332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Анна Богданова » Нежные годы в рассрочку » Текст книги (страница 12)
Нежные годы в рассрочку
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 21:24

Текст книги "Нежные годы в рассрочку"


Автор книги: Анна Богданова






сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

* * *

За две недели до выпускных экзаменов заболел преподаватель истории, и десятый «Б» радовался (буквально стоял на ушах) в сладостном предвкушении похода в кино вместо занудной контрольной по знаменательным датам. Но именно для таких случаев директор школы Пётр Петрович Лапиков два года тому назад снёс стену, разделяющую аудитории № 25 и № 26, тем самым объединив их в одну просторную, способную вместить два класса.

– Кина не будет! – заорала влетевшая в класс Шуркина. – Клара Степановна велела всем идти в двадцать пятую аудиторию!

– Это с какой стати?!

– Вот ещё!

– Если историк заболел, мы свободны!

– Никуда мы не пойдём! – возмущался десятый «Б».

– Степанида будет вести объединённый с десятым «В» урок литературы. А у тех, кто прогуляет, она родителей вызовет! – предупредила Лида, и десятый «Б», грустный и подавленный, потащился на урок литературы.

– Гаврилова! Куда ты понеслась-то? Ещё десять минут до начала урока! Пошли в столовку! Я пирожное хочу! – заявила Ирка.

– Не пойду я никуда! Мне надо настроиться!

– Как это?

– Сейчас Степанида только рот раскроет, и у меня голова на части развалится! Мне надо подготовиться морально! – гнула своё Аврора. Действительно, у преподавательницы русского языка и литературы был невыносимый тембр – на два тона выше нормального женского голоса. Литераторша громко и пронзительно пищала, подобно скрипу несмазанной двери.

– Ну вот. Стой, слушай, наслаждайся! – И Ненашева вызывающе кивнула в сторону Клары Степановны. Та в строгом коричневом платье стояла у двери двадцать пятой аудитории и разговаривала с математичкой, никого не пуская в класс, пронзительно выкрикивая время от времени:

– Идите, идите! Там Метёлкин дежурит! Вот звонок прозвенит, и войдёте в чистый класс!

Наконец сигнал к началу урока был дан. Клара Степановна повернулась... И тут математичка, в ужасе схватившись за голову, воскликнула:

– Кларочка! Да у тебя весь зад грязный! В чём это? Где это ты? – Кларочка, пытаясь рассмотреть свой зад, изогнулась дугой, цепляясь кряжистой рукой за платье, до неприличия задирая юбку. – Как будто оплевал кто!

– Что же делать?

– Урок проведёшь, на перемене попробуем застирать. Ну, давай. Да постарайся не поворачиваться к этим олухам спиной.

Клара Степановна влетела в класс, плюхнулась на стул и неожиданно для себя занятие двух десятых классов начала с визгливого вопроса:

– Кто? Кто, я вас спрашиваю, черти косматые? Кто плевал в замочную скважину?! – пищала она неистово.

Два класса, подавляя в себе истерический хохот, молчали – так, что даже жужжание случайно влетевшей навозной мухи, переливающейся всеми цветами радуги с преобладающим ядовито-зелёночным, было отчётливо слышно.

– Я ещё раз повторяю свой вопрос! Кто плевал в замочную скважину?! – В ответ опять гробовая тишина. – Метёлкин!

– Что Метёлкин? – отозвался длинный парнишка с наглой, лукавой физиономией и торчащими, как ручки у кастрюли, ушами. – Как чуть чего – сразу Метёлкин! Откуда я знаю, кто плевал в замочную скважину?!

– Ты плевал! – пропищала Клара Степановна. – Больше некому!

– Да я дежурил! – убедительно врал Юрик, распахнув наивные глаза свои. – Доску мыл!

– Вот именно! Ты один был в классе и только ты мог исплевать мне всю... – тут литераторша чуть было не употребила совсем нелитературное слово, но вовремя одумалась и выпалила: – Всё моё платье!

– Но это несправедливо! Вам это могли сделать где угодно! – уверенно держался Метёлкин, чувствуя, что совершил оплошность, просчитался. Он, вымыв доску, подошёл к двери, хотел выйти, но тут его внимание привлекла огромная, развороченная замочная скважина. Он посмотрел в неё и увидел стоящую спиной к двери одну из одноклассниц – кто ж ещё может расхаживать по школе в коричневом форменном платье? И давай харкать – увлечённо, самоотверженно, с азартом.

– Признайся! Ведь это ты, Метёлкин! Ты испортил мне платье! – допытывалась Клара Степановна, усомнившись в своей догадке.

– Нет! Вот честное слово! Не я! – очень убедительно проговорил Юрик.

– Ну хорошо. Тогда скажи мне, Метёлкин, что ты делал у себя в комнате в полпервого ночи? Ребята! Иду вчера мимо Юриного дома, поднимаю голову, а в его комнате свет горит! И это в половине первого ночи! Ты почему не спишь в такой поздний час? Что ты делал? А, Метёлкин?

– А что вы, Клара Степанна, делали вчера ночью на улице, возле моего дома в полпервого ночи? – нахально спросил Юра.

– Так! Метёлкин! К доске! Живо! – Ей ничего иного не оставалось, как отомстить охальнику именно таким способом. – Ребята! Повторим материал перед экзаменом! А Метёлкин расскажет нам о мирной линии в романе Толстого «Война и мир», о чувствах и любви персонажей. Живо, живо! – Клара Степановна прекрасно знала, что мальчишки пролистывают, оставляя без внимания, «мир» в романе и с упоением читают о «войне». Однако Юрик не читал ни того ни другого. Он вышел к доске, потоптался и, почесав затылок, торжественно начал:

– Анна Каренина, главная героиня «Войны и мира», была очень красивой женщиной. В молодости она была похожа на Арку Гаврилову, – и тут все два класса посмотрели на Аврору. Она залилась краской, Костик показал другу большой палец – молодец, мол, дело говоришь, а Клара Степановна прошипела, словно змея, радуясь в душе, что не зря вызвала Метёлкина к доске – сейчас она ему за всё, за всё отплатит:

– И откуда это у тебя такая информация? – ехидно спросила она.

– Так книжку надо читать! Я ж не понаслышке! Только вы меня, Клар Степанна, не перебивайте, а то я мысль теряю!

– Ну, хорошо, хорошо, давай дальше, – и литераторша затаилась в сладостном предвкушении близкой мести.

– Так вот эта Нюра...

– Кто? – удивилась Клара Степановна.

– Нюра Каренина на балу влюбляется в Пьера Безухова. Да так втюрилась, что не сказать ему об этом ну просто никак не может. А тут, как назло, война начинается, и Петьку на фронт забирают, прямо на передовую. Каренина сидит у окна, слёзы льёт – ведь она так и не успела ему ни в чём таком признаться. Тут к ней приходит Соня Мармеладова и говорит: «Ты чо, дура, что ль, Каренина! Езжай на фронт да выложи ему всё как на духу!» И Нюра, грабанув бабку-процентщицу (потому что денег-то у неё на тот момент совсем не было – она их все на наряды потратила, да и вообще время-то какое – война!), отправляется к Безухову. Приезжает прямо в Сталинград, бегает, ищет своего любимого – его нет нигде. И тут ей в голову умная мысль приходит – нужно в штаб сходить, там-то точно знают, где он. И правда, в штабе сидит поручик Ржевский в белых рейтузах с чёрными усами и со шпагой. Ну, он у них там по всяким таким делам служит... и говорит: «Глупая ты, Каренина, баба! Твой Безухов на передовой фрицев бьёт! Бери мою лошадь и скачи к нему! Заодно и поможешь!» И она поскакала! Нашла Петьку и так, знаете, поднаторела в военном деле, что стала самой настоящей пулемётчицей. Ну, все в полку её так и звали – Анка-пулемётчица. А когда они Сталинград-то отстояли, решили свадьбу сыграть. В общем, поженились они. Каренина обратно в Москву прикатила, а Безухов остался фашистов добивать... И родился у них через год князь Мышкин. Ну, натуральный идиот! В кого – непонятно! Ту самую обворованную процентщицу топором убил, своего двоюродного брата Карамазова на дуэли пристрелил из-за какой-то никому не известной Нетточки Незванцевой. С рук ему это, конечно, не сошло – он угодил в острог, но в одиночестве не остался, его всё дядька со стороны матери навещал – Нехлюдов такой. Даже по этапу с ним пошёл. «Чувствую, – говорит, – свою вину. Не вмешался я вовремя в воспитание племянника – вот и результат!» Но это не помогло Мышкину, он в тюрьме совсем сдвинулся и начал записки писать... Анна пережить такого поворота судьбы не смогла и скончалась... – с невыразимой грустью проговорил Метёлкин, но, озарённый новой мыслью, продолжил вдохновенно: – Но не до конца померла Каренина! Её в гроб положили, в церковь поставили, а она по ночам из гроба ка-ак выпрыгнет и давай носиться, как очумелая. Безухов такого безобразного поведения жены стерпеть не мог и нанял некоего Клима Самгина за ней присматривать. Анна, конечно, утихомирилась, в чувство пришла. В общем, её закопали и больше о ней не вспоминали. Но кончилось всё печально – Клима черти на сковородке поджарили, а Безухов совсем разорился, оплачивая адвокатов сына и услуги Клима. Короче, не в чем ему стало совсем ходить – шинелишка его совсем поизносилась, и он в кредит заказал новую, у портного по фамилии Белкин. Тот сшил, и стоило только Безухову расплатиться за неё, как к нему в гости нагрянул старый фронтовой друг – поручик Ржевский. Приехал и всё испортил – шинель пропил, дом Безухова в карты проиграл. Ну, Пётр такого пережить не смог и умер от апоплексического удара. После смерти он превратился в привидение и, по словам очевидцев, долго ещё летал над Красной площадью, пугая разных там поручиков, – Метёлкин замолк на минуту, поражённый собственным рассказом, взглянул на ребят – одни смотрели на него во все глаза, требуя продолжения, кто-то залез под парту и покатывался со смеху, Шуркина плакала, Клара Степановна, раскрыв рот, тоже, кажется, ждала второй серии бестселлера, придуманного Юркой на ходу.

– Я что-то не поняла, а откуда Ржевский-то взялся? Зачем он спустя столько лет к этому, как его... Петру-то приехал?

– Ой! Клара Степанна! Этот Ржевский, он вечно некстати появляется! – будто злясь на поручика, воскликнул Юрка.

– Так, Метёлкин! – словно очнувшись от цветного, увлекательного сна, Клара Степановна пропищала что было мочи: – Давай дневник! Кол! И родителей в школу!

– За что, Клар Степанна? При чём тут родители-то?!

– И правда, Клар Степанна!

– Метёлкин так интересно рассказывал!

– Он так хорошо сегодня отвечал! – просили за хулигана Метёлкина два класса, покатываясь со смеху.

– А за то, что у вас через две недели экзамены, а он даже представления не имеет, кто такой Пьер Безухов и кто такая Анна Каренина! – рвала и метала литераторша. – У него каша в голове!

– Это от больших умственных нагрузок, Клар Степанна! – Юрка пытался оправдаться.

– Дневник, я сказала! И родителей в школу! – требовала литераторша, и в эту секунду весело грянул звонок, заглушив её дикие вопли.

Надо сказать, что опасения Клары Степановны не оправдались – Метёлкин благополучно списал сочинение со шпаргалки, которую ему любезно предоставил Костик. Примерно таким же образом он сдал все экзамены и, получив свои законные тройки, наслаждался полной и заслуженной свободой.

Аврора с Жаклинским тоже сдали всё, что от них требовала школа, – не так хорошо, быть может, как хотелось бы их родителям, но всё-таки.

Была середина июня, когда Костик сказал возлюбленной о своей поездке в Саратов:

– Нужно бабушку с дедом навестить. Они скучают. Вот только за голубей боюсь – вдруг с ними тут без меня что-нибудь произойдёт? Ведь меня целое лето в Москве не будет! Попрошу-ка я, пожалуй, Метёлкина присмотреть за ними.

И Костя попросил друга присмотреть не только за пернатыми, но и за Авророй – чтоб к ней никто не приставал. Юрик охотно согласился:

– Что мне жалко, что ли?! Я всё лето буду в Москве ошиваться!

– Слушай, а ты куда-нибудь поступать собираешься?

– Чо я болезный, что ли? Мне десяти лет школьной каторги во как хватило! – И Юрик полоснул напряжённой ладонью, которая в тот момент напоминала острый широкий нож, по горлу. – Работать пойду. Мать с отцом к себе зовут.

– Это куда?

– На кондитерскую фабрику. Но я не хочу.

– Почему?

– Да там платят мало. Я, наверное, куда-нибудь на завод подамся!

– Я из Саратова приеду, тоже на работу устроюсь! Зачем куда-то поступать? Всё равно в армию идти, а там видно будет, – рассудительно проговорил Костик. – Ну, в общем, ты понял насчёт голубей и Авроры?

– Не волнуйся. Замётано, – пообещал Юрка, и Жаклинский со спокойным сердцем, поцеловав Аврору на прощание, уехал в Саратов.

* * *

Аврора вышла из дома в лакированных туфельках и сарафане «под крепдешин», что купила ей Зинаида Матвеевна по случаю окончания средней школы. «Куда бы пойти? Куда податься?» – думала она. Без Костика и Ненашевой, которая уехала отдыхать в Киев, ей оказалось совершенно нечем заняться. Но не успел ответ на этот вопрос сформироваться, как она услышала за спиной удалой свист:

– Каренина! А Каренина! Куда намылилась такая вся воздушная?! – Перед ней стоял Метёлкин в новом костюме, приобретённом тоже, кстати, его матерью по случаю окончания десятилетки.

– Тебе-то что?! – возмутилась Аврора в духе своей подруги – Ненашевой.

– Ха! Интересно! – с небывалой важностью и напором воскликнул Юрка. – Да если хочешь знать, меня Жакля попросил с его голубей да с тебя глаз не спускать!

– Вот и иди на голубятню! Что ты около моего подъезда ошиваешься?

– Ха! Чо мне голуби?! За тобой присматривать-то куда интереснее, чем за голубями! Что голуби – птица глупая, неучёная, а ты вон в каких башмаках хиповских!

– Никакие это не башмаки! Это лодочки! – по-детски обидевшись, проговорила Аврора.

– Это лёдочки! – передразнил её Юрик и вдруг улыбнулся так по-доброму, по-хорошему, что заставило нашу героиню посмотреть на него новым, совершенно иным взглядом. Перед ней стоял уже не тот первый хулиган школы, вступавший при любой возможности в перепалку с преподавателями, не тот ушастый парень, что оплевал в замочную скважину платье Клары Степановны, по ошибке приняв его за школьную форму; словно это и не он подкладывал кнопки на стулья своим однокашникам, не он стрелял по окнам из рогатки... Перед Авророй был симпатичный, хотя нет – не просто симпатичный, а интересный юноша; высокий (намного выше Костика), с каштановой шевелюрой, голубоглазый, с прямым, чуть великоватым носом, но это его совсем не портило, напротив, лишь придавало его лицу неповторимости и мужественности, с губами – небольшими, но красивой формы. Так много было в нём неизведанного, загадочного, столько противоречий таил в себе его характер... И вся эта многогранность и многоплановость его нрава, несомненно, отражались на лице, в его движениях, жестах, словах. В Юрии сочеталось, пожалуй, всё самое не сочетаемое в мире: нежность и грубость, доброта и глупая какая-то жадность, невероятная тяга к свободе и желание непременно связать свою жизнь с чьей-то, холодность и, казалось бы, равнодушие с неистовой горячностью и азартом. Конечно, наша героиня не могла с ходу определить, что за человек этот Метёлкин – она лишь почувствовала в нём всё вышеперечисленное, почувствовала бессознательно, скорее интуитивно. И сердце её забилось часто-часто, будто заторопилось куда-то, совсем не по-детски, по-новому – волнующе, в предчувствии чего-то огромного, неизведанного и, несомненно, прекрасного. Испугавшись своего странного чувства, она хотела было сказать, что ей пора идти – мол, некогда мне с тобой стоять, не слишком-то много у меня времени, и тут неожиданно для неё Юра весело воскликнул:

– Каренина! Пошли в кино? А?

– Прямо сейчас? – Аврора растерялась и обрадовалась одновременно – она так давно не была в кино! – в последнее время она в основном проводила свой досуг в обгаженной голубятне.

– Ну, да. А что тут такого?

– Пошли, – согласилась она.

В тот вечер Юрик Метёлкин сделал для себя очень важный вывод и принял решение – одно из самых главных в своей жизни.

– Я влюбился в Аврорку! И я на ней женюсь! – сказал он сам себе и вплотную приступил к намеченному плану.

Он целыми днями, под предлогом Костиной просьбы, ходил кругами у гавриловского подъезда. Стоило девушке выйти на улицу, он хватал её за руку, радостно крича:

– Куда сегодня двинем, а Каренина? В кино, в парк? А может, ты в кафе хочешь? Так ты не стесняйся, скажи! Я ведь друг Костика!

– Пойдём в парк.

– На каруселях будем кататься? – с жаром спрашивал он.

– Ой! Юрка! И откуда ты только деньги берёшь?

– А без денег лучше дома сидеть! Без денег лучше с девушками вовсе не связываться! – уверенно говорил он и по-дружески обнимал её за плечи.

– Юр! Ну, что ты делаешь-то?! – краснела Аврора, пытаясь убрать его руку со своего плеча, несмотря на то, что в этот момент она словно воспаряла к белым, сугробистым, кучевым облакам.

– А что такое? – Метёлкин смотрел на неё невинными глазами.

– Руку-то убери! – Больше, конечно, наша героиня боялась не за свою репутацию в глазах Жаклинского, а того, что мать или брат могут увидеть, как её обнимает здоровый детина.

– Каренина! До тебя прям не дотронешься! Растаешь, что ль?

– Пошли, – и она, вырвавшись вперёд, бежала к автобусной остановке.

Именно тогда, в парке, в то звонкое, дрожащее утро, когда жара ещё не успела вступить в свои права, а в воздухе витали запахи дождя и непонятно откуда принесённой ветром ванили, Юрик признался Авроре в своих чувствах.

Он купил билеты на «чёртово колесо», выждал, пока они не окажутся висящими между небом и землёй, и сказал, смущаясь:

– Аврор! Я ведь люблю тебя, – и куда только девались в этот момент его наглость, хамство и лукавство?

– Да что ты?! – искренне испугалась Гаврилова. Она сначала ничего не могла понять – лишь страх осторожно, словно вор, не зная наверняка, есть ли кто в чужом доме, на цыпочках, пробрался в её душу. Голова кружилась то ли от высоты, то ли от Юркиного признания.

– Не-ет, я, конечно, всё понимаю. Это, может быть, нечестно по отношению к Жакле, но что я могу с собой поделать-то?! – спросил он так, будто во всём была виновата Аврора. – Ты мне ещё тогда, помнишь, на литературе, когда мы вместе с вашим классом сидели – ещё тогда понравилась. А теперь, теперь-то я и вовсе влюбился. Может, о таком стыдно говорить, а я говорю! Я так считаю, – рассуждал Метёлкин, – чо молчать-то, когда сердце прям так и щемит, так и щемит от чувств?!

Героиня наша совершенно растерялась перед простоватой откровенностью Юрика.

– Почему ты молчишь? – спросил он уже совсем другим тоном – серьёзно, по-взрослому.

– Я не знаю, что сказать.

– А что тут говорить? Любишь ты меня или нет? Вот и всё.

– Нет, ну это как-то... – замялась она. – Я так не могу.

– Как так? – Юрка клещами вытягивал из неё признание.

– А если я скажу – «нет»?

– Зачем так говорить? – растерялся он. – Ты правду скажи! Правду!

– А если это и есть правда?

– Врёшь, Каренина! По глазам вижу, что врёшь! – Метёлкин не желал соглашаться с тем, что никак не могла принять его душа.

– Не вру! – Авроре стало интересно, что будет дальше, и теперь глаза её горели огнём – она играла. – Сердцу не прикажешь!

– А ему и приказывать не надо! – усмехнулся он.

– Н-да?

– Да. Потому что оно уже любит. Так-то! – уверенно воскликнул Юрка и забормотал с жаром: – Ну, Басенка, скажи правду-то!

– Кто? Басенка? – удивилась Гаврилова. – Что это значит?

– Басенка? А ты что, не знаешь?

– Нет.

– Это значит самая красивая! Самая любимая! Вот что! Признайся, Басенка! – поторапливал её Метёлкин, так как с ужасом обнаружил, что их «корзина» медленно, но верно приближается к земле.

Внутри Авроры происходило что-то совершенно непостижимое – с одной стороны, она поняла, что действительно влюбилась в Юрку, но никак не могла переступить барьер и признаться ему в ответном чувстве. Она вдруг вспомнила Костика, как тот ворковал с голубями, как учил её поить птиц изо рта. Потом из памяти её вынырнул тот неприятный эпизод на поле, и снова, как тогда, она почувствовала горькое, отвратительное послевкусие.

Аврора взглянула на Метёлкина – тот пытливо смотрел на неё.

– Ну влюбилась! Ну что в этом такого-то?! – раскололась она и посмотрела вниз. Юрик её обнял – так обнял, что Аврора в тот момент поняла – ей никуда уже не деться от него, и поцеловал. Нет, это было не невинное детское чмоканье Лопатина и не неумелый поцелуй Костика с леденцом во рту. Это было что-то потрясающее – родное, головокружительное, выбивающее почву из-под ног (если б, конечно, она не висела в воздухе, а стояла на земле).

С того знаменательного утра у нашей героини начался совершенно сумасшедший, нежный, страстный и настоящий взрослый роман с хулиганом и драчуном Юриком Метёлкиным, в то время как у Гени с Леной вся любовь развалилась, как прогнившая стена старого дома.

Это случилось одним совсем не прекрасным для Леночки Коваленко утром начала июня. Ничто не предвещало беды – Кошелев понравился её родителям, она сама его просто обожала, более того, через две недели у них должна была состояться свадьба. И все были вроде бы счастливы – и она, и Геня, и Зинаида Матвеевна от души радовалась за сына, а Аврорка – та вообще визжала от восторга.

Лена собиралась на работу. Она скинула с себя ночную сорочку и хотела было надеть платье, как вдруг стоявший у окна Геня с удивлением и разочарованием воскликнул:

– Коваленко! Да у тебя ноги кривые! А я-то, дурак, не замечал!

– Да ладно тебе, Гень, я опаздываю! – смеясь, отмахнулась Леночка – она не сомневалась, что жених шутит.

– Да что ладно?! Что ладно-то?! – взревел он. – Не стану я на кривоногой жениться! Нужно больно!

– Гень, ты что это, серьёзно?

– Серьёзнее некуда! Ты сама-то посмотри! Ты как будто всю жизнь на бочке просидела! Словно только что с неё спрыгнула! – Кошелев разошёлся не на шутку.

– Генечка, так ты не любишь, что ли, меня? – со слезами спросила Леночка.

– А я что, когда-нибудь говорил, что я тебя люблю?! Вот хоть раз? Я, по-твоему, тебя когда-нибудь обманывал?

И тут Лена поняла, что действительно ни разу за полтора года жених не признался ей в любви. Он никогда не говорил ей: «Лена, я тебя люблю». Мало того, он даже не говорил, что она ему нравится. Только изредка из его уст вырывалось: «Хорошая ты баба, Ленок!» И эту фразу она всегда принимала за признание в любви.

– Но зачем же ты заявку-то согласился подать? Зачем в загс со мной ходил? Почему ты раньше не сказал, что не хочешь со мной жить?! – заливалась Леночка.

– Чудная ты, Ленк! Ну откуда ж я знал, что у тебя ноги-то кривые?! Я только сегодня увидел!

– А если б после свадьбы уви-идел? – рыдала Коваленко уже в полный голос.

– Пошёл бы да развёлся, – спокойно ответил он.

– Нет, Кошелев! Ты шутишь! Я тебе не верю!

– Да какие тут шутки! Ты посмотри на свои ноги! Это ж натуральное колесо! Ты специально носила длинные юбки! Ты меня обманывала! Вот что, Ленка! Баба ты хорошая, но мне не подходишь, так что собирай свои манатки и чтоб, когда я вечером приду, тебя тут не было! Поняла?

– Гень! Ну как же? Как же это? И что ты Зинаиде Матвеевне скажешь?

– А почему это я должен перед ней отчитываться? Она-то никого не спросила! Привела «Мефистофеля» в девятиметровку, где мы вшестером жили, и ничего! Ей на всех тогда наплевать было! Вот и мне на всех наплевать! В общем, ты меня поняла. Давай собирайся и поезжай к тётке. Ключ под ковриком оставь, – отрезал Геня и со спокойной совестью отправился на работу в метро.

Конечно же, кривизна Леночкиных ног была лишь поводом для расставания, как убийство в 1914 году наследника австро-венгерского престола эрцгерцога Франца Фердинанда сербскими террористами для начала Первой мировой войны. Геня не любил Лену – ему нравилась её наивность и чистота, нравилось, как она поёт. Но Леночка же не всегда пела! А сильного, всепоглощающего чувства к ней, которое было у него к вероломной изменщице Свете, Кошелев не испытывал. Более того, вполне возможно, что он мстил всем подряд женщинам, которые были без ума от него, видя в каждой из них Елизарову. Вся та злоба, ненависть, а подчас раздражение и отвращение, которые Геня выплёскивал на своих воздыхательниц, предназначались не кому-нибудь, а Светлане. До сих пор он не мог забыть ей предательства. Он многое держал в себе – например, обиду на мать, которая, не считаясь ни с кем, привела Владимира Ивановича в клетушку, переполненную родственниками.

Что касается Гениного отношения к Авроре, то оно менялось по мере её превращения из гадкой и омерзительной гусеницы в прелестную бабочку. Сложное, многогранное чувство питал Кошелев к сестре. В нём, в этом чувстве, столько всего было намешано! И неприязнь, вызванная, несомненно, тем, что второй материн ребёнок был рождён от самого отвратительного для Гени человека в мире. И двенадцатилетняя разница в возрасте тут давала о себе знать – Кошелев испытывал иногда к ней отеческие чувства, которые выражались в грубоватом воспитании и чтении нотаций, а порой попросту желанием накормить Аврору блюдом, приготовленным собственными руками. И гордость – после разрыва с Леночкой Геня частенько приглашал сестру пойти с ним куда-нибудь – в кино или в гости к друзьям, предвкушая, какой фурор он произведёт, появившись с такой красавицей. Единственное, что полностью отсутствовало у Гени по отношению к сестре, – так это нормальное, здоровое братское чувство.

– Мамань! А ты не боишься Арку одну на море-то отпускать? – подначивал он Зинаиду Матвеевну накануне Аврориного отъезда в Крым, в начале июля, уже после того, как Юрка Метёлкин признался ей в любви.

– Гень! Ну, а чего бояться? – спрашивала маманя миролюбиво, словно оправдываясь. Она понимала, что после разрыва сына с приличной девушкой Леной с ним нужно вести себя как можно мягче – её любимое чадо снова не пристроено – ну что ты будешь делать! Не везёт ему в сердечных делах. – Она ж не одна едет, а с Ваней, Галиной Тимофеевной, Любашкой! Уж думаю, присмотрят они за ней, не оставят!

– Если с Галиной Тимофеевной, то ладно, – смилостивился Геня – по какой-то совершенно непонятной причине он не просто любил дядькину жену-химичку, но и преклонялся перед ней, впрочем, как и все её ученики. – Только предупреди, чтоб глаз с неё не спускали! А то смотри, мамань, принесёт тебе Аврорка в подоле, вздохнуть не успеешь!

– Гень! Ну что ты такое говоришь-то! Ну вот зачем мать-то расстраиваешь? Какой-то ты бываешь!.. Прямо не знаю! И Леночку выгнал! Вот зачем Леночку выгнал? Такая хорошая девочка! Так тебя любила! Останешься бобылём! – пугала Зинаида Матвеевна сына.

– Не останусь. Зачем мне жена кривоногая?

– Зачем ему кривоногая! – Зинаида Матвеевна, когда речь заходила непосредственно о Леночке, не в силах была вести себя с сыном «помягче» – она считала своим долгом высказать всё, что думала по этому поводу. – Ты с ней полтора года жил! Не видел, что ли, что у неё ноги неровные? Девочка тоскует, плачет, приходила вон вчера! Привыкла она у нас! Да и я к ней тожа... – и она начинала безутешно плакать. – Леночка мне как дочь! А ты?.. Что ты наделал?

– Не боись, маманя! Я тебе другую приведу, лучше Ленки!

– Приведёт он! Посмотрите на него! Одна, вторая, третья!.. Наша квартира не дом свиданий, Геня!

– Наша комната в коммуналке тоже публичным домом не являлась, однако... – и Геня многозначительно выдержал паузу, пытаясь уколоть мать. – Ладно, ты скажи Галине, чтоб за нашей козявкой присматривала. Пошла я! – Геня в последнее время, отправляясь куда-то, примеривал на себя женский род и почему-то не «уходил», а «уходила».

– Ой! Проказник! – кричала ему вслед Зинаида Матвеевна и с гордостью констатировала: – А красивый какой! Ну, весь в отца!


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю