332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Анна Богданова » Самый бешеный роман » Текст книги (страница 11)
Самый бешеный роман
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 21:24

Текст книги "Самый бешеный роман"


Автор книги: Анна Богданова






сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

Абсолютная истина. Естественно, холодильник я размораживать не стала, как, впрочем, и стирать белье. У меня была своя работа – можно сказать, непочатый край. И чем быстрее я переделаю роман, тем раньше я получу гонорар, который после неумеренных трат на подарки некоторым недостойным и якобы «Лучшим людям» сейчас просто необходим.

Я немедленно села за компьютер и, с воодушевлением открыв файл романа «Убийство на рассвете», прочла первый абзац:

«Впервые я увидел ее за столиком открытого летнего кафе на Арбате. Я, как обычно, возвращался вечером с работы, и вдруг она – прекрасная незнакомка в строгом синем костюме и шляпе с огромными полями. В одной руке она держала чашечку кофе, пикантно отведя мизинец, в другой тлела длинная дамская сигарета».

– Нет, ну что тут можно переделать? – воскликнула я и тупо уставилась на экран. Встрепенулась только тогда, когда передо мной проплыла табличка: «Работай, бестолочь!»

Снова перечитала первый абзац – в голове ни одной, пусть даже захудалой мыслишки, зацепки, каким образом можно переделать хотя бы вот этот самый кусочек текста. Действительно, я – бестолочь!

Может, так: «Я сидела за столиком открытого летнего кафе на Арбате в строгом синем костюме и шляпе с огромными полями. В одной руке я держала чашечку кофе, пикантно отведя мизинец, в другой тлела длинная дамская сигарета. И вдруг я увидела оч-чень подозрительного юношу».

А что, совсем неплохо! Но все-таки что-то не так. Даже если и так, то переработка текста займет уйму времени. И потом, что делать с финальной, кульминационной сценой убийства на рассвете? Если он ее убивает, а рассказ ведется от лица героини (т.е. жертвы), что ж это получится? Невообразимо: «Он вонзил мне нож в самое сердце, я истекаю кровью и, преодолевая огромные усилия воли, пишу эти строки, в то время как он оплакивает меня, сидя на окровавленной постели. Что было потом? А потом я умерла». Прямо как эпилог эпопеи Мисс Бесконечности.

Никуда не годится! Нужно придумать какой-то ход, какую-то хитрость, чтобы переделка заняла немного времени и текст был гладким, без подобных вышеприведенных недоразумений.

Я ломала голову до позднего вечера, изобретая хитрый прием, как вдруг раздался звонок домофона. «Наверное, телефонный мастер», – решила я и схватила трубку.

– Кто?

– «Кукурузница моя», монашенка, «Уходящая осень», – пьяным, умоляющим голосом шептал Кронский снизу.

– Твоя «Уходящая осень» покинула тебя навсегда. И больше не приходи сюда! – решительно воскликнула я и повесила трубку.

Снова звонок. И зачем я опять снимаю трубку? Я ведь все сказала!

– Марусь…

– Что тебе еще? – с замирающим сердцем спросила я.

– Давай поговорим. Тут холодно – мороз, и снег идет. Это негуманно.

– Нам не о чем говорить, – упрямо сказала я и снова повесила трубку. Я прижалась к двери – мне так хотелось пустить его!

«Лучший человек нашего времени» упрямо позвонил еще раз. Ну почему я все-таки снимаю эту проклятую трубку? Ну что у меня за характер такой?!

– Послушай, Марусь, ты ведь знаешь, я тебя полюбил, – начал Кронский, чувствуя, что в дом я его не пущу. – Это был минутный порыв! Это так несерьезно! Это не повод для того, чтобы прерывать наши отношения! Все было так замечательно. Ну хочешь, я всю оставшуюся жизнь буду есть твой осенний салат?

– Не хочу! Поищи новую дурочку для своих извращенных утех, а с меня хватит! – отрезала я и повесила трубку.

Он звонил еще долго, а я стояла у двери и ревела: в душе я проклинала себя, что не открыла ему дверь, но разумом сознавала, что это было единственно верное решение. Я ринулась на балкон и минут через пять увидела его темную фигуру при свете фонаря – он шел между деревьями нетвердой походкой, держа в руках шапку. Сердце мое сжалось, и я поняла, что все еще люблю его и способна простить сейчас все что угодно и снова пуститься во все тяжкие – поехать с ним, куда бы он меня ни позвал. Это было самым ужасным.

На следующий день пришел телефонный мастер.

– У вас тут возле двери что-то лежит. Уж не бомба ли? – пошутил он.

На пороге действительно лежал небольшой сверток. Я развернула его – там оказался вишневого цвета бархатный футляр с ручкой с открытым золотым пером. Кронский сделал мне аналогичный подарок и оставил его вчера на пороге. Значит, он стоял возле моей двери и не позвонил, поняв, что между нами все кончено.

И несмотря на то что телефон работал и теперь я больше не отрезана от мира, настроение испортилось окончательно.

Остаток дня я звонила то Икки, то Женьке, то Пульке и рассказывала в слезах о проведенном на улице Новом годе и о своем разбитом сердце. Анжеле я ничего рассказывать не стала, а просто поздравила ее с Новым годом.

Потом позвонила мама и, сказав, что отправила Николая Ивановича в магазин, принялась причитать:

– Я не знаю, не знаю, что мне делать! Он тащит меня в деревню! Но я не хочу! Не могу просто! Я бы на развод подала, но как же коты? Коты связали меня с этим человеком цепями по рукам и ногам. Ты пойми, я не имею права голоса! Он сразу начинает шантажировать меня кошками.

– Ты что, все ему рассказала?

– Не-ет, – возразила мама, – я лишь намекнула, что предпочла бы остаться в Москве, а он мне – подавай на развод, что это за жена, которая не при муже. А я ему – и подам.

– А он тебе? – затаив дыхание, спросила я.

– А он – забирай всех кошек и убирайся в свою квартиру, к Мане. Нет, ты представляешь!? С двадцатью-то кошками! Сам понабрал, чтобы привязать меня к себе, старый хрыч!

Нет, присутствие двадцати кошек в небольшой однокомнатной квартире я представить себе не могла даже в кошмарном сне. Где я тогда буду творить? В туалете, сидя на унитазе с ноутбуком на коленках?

Нечего сказать, год начался отвратительно – встретила его я на улице, на моих глазах мне изменил любимый человек, мой роман отвергнут, денег на жизнь оставалось совсем мало.

– Я аргументировала свое нежелание покидать столицу тем, что у меня тут, в конце концов, остается совершенно неустроенная дочь! А он мне – бери, говорит, ее с собой. Мань, а что, может действительно поедешь со мной? И мне там не будет так муторно.

– Мне надо работать, – отрезала я.

– Там будешь работать на втором этаже. Никто тебе не помешает. Хоть воздухом чистым подышишь, в баньке попаришься, побродим с тобой по лесу – снег настоящий увидишь. Ты не представляешь, какая там красота зимой! Это тебе не Москва: голубоватый снег, чистый – никто по нему не ступал – если только заяц пробежит, искрится на солнце, сизые ели вдалеке. А если пасмурно и идет снег, в непогоду укутаешься в теплый плед, сядешь у печки – и смотри себе, как потрескивают дрова… Сказка, а не жизнь. И отдохнешь. Чего бы тебе не поехать? Поехали, – мягко, нежным голосом уговаривала меня мама. А я-то думала-гадала, от кого у меня писательский дар! Оказывается, от нее. Ей бы книжки писать!

– Ничего сейчас не могу сказать, – заколебалась я.

– Ты подумай-подумай. Мы уезжаем в конце января.

Мама могла уговорить кого угодно, кроме, пожалуй, собственного мужа.

За ней следом позвонила Мисс Двойная Бесконечность и радостно крикнула мне в самое ухо:

– Куккаррекку! Куккаррекку! Куккаррекку! С Новым годом, деточка! Я тебя еще не поздравляла с Новым годом?

– Нет, еще не успела.

– Поздравляю. Включай телевизор, там сейчас такой чудесный концерт идет! Посмотри! – прокричала она.

Нет, наше содружество не развалилось, и то самое отчуждение, которое, как мне показалось, пролегло между нами в последнее время, – мнимое. Это я так увлеклась своими чувствами к Кронскому, что сама отстранилась от друзей. Они же, узнав о моей трагедии, приехали ко мне все на следующий же день – даже Анжела, которая узнала о моем разбитом сердце от Пульки (ну, естественно, без подробностей). Подходящий случай, чтобы вручить подарки. Вот как только быть с шарфом, муфточкой и варежками? Не дарить же их Женьке!

Как только они переступили порог, сразу же принялись успокаивать и утешать меня.

– Нет, вы посмотрите, экий мерзавец! – вне себя от злости воскликнула Пулька. – Пригласить девушку на Новый год и приволочь какую-то бабу! Интересно, он что, хотел встретить Новый год втроем? А если бы ты не убежала и осталась? Как бы он вышел из положения? Как бы он объяснил свою выходку?

– Лично меня больше всего поражает, как он мог променять нашу Маню на такую страшенную, толстую, крашеную тетку. Это ж ужас! – застрекотала Икки.

– Учитывая то, на какие жертвы наша Машка шла ради него, не считаясь с собственными принципами и желаниями, – ввернул Женька.

– А на какие жертвы ты шла, а, Мань? – с любопытством спросила Анжела.

– Да так, – сказала я неопределенно.

– Как – так? – привязалась она.

– Ну, так, – промычала я.

– Это оттого, что ты в грех впала! – пророчески прошипела она. – Нельзя, не обвенчавшись с мужчиной, жить! Чему нас учит церковь? Так все– таки на какие жертвы-то ты пошла ради него?

Да… Знала бы наша праведница Поликуткина (в девичестве Огурцова), на какие именно жертвы я шла!

– Ой! На какие! Да стоит только связаться с мужиком, так идешь на одни жертвы! – сказала Пулька. – А если еще и влюбишься, так это вообще – туши свет. Поэтому, девочки, я никогда и не влюбляюсь. Кстати, Женька, где твои фильдеперсовые чулки, где платье, парик?

– Не до этого было, – хмуро ответил он.

– Да, ты права, Пульхерия, – с грустью подтвердила Анжела, тяжело вздыхая.

– У тебя-то что стряслось? – спросила я.

– Ой, и не спрашивайте! – вдруг всхлипнула она, и ее тучное тело затряслось от рыданий.

– А ну-ка, выкладывай, обвенчанная наша! – потребовала Икки.

– О-о-й! – взвыла Анжелка. – Вы не представляете, что происходит с моим Михаилом! Его как будто подменили. Как зверь стал! Даже руки распускает, ребенка лупит. Со мной или вообще не разговаривает, или кричит – спокойно говорить разучился. Я уж и к духовному отцу ходила. Он говорит – терпи и молись, больше тут ничем не поможешь. К пастору тоже ходила.

– Ну, а пастор твой что?

– Провел с ним беседу, но даже это не помогло. Бес в него вселился, точно вам говорю, – заключила она и зарыдала пуще прежнего.

– Успокойся, – сказала Пулька.

– Не могу-у…

– Я как гинеколог тебе говорю, прекрати реветь. В твоем положении нельзя нервы трепать, а то родишь невиданную зверушку. И вообще, мы приехали Маньку успокаивать, а не тебя!

Анжела захлюпала носом, пытаясь сдержать рыдания, но через мгновение опять завыла:

– Куда ж я с двумя детьми-то?! Что ж я делать-то буду? Как жить-то?!

– Что я тебе говорила? – не сдавалась Пулька. – А ты мне – мол, плодитесь и размножайтесь! Никогда нельзя быть ни в ком уверенной, тем более в мужиках. А то «мой Михаил и по праздникам не пьет, мой Михаил идеальный человек»!

– Но он не пьет! – ревностно воскликнула Анжелка.

– Уж лучше б пил! Может, добрее бы стал, – не унималась Пулька.

– Тьфу на тебя! – в злости плюнула Анжела в сторону подруги и, тут же успокоившись, добавила: – Да не приведи господи!

– Ну правда, хватит вам! Мы сюда пришли Маню поддержать в трудную минуту, а вы тут отношения выясняете. Нехорошо как-то! – сказала Икки и начала меня утешать: – Недостоин он тебя, Машуля. Мы тебе другого найдем – достойного, доброго, интеллигентного – чеховского персонажа. Хочешь?

– Да не нужен ей твой чеховский персонаж! – снова перешла в наступление Пулька. – Она такому парню нравится! И симпатичный, и богатый – настоящий чеховский персонаж, ну чистый Нехлюдов! Так он ей ни к чему! Она на него и смотреть-то не хочет! Лучше бы с ним Новый год отметила, он ведь предлагал! Говорила я, общение с этим извращенцем до добра не доведет!

– Извращенцем?! Он – извращенец? – встрепенулась Анжелка.

– И зря тебя, Пулька, отец не порол за то, что ты ни одной художественной книжки не прочла! Нет, это ж надо – Нехлюдов у нее чеховский персонаж! Может, и Раскольников тоже? – возмутилась Икки, но, кажется, с одной целью – сменить тему об извращенце и отвлечь Анжелку.

– Раскольников? Про него, кажется, Горький в свое время писал, хотя это неважно, – отмахнулась Пуля.

– А что это за положительный во всех отношениях молодой человек? Уж не владелец ли автосалона? – поинтересовалась Икки.

– Именно. Тебе, Машка, надо с ним наладить контакт, повстречаться, приглядеться, – снова советовала Пулька.

– И выйти за него замуж, – вставила Анжела.

– Ты уже вышла, – вмешалась Икки.

– Не хочу я налаживать с ним контакт, встречаться, приглядываться и тем более выходить за него замуж, – упрямо ответила я им.

– Ты что, все еще Кронского любишь? – спросила Пуля, глядя на меня.

Я молчала. Врать не хотелось. К тому же я сама не знала – сама не могла разобраться в своих чувствах.

– Нет, вы только посмотрите, девочки, эта ненормальная после всего, что он с ней сотворил, еще не утратила к нему светлого, прекрасного чувства! Поразительно! Я не понимаю, что мы тут тогда делаем?! – злилась Пулька. – Скорее звони ему и зови в гости. Не сомневаюсь, что он прилетит к тебе на крыльях любви, потому что, наверное, уже осознал свою ошибку и то, что нигде такой дурочки, как ты, не найдет.

– Да что ты на нее накинулась! – вдруг прорезался Женькин голос. – Думаешь, так просто разлюбить человека? Так сразу, в один день!

– За подобные дела я бы вмиг разлюбила!

– Как ты можешь ручаться – ведь ты вообще еще ни разу в своей жизни не влюблялась! Лично мое мнение таково, – деловито продолжал Женька – казалось, он один из нашего содружества понимал меня. – Не нужно ей вот так сразу ни на кого бросаться, ей нужно прийти в себя, переболеть, забыть его, а потом она сама решит, нужен ли ей этот владелец автосалона или нет.

– Что ты называешь переболеть? Сидеть в четырех стенах и думать об этом?.. Об этом… Не знаю, как назвать-то такого!..

– Придумал! Ей нужно куда-то уехать. Сменить обстановку, понимаете? Вы согласны со мной?

– По-моему, это неплохая идея, – поддержала Женьку Икки. – Только вот куда бы ей поехать?

– На путешествие денег у меня сейчас нет, – призналась я, – но мама зовет с собой в деревню. Причем очень настойчиво.

– Что это она? – спросила Пулька.

– Скрасить ее одиночество.

– Но она же едет-то не одна.

– Понимаете, у нее роман с охранником ювелирного магазина. Любовь какая-то совершенно неземная. Она вообще не хочет туда ехать. А Николай Иванович ни в какую не оставляет ее тут – кошками шантажирует.

– Тем более! Нужно поддержать маму в трудную минуту! Поезжай! – стоял на своем Женька.

– Что это ты ее так настойчиво выпроваживаешь? А как мы тут без нее будем? – спросила Пуля.

– Ты – эгоистка, а для нее поездка в деревню – единственный выход. Там она отключится, забудет красавчика Кронского, придет в себя и будет смотреть на мир совсем по-другому.

Эти Женькины слова – «красавчик Кронский» – полосонули меня, словно ножом по сердцу, и я снова испытала прилив нежности и любви к сочинителю детективов, вспомнив нашу первую встречу в редакции: как он уверенной походкой шел по коридору в белом костюме; его зачесанные назад светло-русые волосы, почти черные с изгибом брови, а в носу до сих пор стоял запах дорогой туалетной воды, которой он всегда пользовался. Как избавиться от этого наваждения?

– Пожалуй, Женя прав, – согласилась я. – Наверное, мне все-таки следует поехать в деревню и поддержать маму в трудную минуту. А за эти две недели заняться переделкой текста.

– Вообще, наши мамаши, кажется, сошли с ума, – вдруг заявила Икки. – Я прихожу первого числа домой, а у нас мужик какой-то сидит на кухне, чай пьет.

– Да ты что?! – удивилась я. – Значит, твои подозрения были не напрасны?

– Мать мне так ласково, знаете, говорит: «Проходи, Иккочка, с Новым годом тебя, Иккочка, садись, попей с нами чайку». И тишина. Он молчит. Мать, видно, хочет чего-то сказать, но к холодильнику все жмется. Ну, я тогда сама ей и говорю, мол, познакомь нас, мама. А она мне знаете что?

– Что? – хором спросили мы.

– Знакомься, Иккочка, – это твой отец Роблен Иванович Моторкин. Он, говорит, вернулся к нам.

– Ничего себе! – поразилась я.

– А где ж он был-то все это время? – вызывающе спросила Пулька.

– Скрывался от своей матери – рьяной коммунистки, то бишь от моей дражайшей бабушки, которая нарекла меня Исполнительным Комитетом Коммунистического Интернационала.

– Так она уж умерла давно, – недоумевала Пулька.

– И все это время отец с матерью тайно встречались, а тут решили, что скрывать дальше свои отношения они не в силах – у них, видите ли, вторая молодость началась, и они решили открыться родной дочери.

– Что же теперь будет? – спросила я.

– Благо, у отца есть квартира. Я, наверное, перееду туда, а он к матери.

– Совсем, совсем неплохо. Тебе повезло, Икки. Будешь жить одна, как Машка, хотя я представляю, чем это обернется.

– Какая же ты, Пулька, желчная.

– Не желчная я, просто реально смотрю на вещи.

– Ну, правильно, – заныла Анжела, – всем дали советы, у всех есть выход. А мне-то что делать?

– Рожать! Что тебе еще остается делать на пятом месяце беременности?! – удивилась наша гинекологиня.

– Не на пятом, а на четвертом!

– Без разницы.

Итак, решив все проблемы и посоветовав мне отправиться в деревню, мои друзья разъехались по своим делам, а я принялась за работу.

* * *

Первые два дня я ровным счетом не представляла, что делать с текстом, и испытывала настоящие муки творчества, не зная, как это возможно – описать смерть от лица жертвы. Одним словом, я зациклилась на одной-единственной идее и не могла придумать ничего другого.

В то время когда я с нетерпением ожидала посещения музы, вокруг меня происходили следующие события.

Великий писатель детективов ушел в запой и звонил мне по телефону в минуты относительного пробуждения и сомнительного возвращения в реальную жизнь. Приехать ко мне он либо не рисковал, либо был не в состоянии.

Кронский признавался в любви, говорил, что осознал свою ошибку, что раскаивается, и называл себя ослом. Потом корил меня за то, что я слишком жестока и требовательна, что уж давно бы нужно простить его и сменить гнев на милость, и, устав приводить доводы в свою пользу, бросал трубку на полуслове и, видимо, снова пил. И чем больше он звонил мне, тем жальче мне его становилось. Сердце мое размягчалось, и я уже проклинала себя за то, что согласилась поехать в деревню, к великой маминой радости, но отказаться от поездки теперь я не могла. Также проклинала, что рассказала всем своим друзьям, как со мной обошелся «Лучший человек нашего времени» – так, что примирение с ним означало для меня полнейший крах в глазах всех членов содружества.

Последний его звонок совершенно вывел меня из равновесия, и наступил тот решающий момент, когда я должна была выбирать: либо простить Кронского, продолжая вести тот аморальный образ жизни, который вела до Нового года, и разругаться с мамой и членами содружества, либо выскоблить из сердца все, что связано с великим детективщиком и жить в мире и согласии со всеми остальными. В случае повторного сближения с объектом моей любви нет никакой гарантии, что я снова не застану его с какой-нибудь особой в том же самом лифте и в той же самой недвусмысленной позе или вовсе через неделю-другую не надоем ему и он не захочет чего-то новенького (вернее, кого-то).

– Скалолазочка моя, ну нельзя так, – говорил он, икая в трубку. – Я погибаю из-за тебя. Я пью и не могу остановиться, потому что у меня горе – от меня ушла любимая и не хочет приходить обратно. Я или умру, или пропью весь талант. Ты меня губишь.

Он тяжело вздохнул, как могут вздыхать только очень пьяные люди, и снова икнул.

– Спаси меня, а? – жалостливо произнес он не то спрашивая, могу ли я его спасти, не то зовя на помощь. Я чувствовала, что Алексей действительно сам никак не может выйти из запоя, но мне нужно было принять решение.

И я его приняла.

– Хорошо, – сказала я, – слушай меня внимательно. Я приеду к тебе через час или два. Ты в состоянии открыть дверь?

– Да, да, конечно, моя «кукурузница»! – воскликнул Кронский, и мне показалось, что он даже немного протрезвел. – Я знал, что ты добрая, что ты любишь меня, что ты не такая, как все.

– А ты не заснешь?

– Нет-нет, – уверенно сказал он. – Я буду ждать.

– Хорошо. Жди меня.

Я взяла первую попавшуюся рекламную газету, позвонила по объявлению «Алкоголизм. Врач на дом. Выводим из запоя» и вызвала ему на дом врача-нарколога. После я быстро оделась, выбежала из дома и отправилась на компьютерный рынок, где купила себе телефон с автоматическим определителем номера.

Он звонил мне все те две недели, пока я была в Москве, но я не брала трубку – таково было мое решение, которое я не собиралась менять.

Очень хотелось все же побыстрее переделать роман, и не только из-за того, что у меня появились некоторые финансовые затруднения, но еще и потому, что в моей голове созрел новый потрясающий сюжет – любовная история, история о нашем с Кронским коротком, бурном романе.

Так, на третий день бесполезной работы над текстом, выбившись из сил, от нечего делать я стала менять слова местами, потом заменила «он» на «она», а «она» на «он»; женский род на мужской и наоборот. Прочла, что получилось, и… Ай да Корытникова! Ай да… мамина дочь! Я знала, чувствовала в глубине души, что гениальна! Все было настолько просто и легко, а я потеряла уйму времени даром! И вместо:

«Впервые я увидел ее за столиком открытого летнего кафе на Арбате. Я, как обычно, возвращался вечером с работы, и вдруг она – прекрасная незнакомка в строгом синем костюме и шляпе с огромными полями» (ну и так далее).

исправленное начало стало таким:

«Впервые я увидела его за столиком открытого летнего кафе на Арбате. Я, как обычно, возвращалась вечером с работы, и вдруг он – прекрасный незнакомец в строгом синем костюме… (Естественно, пикантно отведенный пальчик и дамскую сигарету пришлось опустить.)

Он явно был старше меня. (Понятия «бальзаковский возраст» для мужчин не существует, поэтому пусть он годится ей в отцы.) Скажу даже больше, он годился мне в отцы, и у меня не было никаких шансов познакомиться с ним – он попросту не стал бы разговаривать с такой, как я, – я не слишком красива, и мне ведь всего 22 года.

Он приворожил меня тогда, в тот день, когда Арбат залился кроваво-молочным закатом, и я как слепая последовала за ним, словно за поводырем.

Так мы дошли до серого шестиэтажного дома…»

То есть теперь моей героиней стала Степанида, которая окончила автомеханический техникум, где в группе учились одни мальчишки. И так как она была не слишком хороша собой, однокурсники ее не жаловали. Этим и обуславливается ненависть героини к мужчинам, в особенности к ровесникам.

Одним словом, сюжет остался тем же самым, с той лишь разницей, что главная героиня – душегубка и убийца и что она влюбляется в мужчину намного старше себя. Следит за ним три недели кряду, узнает, что живет он (кстати, зовут его по аналогии с моей прежней героиней – Генрихом) вдвоем с сыном, сверстником Степаниды, омерзительным, на ее взгляд, парнем, который много о себе думает и полагает, что неотразим.

Именно Степанида подкладывает на лестницу возле подъезда банановую кожуру и после падения возлюбленного выступает в роли спасительницы и становится вхожей в дом Генриха.

Затем, подобно пушкинской Татьяне, признается в любви и уж совсем не как пушкинская героиня отдается ему. Генрих впоследствии изменяет ей… А через неделю я добралась наконец до кульминационного момента – убийства на рассвете. Только вот вопрос – хватит ли у девушки силы всадить нож в изменника? Вот я, к примеру, смогла бы убить Кронского из-за ревности? Пожалуй, что нет. Значит, я недостаточно его люблю, чтобы сильно ненавидеть? Не так. Все люди разные, а героиня не является моим прототипом – в ней нет ни одной моей черты. Она закомплексованная девица, обделенная вниманием мужчин. С ранней юности у нее были с этим проблемы. Поэтому Степанида держит зло на всех представителей мужского пола, и когда наконец, как ей показалось, она нашла свой идеал, который ответил ей взаимностью (что немаловажно), он вдруг изменяет ей. И тут гнев ее достигает наивысшей точки. К тому же он спал, и она убила его, когда он пребывал в состоянии беспомощности, покоя и безмятежности. И вместо прежней сцены:

«Я убил ее на рассвете – едва только нежные розоватые лучи нового дня просочились в комнату. Все смешалось: кровь, рассвет, боль, жалость. Я сижу и целую ее белоснежные мраморные неживые ноги. Я пытаюсь их согреть, но ничего не получается.

Теперь мы вместе навсегда. Я не уйду от нее, пока меня отсюда не выгонят. Потом – не будет и меня»,

получилось:

«Я убила его на рассвете, когда он спал безмятежным, спокойным сном – едва только нежные розоватые лучи нового дня просочились в комнату. Все смешалось: кровь, рассвет, боль, жалость. Я сижу и целую его белоснежные мраморные неживые руки (целовать женщине мужские ноги я сочла неэстетичным). Я пытаюсь их согреть, но ничего не получается.

Теперь мы вместе навсегда. Я не уйду от него, пока меня отсюда не выгонят. Потом – не будет и меня».

Все. Точка. Теперь никто не посмеет сказать, что это не любовный роман.

Я отправила текст Любочке по электронной почте и перезвонила узнать, дошел ли он.

– Дошел, дошел, – успокоила она меня, – ответ дам через две недели.

– Меня не будет в Москве, я решила съездить отдохнуть.

– Надолго?

– Не знаю, как получится.

– Постой! Как это ты не знаешь? А кто работать будет? Нам через два-три месяца твой новый роман нужен. А если этот снова не подойдет, то я вообще не знаю, что с твоей серией делать!

– Да не волнуйся ты! Я там работать буду – беру с собой компьютер.

– А, ну тогда ладно, – успокоилась Любочка и тут же с нескрываемым любопытством спросила: – Слушай, а ты не знаешь случайно, что с Кронским нашим творится? Как-то заявился тут пьяный в стельку – я сама ловила для него такси, чтобы отправить домой. А он ни в какую, говорит, буду тут до скончания века сидеть и ждать свою Марью-искусницу. Еле вытолкали. А вчера приезжал – лицо спитое, отечное, сутулый, жалкий такой – прям не он, хоть и трезвый. Все о тебе спрашивал – приходила ли, мол, звонила, даже вызвать тебя просил под каким-нибудь предлогом. Что у вас произошло-то?

– Ничего не произошло, – ответила я, изо всех сил пытаясь сохранять спокойствие. – Может, у него белая горячка?

– Какая белая горячка! – возмутилась она. – Вчера он трезвый был.

– Ну, может, умом тронулся. Мне откуда знать, что с вашим Кронским стряслось, – равнодушно сказала я (по крайней мере, мне показалось, что голос у меня звучал ровно).

– Не с нашим Кронским, а с твоим. Все знают, что у вас с ним роман!

– Глупости какие! – фыркнула я.

– Ой, Машка, не хочешь, не говори! Но знай, извела ты мужика, смотреть больно! Помирились бы, что ли. Хотя это ваше дело и меня не касается. Пока.

На том разговор и закончился.

Мучается, значит. Наверное, он и правда ко мне испытывает какие-то чувства, и, может, зря я с ним так жестоко обошлась. И тут мне до такой степени стало жаль великого детективщика, что я чуть было не набрала его номер телефона, но, к счастью, вовремя остановилась.

Нет, скорее, скорее из Москвы в деревню, в глушь… Чтобы забыть его навсегда, вычеркнуть из жизни и вырвать, пусть с мясом, из сердца.

Все дела, которые я должна была сделать в столице, были закончены – главное, переписан и сдан роман. До отъезда в деревню оставалось всего два дня, за которые я должна была собраться и встретиться с членами содружества.

Собиралась я мучительно, совершенно не представляя, что мне может пригодиться в деревне зимой. Посреди комнаты возвышалась огромная гора вещей, на письменном столе – куча косметики, на стульях – тюбики зубной пасты, щетки, шампуни, белье. Еще нужно как-то упаковать средство для зарабатывания денег – ноутбук, а также диски разнообразных словарей, ручки, блокноты, потому что собиралась я туда не на день и не на два, а как минимум на месяц.

Периодически звонила мама и говорила одно и то же: чтобы я не набирала много вещей – там все есть – и что машина будет и так перегружена. Что там было, я очень хорошо знала, потому что сама отправляла в деревню ненужные вещи – старые джинсы, которые либо мне малы, либо велики и которые неприлично носить даже дома, протертые вытянутые свитера, еще времен института, позорные куртки, короткая дубленка с искусственным мехом, гора стоптанной дырявой обуви и тому подобное.

Надо заметить, что и эти вещи невозможно было найти: все они были распиханы по разным местам – на чердаке, в мастерской, в гараже. К тому же я совсем не уверена, что моя убогая одежонка вообще еще цела – быть может, ее давно съели мыши. Когда в доме никого нет, они там полноправные хозяева и пожирают все, что попадается им на зуб: случайно оставленный сухой кошачий корм они перетаскивали в свои норки за щеками из сделанной в пакете дырки, грызли мыло, старые журналы, не говоря о крупах и муке. Они всеядны.

Я перебирала вещи и, держа в руках то свитер, то брюки, долго раздумывала, стоит ли брать это с собой или нет, потом швыряла обратно в кучу.

Ладно, приду после встречи с членами содружества и все оставшееся время буду заниматься сборами. Я оделась и помчалась на прощальный вечер с друзьями в честь моего отъезда. Верхняя пуговица дубленки держалась на честном слове. Надо будет пришить.

Попрощаться со мной пришли все, даже Анжела – она была чернее тучи, ее отношения с идеальным непьющим мужем, судя по всему, ухудшались с каждым днем, и теперь она, казалось, была рада вырваться из дома хоть куда-то.

Пулька, по обыкновению, снова увлеклась каким-то новеньким врачом – молодым специалистом, который в этом году окончил институт.

– Да как же ты можешь! – воскликнула Анжела. – Он ведь на десять лет моложе тебя!

– Это имеет какое-то значение? – глядя на Анжелу в упор, враждебно спросила Пулька. – Меня поражает твое ханжеское отношение к жизни. Ты-то сама чего добилась своими псевдорелигиозными убеждениями?

– Девочки, перестаньте, – примирительно сказала я.

– Нет, ну вот можно мне хоть раз высказаться? А? – не унималась Пулька – казалось, она напрочь забыла, что подруга беременна. – Почему-то никто и никогда не может сказать нашей правильной Анжеле, что о ней думает? Наверное, из-за того, что она вот уж несколько лет строит из себя воцерковленного, верующего человека. Но это только оболочка, мыльный пузырь, и больше ничего.

– Это почему? – не менее враждебно спросила Огурцова.

– А потому, что нельзя, голубушка, сидеть на двух стульях сразу! Нельзя сначала бежать спрашивать совета у православного священника, что тебе делать с мужем, а вечером того же дня мчаться к адвентистскому пастору! И недопустимо сначала крестить ребенка в нашей церкви, а потом у сектантов! И вообще, нельзя только ради того, чтобы выскочить замуж, связывать свою жизнь с иноверцем! И при всей этой проституции…


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю