сквозь противогаз:

– Давай! Уноси нас отсюда! Прямо сейчас! Это то, для чего ты нужна! Телепортация! Быстрое перемещение!

Акула блеснула на меня своими маленькими чёрными глазками‑бусинками и булькнула:

– Кули! Кули!

И ничего не произошло. Совершенно ничего. Акула просто лежала у меня на ладони, виляя хвостом и издавая свои идиотские звуки. Задумываться о свойствах артефактов не было ни времени, ибо до окончательной и бесповоротной смерти оставалось от силы секунд десять, ни малейшего желания.

– Кули‑кули, твою мать! – заорал я в отчаянии. – Делай что‑нибудь!

В следующее мгновение акула оттолкнулась плавниками от моей ладони и взмыла вверх, в воздух. Прямо в полёте её тело начало растягиваться во все стороны, расти, увеличиваться в размерах с невероятной скоростью.

Секунду спустя она была уже размером с собаку. Стоило сморгнуть – с верблюда. Потом достигла размеров небольшокго дома. За пару мгновений крохотная песчаная фигурка превратилась в десятиметровую громадину, которая парила над нами в воздухе, загораживая собой столб света. Кожа её была песчано‑серой, покрытой шрамами и неровностями, как у древнего чудовища, пережившего тысячи битв.

Она распахнула пасть, и я увидел ряды острых треугольных зубов, расположенных в три ряда, каждый зуб размером с мой кулак, при этом пасть была настолько огромной, что туда можно было загнать целый караван, а из глубины горла исходил запах гнили, крови и чего‑то древнего, первобытного.

В этот момент акула начала падать вниз. Прямо на нас. Пасть раскрыта. Зубы блестят в свете Святого Пламени.

Я только и успел сказать устало, почти философски:

– Сраный ифрит…

Пасть сомкнулась.

Глава 7

Трястись в брюхе гигантской акулы, несущейся сквозь толщу песка на глубине десятков метров, это определённо не то, чему учат на курсах корпоративного менеджмента, и уж точно не тот опыт, которым стоит похвастаться в резюме при устройстве на новую работу. Хотя, если вдуматься, «опыт перемещения в биологическом контейнере класса „хищная рыба“» звучит куда экзотичнее, чем «владение Microsoft Office на продвинутом уровне».

Внутри было тесновато, не говоря уж о том, что довольно душно. Рагнар полулежал, привалившись спиной к мягкой стенке акульего нутра, и дышал тяжело, с хрипами и присвистами, как старый паровоз на последнем издыхании. Кашкай устроился напротив меня, скрестив ноги, и выглядел абсолютно счастливым, словно ехал в комфортабельном вагоне первого класса, а не болтался в утробе рыбы, которая не должна была существовать в принципе. А Гелиос сидел рядом, вцепившись обеими руками в рукоять меча, и его лицо выражало ту особую форму страдания, которая бывает у человека, осознавшего, что он добровольно залез в пасть демонической твари, и что жаловаться теперь не на что, кроме собственной глупости.

И тут произошло нечто странное, хотя слово «странное» в контексте моей нынешней жизни давно утратило какой‑либо смысл. Тело акулы начало меняться. Плоть, которая ещё минуту назад была непроницаемо серой, стала светлеть, истончаться и превращаться в нечто, напоминающее мутное стекло. Сначала я решил, что у меня галлюцинации от недостатка кислорода, но потом увидел, как сквозь стенки акульего брюха проступают контуры, линии, формы… и через пару секунд мы оказались внутри абсолютно прозрачного кокона, очевидно, светящегося с внешней стороны, потому что сквозь него можно было разглядеть всё, что происходило снаружи.

А снаружи происходил ад. Мимо нас с бешеной скоростью неслись пласты породы, спрессованного песка, обломки бетонных конструкций, ржавые металлические трубы, фрагменты фундаментов и какие‑то непонятные структуры, которые могли быть чем угодно – от древних подземных коммуникаций до костей давно вымерших существ. Акула прорезала грунт, как нож – горячее масло, оставляя за собой тоннель, который тут же схлопывался, под натиском песка и камней.

– Клянусь всеми святыми и грешными… – Гелиос вцепился в меня так, что ногти впились в плечо даже сквозь ткань. – Ветров! Что за богомерзкую тварь ты на нас натравил⁈

– Это не тварь, а транспортное средство, – ответил я, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё переворачивалось от каждого рывка и поворота. – Считай это аналогом корпоративного такси, только без кондиционера, без навигатора и с лёгким ароматом свежей рыбы.

– Порождение ночи! – прорычал Гелиос, и голос его дрожал от смеси ярости, страха и отвращения. – Будь проклят тот день, когда я решил не сдавать тебя Инквизиции! Будь проклят тот час, когда я помог тебе спасти этого старика! – он презрительно кивнул в сторону Рагнара и добавил. – И будь проклята та минута, когда я добровольно залез в пасть демонической рыбы, потому что ты сказал, что это «самый безопасный путь отступления»!

– Технически, – уточнил я, упираясь рукой в акулий бок от особенно резкого крена, когда тварь обогнула какой‑то подземный валун, – я сказал «единственный путь отступления», а не «самый безопасный», но в данный момент этот нюанс не имеет принципиального значения.

Кашкай расхохотался так громко, что звук отразился от прозрачных стенок и зазвенел у всех в ушах, заставив Гелиоса поморщиться, а Рагнара тихо захрипеть.

– Духи в восторге! – заявил шаман, хлопая в ладоши и раскачиваясь из стороны в сторону с блаженной улыбкой на лице. – Они говорят, что за триста лет наблюдений за смертными они никогда не видели ничего подобного! Четверо идиотов в брюхе прозрачной акулы под землёй – это новый рекорд абсурда даже по меркам духов, а они повидали многое, поверьте мне на слово!

– Заткнись, – простонал Гелиос.

– Духи обижены, – сообщил Кашкай без тени обиды. – Но они прощают тебя, потому что ты сейчас бледный как мел и выглядишь так, будто вот‑вот блеванёшь. А духи любят наблюдать за чужими страданиями, это их главное развлечение после пророчеств и порчи молока у овец.

Я посмотрел на Рагнара. Старый капитан лежал с закрытыми глазами, и на его лице застыло странное выражение, нечто среднее между болью и умиротворением. Изуродованная правая рука покоились на груди, сломанные пальцы торчали в разные стороны под неестественными углами, стальной протез левой руки исчез, из‑под окровавленных обрывков одежды виднелась только давно и неровно зарубцевавшаяся культя. А на босых ногах, которые я старался не разглядывать слишком пристально, виднелись кровавые раны на месте вырванных ногтей, и каждый раз, когда акула подпрыгивала на очередном подземном камне, Рагнар тихо стонал сквозь стиснутые зубы.

Мне хотелось сказать ему что‑нибудь ободряющее, но все слова, которые приходили на ум, звучали фальшиво и неуместно. В прошлой жизни я мог мотивировать команду перед сложным проектом, вдохновить сотрудников на сверхурочную работу, убедить клиента подписать контракт. Но что сказать человеку, которого только что сняли с виселицы, тело которого изувечено пытками, а в глазах такая усталость, что кажется, будто он прожил не пятьдесят лет, а все пятьсот?

Акула вильнула хвостом, и через прозрачные стенки я увидел, как пласты грунта начали светлеть. Мы поднимались. Наклон стал круче, скорость возросла, и через несколько секунд акула вырвалась на поверхность, выскочив из песка, как пробка из бутылки шампанского, только вместо пены во все стороны полетели комья и мелкие камни.

Приземление было… незабываемым. Акула разинула пасть и выплюнула нас на песок со всей грацией промышленного конвейера, сбрасывающего продукцию в контейнер. Первым вылетел Кашкай, кувыркнувшись пару раз и приземлившись на задницу с радостным воплем, будто съехал с водной горки. За ним вывалился Гелиос, упал на четвереньки и тут же начал кашлять, отплёвываясь от мерзкого запаха. Следом эвакуировался я, проехав по песку метра полтора на животе, и тут же вскочил. Так что Рагнара мы с Кашкаем успели осторожно подхватить, стараясь не задеть изуродованные руки и ноги.

Избавившись от пассажиров, акула начала стремительно уменьшаться. За каких‑то три секунды из монструозной туши, способной проглотить четверых взрослых мужиков с оружием и снаряжением, она превратилась в крохотное существо размером с ладонь, которое плюхнулось на песок и завертелось на месте, виляя миниатюрным плавником хвостика.

Я поднялся на ноги, отряхиваясь от песка, и огляделся. Мы находились посреди открытой пустыни, и на горизонте, километрах в двух‑трёх от нас, виднелся знакомый силуэт Воронежа. Торчащие из песка девятиэтажки, палатки между ними, красная башня магов Огня – всё было на месте, освещённое палящим солнцем, которое висело в небе, как неугасимый фонарь.

– Ну и поездочка, – прохрипел я, вытирая лицо рукавом. – Если бы я мог оставить отзыв, поставил бы две звезды. Одну за скорость, вторую за то, что доехали живыми, и минус три за комфорт, запах и полное отсутствие бортового питания.

Гелиос стоял на коленях, упираясь руками в песок, и дышал так, будто пробежал марафон в полном доспехе. Лицо его было серо‑зелёного оттенка, волосы слиплись от пота, а глаза горели тем особым огнём, который бывает у людей, готовых убить кого‑нибудь голыми руками, но пока не определившихся с жертвой.

– Ветров, – начал он, медленно поднимаясь на ноги, – клянусь всем святым, если ты ещё раз…

– Смотрите! – голос Кашкая прозвучал так резко и пронзительно, что мы все разом замолчали.

Шаман стоял лицом к Воронежу и указывал рукой в сторону города, а в его голосе не было ни тени привычного безумия, ни шутовства, ни блаженной улыбки. Там был только ужас. Чистый, неразбавленный ужас человека, который видит нечто настолько немыслимое, что мозг отказывается это обрабатывать.

Я повернулся и оторопел.

С неба падал свет. Не солнечный и не лунный, и даже не свет магических кристаллов. Это был столб чистейшего белого пламени, настолько яркий и плотный, что казалось, будто кто‑то пробил в небосводе дыру и через неё хлынул расплавленный металл. Луч был шириной в несколько сотен метров, и он падал прямо на Воронеж, на город, в котором жили тысячи, а может, и десятки тысяч людей, на город с его рынками и палатками, с борделями и тавернами, с мародёрами, торговцами и жадными хозяевами гостиниц, со стражниками и нищими, с детьми, которые ещё час назад носились между верёвок с бельём, визжа и забавляясь своими играми.

Луч коснулся земли – и мир взорвался.

Вспышка была настолько ослепительной, что я инстинктивно закрыл глаза ладонью, но даже сквозь плотно зажмуренные веки и пальцы свет проникал внутрь, заполняя всё поле зрения раскалённой белизной. А потом пришёл звук – не взрыв, не грохот, а какой‑то утробный, вибрирующий рёв, от которого затряслась земля под ногами. Я почувствовал, как вибрация идёт через песок, через подошвы ботинок, отдаётся в костях, в каждом органе, каждой клетке тела, будто кто‑то ударил в колокол размером с планету, а мы стояли внутри этого колокола.

Ударная волна добралась до нас через секунду, может, через две. Горячий, обжигающий ветер налетел стеной, и я даже не успел сгруппироваться, меня просто снесло с ног, как пустую картонную коробку. Покатился по песку, хватая ртом воздух, который опалил лёгкие изнутри, и только инстинктивно прижатая к лицу ладонь спасла глаза от раскалённого песка, летевшего горизонтально с такой скоростью, что запросто содрал бы кожу до мяса.

Кашкая сбило с ног и протащило метров пять, прежде чем он сумел вцепиться в какой‑то камень. Гелиос рухнул ничком, прикрывая голову руками. Рагнар, который и так лежал, едва придя в сознание, просто глухо застонал от боли и ткнулся лицом в горячую пыль.

Шквал продолжался секунд десять или пятнадцать, а потом стих так же внезапно, как и начался. Наступила тишина. Не обычная пустынная тишина с далёким воем тварей и шелестом ветра, а абсолютная, мертвящая, ватная тишина, от которой закладывало уши и хотелось кричать, лишь бы услышать хоть какой‑нибудь звук.

Я медленно поднялся на ноги. Отплёвывая скрипящий на зубах песок и протирая глаза, повернулся в сторону Воронежа.

Воронежа не было.

На том месте, где минуту назад стоял город с его утонувшими в барханах девятиэтажками, с красной башней магов Огня, с тысячами палаток и шатров, и далее по списку, с моим домом на улице Лизюкова – зиял выжженный котлован. Огромная, идеально круглая воронка диаметром в несколько километров, дно которой слабо светилось оранжевым светом расплавленного песка, превратившегося в стекло от чудовищной температуры.