Текст книги "Поезд пишет пароходу"

Автор книги: Анна Лихтикман

сообщить о нарушении

Текущая страница: 5 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]

В перерыв мы спускались вниз, развеяться. Узкая улочка, на которой всего год назад вырос наш небоскреб, казалось, до сих пор не замечала этого громадного здания. Так аборигены поначалу не видели кораблей Колумба, потому что их сознание просто не было к этому готово. Здесь стояли двухэтажные развалюхи, а в полутемных лавчонках сухощавые дедки чинили велосипеды. Как-то раз, выйдя на улицу, мы увидели, как на другой стороне два эритрейца пытаются втащить в подъезд старый диван. Еще несколько таких же черных парней ободряли их с балкона, заваленного хламом. Ури некоторое время разглядывал их, задрав вверх свою большую голову, а потом поежился:

– Господи, как они так живут? По восемь человек в маленькой квартире, йоу… Не понимаю, как они не свихнутся.

– А в армии как живут, в казарме?

– Армия – другое дело. Я помню, как это выдержал. Я тогда просто сказал себе: «Приготовься, это будут хреновые три года».

– А эти просто сказали себе: «Приготовься, это будет хреновая инкарнация».

Я не приглашал никого в свою новую квартиру, чтобы у гостей не возник подобный вопрос: «Господи, как ты так живешь?» Я до сих пор не разобрал вещи, и у стены громоздились ящики. Я уходил из дома утром, а возвращаясь, сразу валился в постель. Брал работу на выходные. Вне агентства я просто не существовал, и если «Красная корова» была космическим кораблем, везущим солдат на новую планету, то я был из них самым преданным и бескорыстным.

…

Бывали дни, когда Ури почти заболевал от напряжения из-за своей ипотеки: мог целый день зависать на телефоне, уточняя условия соглашений с банком, а потом, словно спохватившись, всматривался в лица наших двух секретарш, то и дело бегающих туда-сюда с бумагами. Одна из них – кургузая тетка – всегда выходила из кабинета Амоса, согнувшись и растирая себе плечи, как бывает выбегают из холодной воды.

– Что там? Что-то происходит? – обеспокоенно спрашивал Ури.

– Происходит! Брррррр! Там у него Северный полюс, я замерзла.

Холод, по ее словам, струился из-под двери Амоса, и, стелясь над полом, как туман из знаменитого фильма ужасов, проникал в приемную, медленно окутывая ее ноги. Как-то раз я заметил, что она сидит за столом в толстых шерстяных носках.

…

На второй месяц полета к пустой планете «Красная корова» совершила успешную стыковку с продюсерским центром «Маджента». Теперь наши совещания выглядели немного по-другому.

К нам зачастили двое: веселый дядька, всегда одетый в детскую футболку с картинкой на круглом животике (он был декоратором), и высокая девица в черных, низко сидящих брючках, из которых неизменно торчали полоски стрингов. Мы с Ури между собой называли ее Пупок.

– Давайте развесим везде канаты и веревочные лестницы, – говорила Ирис.

– О-БАЛ-ДЕН-НО! – произносила Пупок с очень серьезным и потрясенным видом.

– Только вот боюсь, не будет ли это смотреться дешево, как в детской передаче на первом канале, – рассуждала Ирис.

– Думаю, они будут выглядеть красиво, если сделаем их, скажем… ярко-синими! – говорил коренастый.

– А-ФИ-ГЕН-НО! – произносила Пупок.

– Может, запустим туда попугая, кричащего «Пиастры»?

– Нет, он будет гадить.

– Тогда давайте сделаем так: гимнастка в птичьих перьях будет работать на канатах, она как бы будет попугай.

– О-БАЛ-ДЕН-НО!

Несколько дней мы всерьез рассматривали идею огромного аквариума, где будут плавать рыбы и гигантские черепахи. Но Амос в конце концов от нее отказался. Рассказал нам, как на биеннале в Венеции один художник задумал выставить плывущего слона. Сделали гигантский аквариум, но слон не хотел плавать. Его пытались мотивировать, кидая в воду половинки арбузов, но все бесполезно.

– А жаль, хорошая была идея, – мечтательно добавил он. – Вы видели плавающего слона? Словно медленно идет в воде – потрясающее зрелище. – Амос с улыбкой уставился куда-то вдаль, словно там сейчас проплывал слон. В этот момент я случайно заметил взгляд Ирис, направленный на него, и все понял. Она, видимо, давно уже любила Амоса.

Теперь я по-новому все увидел. Когда мы неопасно шутили на кухне над директорскими причудами, по ней ничего не было заметно: и голос ее не менялся, и шутила она не меньше нашего, но изменялось лишь одно: дыхание. В нем появлялся едва заметный сбой. «Неровно дышит» – удивительно точное выражение.

…

Амос вернулся из заграничной поездки, и теперь мы сползались на кухню, на традиционную дегустацию бельгийского шоколада из дьюти-фри. Когда я зашел, он показывал всем небольшую яркую коробку. Директор часто привозил разные дизайнерские штуки для офиса и демонстрировал нам Суперточилку для карандашей или Суперкастрюльку для варки спаржи, которую, впрочем, никто никогда не собирался варить.

– Открой! – Амос протянул коробку Ирис. Она открыла, достала оттуда что-то завернутое в бумагу и развернула. Показался странный предмет, сделанный, кажется, из полупрозрачного мягкого силикона ярко-зеленого цвета и напоминающий по форме обкатанный морем несимметричный камень.

– Ой… Это что?

– Потрогай!

Ирис стала было вынимать странный предмет из упаковки, но он вдруг выскользнул у нее из рук и, подпрыгнув, упал на стол. Она попыталась взять его снова, но зеленая штучка выскользнула опять.

– Да что с тобой сегодня? – сказал Амос. – Просто возьми его. Ну!

Я протянул руку, чтобы подать ей странный предмет, но у меня тоже ничего не вышло.

– Ладно уж, открою вам секрет, – сказал Амос. – Это Бесполезная Неуловимая Фигня. Ее невозможно взять в руки, если не захватишь с нужной стороны. Она из особого пластика; там они как-то рассчитали упругость и фактуру, чтобы выскальзывало. Дизайнерская шутка.

Потом Амосу позвонили, и он ушел, а мы втроем все еще пытались ухватить тот кусочек. Ури поддел его картонкой и бросил мне, я поймал в подставленную горсть. Мы перебрасывали эту штуку один другому, словно горячую картофелину. «Лови!» – я, словно бывалый теннисист, сделал плоскую подачу в сторону Ирис. Предмет отскочил в угол, куда-то между столом и холодильником. Мы полезли под стол, стали его искать, шаря руками по полу. И тут я увидел, что Ирис плачет.

…

– О-БАЛ-ДЕН-НО!

Я вздрогнул и обернулся. Я даже не заметил, как сзади подошли Амос и Пупок (лиловые стринги, сиреневые брючки). С утра, по просьбе Ирис, я искал в сети подборки старинных гравюр с кораблями. Планировалось увеличить их и напечатать на огромных полотнищах-парусах, которые решено было развесить в холле. Пупок поощрительно улыбалась осьминогу на моем экране, он обхватил своими щупальцами нежный и хрупкий парусник.

– У Даниэля множество прекрасных идей, – сказал Амос. – Одна из наших площадок будет на пляже. Представляешь, он придумал устроить там альтернативную красную дорожку. Постелим ковер прямо на молу; можно будет пройти до конца и прыгнуть в воду. Народ, надеюсь, будет фотографироваться. Вот это, я понимаю, – праздник!

– А-ФИ-ГЕН-НО!

Я ни разу не видел, чтобы Амос водил кого-то по агентству, показывая все наши чудеса.

– Почему он показывает ей все, словно она какой-нибудь деловой партнер? – спросил я Ури, когда мы, как всегда, вышли на перерыв.

– Потому что она уже-таки партнер, хоть и не совсем деловой, – заржал он.

– Бедняга Ирис, – сказал я, но вдруг спохватился, что обсуждаю с Ури то, что случайно подсмотрел. Ури откинулся на спинку скамейки и потянулся – он, кажется, и сам все замечал.

– Бедняга Ирис, – повторил он. – Впрочем, она будет не первой, кого прожевала Корова.

– А тебя корова уже прожевала?

– Смеешься? Уже давно. Мы сейчас конференцию организовываем для специалистов по идиш. Я представил себе, что это будут такие старички-боровички из университетов. Наконец-то милые спокойные заказчики. Уговорил только Амоса нанять человека, чтобы проверял нам весь контент, чтобы ни одной ошибки, чтобы наши девки не напортачили с текстами. Мне уже этот идиш снился, а накатило-то совсем с другой стороны.

– А что случилось?

– Они просили задник, на котором будет карта Израиля. Вот поверь моему опыту: попросят тебя делать что-то с картой, отбивайся до последнего. Идишисты-то оказались со взглядами. Наши все больше правые, а импортные, из разных американских университетов, – левые. Мы сделали официальную карту, ну такую, ты знаешь, – где территории выкушены. Показываем макет одному старичку – он за сердце хватается, будто мы не Западный Берег отрезали, а сердце ему вырвали. Ладно, ладно, жалко, что ли, – сделали сильный неделимый Израиль нежно-голубого цвета – и получили письмо протеста из Колумбийского Университета.

– А карту нельзя не рисовать?

– Карту они все хотят, и правые и левые, – очень любят нашу страну.

– Что же будешь делать?

– Уже сделали. Приклеили туда девушку. Заслоняет грудью Западный Берег. Карта как бы за ней. Ни у кого никаких вопросов – все довольны. Блондинка.

Ури замолчал, а спустя некоторое время добавил:

– Пеплом красной коровы будут очищаться, когда придет Машиах, слышал, наверное? Там, в святых книгах, есть куча признаков, по которым отличают истинного мессию от ложного. Так вот, знаешь, как мы поймем, что этот чувак – настоящий? Он не наймет нас с тобой организовывать ему пресс-конференцию.

– Интересно, а на свадьбе она тоже будет в этих… подтяжках? Урн изобразил, как натягивает невидимые стринги до самых плеч. Мы с Офиром, графиком из производственного отдела, захохотали, но вдруг увидели Ирис, стоявшую в дверях кухни. Она прошла мимо нас к столу, поставила на него коробку со свежими кексами, бутылку колы, и лишь после этого подняла голову.

– Вот, угощайтесь, народ. Это вроде как отходная. Я ухожу.

– Совсем обалдела? – Ури уставился на нее, все еще придерживая воображаемые подтяжки у подбородка. Потом стал доставать сигарету из пачки. – Ты не можешь сейчас уйти. Амос тебя не отпустит.

– Уже отпустил.

– Он будет тебе мстить. Ты не найдешь работу.

– Уже написал рекомендательные письма. Счастливые люди – великодушны, разве не знал?

На следующий день утром Амос вызвал нас с Ури в свой кабинет. Он и в самом деле выглядел счастливым.

– Итак, Ирис от нас уходит, к сожалению, – сказал он, когда мы с Ури пришли в его кабинет. – Хорошая новость в том, что она бросает нас не в середине, а почти в начале. Вы можете начать все с чистого листа – время еще есть. Она лишь набросала очертания города, а теперь я хочу увидеть каждый дом. К следующей встрече я жду от вас двоих не просто картинок. Расскажете мне, что, как и из чего вы будете строить. Поехали.

Амос снова уехал за границу, но на следующей неделе планировал вернуться. Во вторник мы с Ури должны были представить ему свою концепцию фестиваля. Я сидел у компьютера, забивая в поиск все, что в голову придет.

На море-океане, на острове Буяне… Острова? – Нет, идем дальше. Огни Эльма – (белые как бельма) – нет. Пираты, ну да, пираты, ну и что? Русалки? – Нет, это совсем банально. Ничего нового мне в голову не приходило. Все уже наши находки были неплохими, но не соединялись во что-то цельное, а это значило, что главной концепции у нас нет.

Каждый день я вновь и вновь пересматривал все презентации Ирис. Не хотелось, чтобы ее сны пропали без следа. Из всех найденных ею образов меня больше всего волновали старинные гравюры. Наверное, потому, что я помогал ей находить их в сети. Мне нравились испанские каравеллы и ветра, изображенные в виде одутловатых младенцев, прилежно дующих в паруса, и длинные лодки, в которых тесно, как семена в стручке, сидят туземцы. А с какой неумелой честностью, с каким удивлением люди средневековья рисовали пальму и ананас – «тысячеглазый плод», который, казалось, отвечал художнику таким же удивленным взглядом. Эти картинки странно на меня действовали. Все, что со мной приключилось, и особенно пережитая недавно смерть, представлялось мне словно нарисованным этой же рукой. Таковы были и все происходящие вокруг истории: любовь Амоса к Пупку, любовь Ирис к Амосу – разве они не были по-детски просты? Не случайно все наши сценарии давно уже написаны. Это не мы проживаем истории – это гигантская карусель человеческих мифов поворачивается, скрипя, на ярмарочной площади, а мы лишь выбираем, на какую из раскрашенных лошадок садиться.

В один из дней, устав от беспрерывных поисков идеи, я пошел в отсек, где сидел Ури, чтобы раньше обычного позвать его обедать. Неожиданно я столкнулся с ним у самого входа. Я решил было, что он как раз собирался идти за мной, но он вдруг смутился:

– Прости, брат. Сегодня у меня дела. Обедай уж без меня.

Я пошел в ближайшую забегаловку и, пока ждал своей очереди, глядел в окно, где знакомые уже гастарбайтеры волокли к своему подъезду матрац. Он был обит тканью старомодной расцветки, изображающей голубые волны. Глазам непривычно было видеть, как квадратный кусок моря передвигался по улице на человеческих ногах.

– Куда ты? Дешевле не найдешь! – кричал мне возмущенный фалафельщик, но я уже выбегал из его ларька. Главная Концепция сложилась в моей голове.

Наше море из крашеной фанеры будут приводить в движение допотопные механизмы. Картонные Солнце и Луна будут подниматься и опускаться на старинных лебедках. Амос в любом случае собирался использовать балет и театр пантомимы на наружных площадках. Но ведь и церемония награждения может сопровождаться короткими сценками. Знаменитый блокбастер про Летучего Голландца уже задрал всех эффектными морскими панорамами, сделанными по последнему слову техники в трехмерке. И вот, вместо той компьютерной воды, пусть посмотрят на румяное шекспировское море с механической изнанкой, которое не хуже настоящего перемелет в крошку торговые корабли, а заодно и зазевавшегося рабочего сцены.

Я выбрал самый короткий путь, ведущий обратно в агентство, и когда проходил мимо невзрачного старого дома, вдруг увидел Ури, выходящего из подъезда. Я хотел было окликнуть его, но тут вспомнил, как мне рассказывали, что где-то здесь находится бордель. Я сделал вид, что не заметил его, и пошел дальше, но он догнал меня, заглянул в лицо.

– Эй, ты что подумал, чувак? – Я молчал, не зная, что сказать.

– Я тебе скажу, что я там делал. Это не то чтобы секрет… Вот, – он показал пакет, в котором было что-то прямоугольное.

– Клавиатура?

– Ага. Я свою залил кофе, но никто не заметил. Ну и цены у Apple, сдохнуть можно. Чертовы снобы!

Я вспомнил, что и в самом деле видел на доме небольшую вывеску эппловского магазина.

– Ты купил клаву в агентство за свои деньги? Но почему?

– Я второй раз за год заливаю. Стаканчик, сука, бракованный: прямо сложился в руках.

– Господи, да заведи уже себе нормальную чашку!

Он посмотрел на меня, как смотрят, когда твердо решают пропустить свою реплику, но потом все-таки заговорил:

– Меня в агентство два года назад взяли на испытательный срок, так я и пил из этих стаканчиков. А теперь вроде укрепился, но чашку никак не могу принести. Все мне кажется, что как только принесу ее из дому, так меня и уволят. Прямо какая-то идея фикс – самому стыдно. Вот это уже секрет. Никому не рассказывай.

…

В тот день я так и не поделился с Ури своей идеей. Он был совсем убитым, да и мне хотелось собрать вначале побольше материала. Но на следующее утро я показал ему все, что нашел: и гравюры, и старинные декорации, и неуклюжие механизмы, приводящие их в движение.

– Театральность? Ну ничего. Неплохо.

– Ты уверен?

– Вполне. Если только балет и пантомима не заломят цену.

Что-то в его тоне мне не понравилось.

– Постой, я дурак. Даже не спросил, какие идеи появились у тебя. Мы же работаем вместе.

– А, ну да. Это в общем-то я и собирался тебе сказать. Дело в том, что у меня нет идей. Я уже третью ночь не могу уснуть без снотворного. Просыпаюсь в четыре и считаю, сколько дней осталось до встречи с Амосом. Сказать тебе правду? Мне осточертело придумывать. Вчера я увидел, как Адель заклеивает конверты с пригласительными. Там была сотня конвертов – она чертыхалась, что ей скучно, – а я ей завидовал. Я хочу покоя. Хочу сам покрасить коттедж. И забор. Хочу красить его долго-долго. Хочу полностью забывать об агентстве, только лишь завожу машину, чтобы ехать домой. Максимум – изредка придумывать, что нарисовать на лого для чокнутых идишистов, или слоган для клуба вязальщиц, и если можно, то в нормальные сроки. Я понял это только сейчас, фестиваль не для меня.

…

Мою концепцию фестиваля утвердил Союз Кинематографистов, и теперь оставалось лишь ее воплотить. Мы составили список танцевальных коллективов. Увы, он был очень коротким. Хороших балетных ансамблей было лишь два: группа Абулафии и балет Штерна. Потом оказалось, что Штерн уезжает на гастроли.

– Только бы Абулафия не оборзел и не запросил слишком много, – говорил Амос, назначая с ним встречу.

Я просмотрел в Интернете фрагменты их спектаклей – это было великолепно. Если только Абулафия пройдет в наш бюджет, то у нас будет балет! Двадцать идеальных тел, которые понесут море на себе. Понесут в буквальном смысле. Накануне мне пришло в голову, что старинные механизмы – валики и шестеренки, создающие ощущение средневекового театра, – могут появляться на сцене лишь изредка, а море мы создадим из танцовщиков. Они будут нести в руках картонные волны, поднимая их и опуская, или колыхать длинные полоски ткани. Абулафия – отличный балетмейстер, он придумает тысячу разных морей.

В день, когда он пришел на встречу с Амосом, я пару раз выдумывал предлоги, чтобы пройти мимо директорского кабинета и заглянуть в огромное окно, выходящее в коридор. Амос что-то говорил, а Абулафия, похожий на изящный черный иероглиф, сидел в кресле и спокойно слушал, склонив голову, которая выглядела огромной, – из-за дредов.

– Уперся рогом, – объявил Амос, когда тот ушел. – Говорит, что они там ставят большой спектакль, и если уж отвлекаться, то за деньги. Как будто я ему опилки предлагаю. Я просил его подумать, но чувствую – откажет. Ищем альтернативу.

Альтернативой были несколько любительских танцевальных групп, состоящих из акселераток допризывного возраста, неуклюжих и старательных. У меня сердце сжималось при мысли о том, как они будут выглядеть на сцене. Похоже, все мои идеи теперь пропадут из-за того, что с балетом не складывается.

– А ты позови ваших, – сказал мне вдруг Ури.

– Каких это «наших»?

– Ну ваших, русских.

Слова Ури решили все. Я вдруг вспомнил, что видел где-то в газетах рекламу русского балета, который как раз сейчас должен быть в Израиле на гастролях. Зачем искать среди любителей, если можно еще попытаться найти профессионалов? Я побежал к Амосу.

– Русские? Это идея. Уболтай их, и все получится.

– Я? Я должен их уболтать?

– Ну да. Вы же все – одна мафия.

…

Гастроли студии Полины Малевич начались два дня назад. На афише возле театра я еще раз увидел ее лицо, знакомое по газетной рекламе. На вид ей было лет сорок, а может, и все пятьдесят. Полина была похожа на в меру воинственного грифа. Накануне я посмотрел всю «Тщетную предосторожность», где она танцевала Лизу. С моей стороны это было скорее религиозное действие, чем подготовка к беседе. Я не представлял, чем этот старый балет мог мне сейчас помочь. Амос советовал использовать самую примитивную лесть, но я никогда так не умел. Если начну с комплиментов, то запутаюсь в собственных ногах, как тот деревенский парень в балете, в сцене свадьбы.

Я поднимался по широкой лестнице, ведущей в репетиционные залы театра. Откуда-то сверху доносились голоса; навстречу мне плыли волокна сигаретного дыма.

Всю лестничную площадку занимал огромный розовый скорпион с задранным вверх острым хвостом. Он был живым! Хвост был направлен в потолок, но медленно разгибался и одновременно поднимался все выше. Я замер. Скорпион вдруг повернул ко мне сразу два человеческих лица, и тут же стал двоими: парнем и девушкой в розовых трико. Теперь я понял, что парень сидел на табурете, положив мускулистые ноги на подоконник. Он курил и читал журнал, а девушка опиралась руками о его плечи, как о балетный станок, и делала балетную растяжку: нога поднята вверх, носок розовой пуанты торчит, словно острое жало.

– Простите, – я сам не знал толком, за что извиняюсь. Наверное, за ужас, написанный у меня на лице.

– О! Он по-русски говорит? – обрадовался парень. – Вот у него и спроси.

– А вы же местный, да? – обратилась ко мне девушка. – Не подскажете, где здесь у вас можно крестик освятить?

Я ходил по коридорам, но никак не мог отыскать Полину. Люди, которые мне теперь попадались, видимо, были не из балета, и никто из них не знал, где она сейчас. Наконец я нагнал в коридоре маленькую женщину в джинсовом жилете, но когда уже открыл было рот, чтобы к ней обратиться, она вдруг подошла к одной из дверей, за которой был слышен шум голосов, рванула дверь на себя и заглянула в комнату:

– Мальчишки, Кротов, Тищенко, вот только выйдите мне еще раз на сцену без грима. Ноги поотрываю!.. – Она закрыла дверь и вопросительно посмотрела на меня: – Что-то ищете?

Я открыл рот во второй раз, но тут из-за двери раздался взрыв хохота.

– Что и требовалось доказать! – сказала женщина со скорбным торжеством, прислушиваясь к смеху. – Так чем могу помочь? – Она наконец полностью повернулась ко мне.

– Я ищу Полину.

– Она на сцене.

– Выступает? Сейчас?

– Да нет, они там репетируют.

– А как туда пройти, за кулисы?

Она посмотрела на меня почти с нежностью. И тогда-то я и узнал, что нет никакого «за кулисами». Есть сцена, ее освещенная часть, открытая зрителю, и темная, где стены даже не оштукатурены, словно это пространство специально сделали таким неуютным и временным.

За всю свою жизнь я не узнал о театре так много, как в тот первый день. Полину Малевич я увидел сразу. Она молча наблюдала за тем, как худой длинноволосый парень проводил репетицию. Чтобы подойти к ней, мне пришлось пробираться сквозь лежбище танцоров, которые расположились тут же. Позже, раз за разом оказываясь в театре, я привык к этой манере балетных растягиваться на полу при первой же возможности. Но в тот день все для меня было внове. И то, как они лежали там вповалку, и то, как отдыхающие артисты смотрели на танцующих: они улыбались, словно видели репетицию впервые. Но больше всего меня удивил тогда балетный топот – страшный, татарский, – от которого пружинили доски сцены.

Я обходил чьи-то ноги и раскиданную одежду, словно шел по пляжу. Полина смотрела прямо на меня, дороги назад не было.

…

– Гляди-ка, Димочка, у них тоже денег нет. Ну что за напасть, а? – сказала Полина, когда мы уселись, наконец, в театральном кафетерии. Я только что изложил суть дела и пожаловался на бюджет.

– Мы подумаем, – сказал Дима, тот длинноволосый парень, который проводил репетицию. Вблизи он оказался пятидесятилетним. Я ликовал. Первую часть переговоров я явно не провалил, а дальше пусть их охмуряет Амос.

Все и в самом деле устроилось. Балет Полины Малевич вскоре подписал с нами контракт. Все те две недели, что длились их гастроли, мы встречались и разговаривали. Дима тут же принялся придумывать короткие сценки, которые должны будут предварять номинации на церемонии награждения. Он понимал меня с полуслова, и это меня радовало и немного задевало: все мои идеи были, несомненно, давно известны театру.

Потом балет Лизы Малевич уехал обратно в Москву. Было условлено, что они будут присылать нам видео с репетиций, а приедут уже перед началом фестиваля. Пока же мы занимались организацией фестивальных площадок.

Когда я учился на своем литературоведческом факультете, когда брал курс сценарного мастерства у Кита, то старался смотреть на вещи трезво. Самое большее, на что я мог надеяться, это что сниму когда-нибудь скромный, но умный документальный фильм простой видеокамерой. Разумеется, зарабатывать я намеревался переводами или редактурой. Мне даже в голову не приходило, что это компромисс. Такой уж мне представлялась взрослая жизнь. И вот оказалось, что кому-то нужна вся моя фантазия и все, даже немного детские, идеи. «Начнем с невозможного». Я не мог поверить, что все эти взрослые люди воспринимают меня всерьез. Все казалось, что вот-вот кто-нибудь рассмеется, как мама, когда изображала дракона, которого я, отважный рыцарь, пытался побороть. Рассмеется, откинет с головы капюшон старой зеленой кофты и скажет: «Ну все. Поиграли и хватит». Но никто не смеялся.

Я продолжал придумывать, и город на пустой планете – тот, о котором говорил мне когда-то Амос, – потихоньку строился. Я предлагал, чтобы на церемонии награждения имена призеров вынимались не из конвертов, а из бутылок, покрытых прилипшими ракушками, – и Амос делал знак секретарше это записать. На молу всерьез собирались устроить пародийную красную дорожку, об этом велись переговоры с мэрией. Гимнастка, которая по моей задумке должна была изображать пиратского попугая, кувыркающегося на трапециях в фойе, приходила подписать контракт, и в каком-то специальном ателье уже шился для нее костюм из лазоревых перьев.

Мага

«Вся эта электроника»

Ее удивило то, как чинно, как невозмутимо старики прохаживались среди корпусов, подошедших бы больше музею современного искусства, а не пансионату для пожилых. Мага пришла на целый час раньше назначенного времени. Она решила прогуляться и не заметила, как оказалась на задворках, где задние дворы переходили один в другой, подобно анфиладе комнат. В одном она увидела прислоненные к стене декорации, в другом – таком хитро выкроенном, словно это домашняя портниха разложила на столе клин пестрого ситца, – все было устлано упавшими листьями и расставлены кошачьи миски. Видимо, животные разгуливали здесь так же спокойно, как и люди. Когда она спустилась вниз, к свалке разбитых бетонных блоков, с торчащими пучками арматуры, то обнаружила там играющих даманов. На пологих стенах корпусов грелись на солнце ящерицы, а вдалеке две породистые собаки носились по газону, легкие, как клочья белого дыма.

…

Американка Дэби притащила на первый урок маленький кактус, чтобы поглощал радиацию, которую излучает «вся эта электроника». Ципора желала научиться отыскивать в «Ютьюбе» любимые песни. Стелла тоже хотела послушать клип и все прислоняла ухо к монитору, хотя Мага сто раз объясняла, что звук идет не оттуда, а из колонок.

Перед Магой была невозделанная целина. «Не требуйте от них многого, – посоветовала ей директриса перед уроком. – Это ведь не университет, а пансионат для пожилых, здесь все немного снижают планку». Но Мага не хотела начинать этот первый урок с азов: со скучных упражнений, развивающих умение двигать мышкой. Она решила показать старикам возможности компьютера. Мага предполагала, что им будет интересно составлять виртуальные коллажи из семейных фотографий. Но это позже, когда они немного освоятся. Пока же она будет сканировать их фотографии сама и распечатывать на принтере. Между делом, она все-таки решила рассказать им, как можно изменить фотографию при помощи фильтров.

– А там есть такой фильтр, который делает все объемным? – спросил ее высокий худой старик, на котором пиджак висел как на вешалке.

– Что вы имеете в виду?

– Ну, когда к тебе подсоединяют провода и ты входишь в воспоминания.

Старик, похоже, видел фильм про виртуальную реальность.

– Для этого нужен не фильтр, а целая программа, и одним нажатием кнопки тут не отделаешься, – объяснила Мага. – Нужны специалисты: программисты, аниматоры, видеомонтажеры. Очень дорогой процесс.

– Значит, сколько бы я ни учился у вас, я не смогу сделать ничего объемным?

– Нет, к сожалению, но зато…

Старик аккуратно собрал свои фотографии в папочку, и, стараясь ступать негромко, вышел из класса, осторожно прикрыв за собой дверь.

Когда урок закончился, она в бессилии опустилась на стул. Нужно было собрать обрезки бумаги и выключить компьютеры, но Мага так устала, что не могла двинуться. Но что ее так утомило, ведь урок прошёл неплохо? Видимо дело в том, что весь урок она ожидала, что дверь откроется и на пороге появится Кит. А почему бы и нет? Мага слышала от кого-то из общих знакомых, что он купил компьютер. Небось разбирается своими силами, тыкает одним пальцем в клавиатуру, зависает над каждым меню. Ну и пусть. Мага заставила себя собрать обрезки, вышла из класса и направилась к выходу. На одной из стен в вестибюле ей бросилась в глаза большая доска: «Распределение по кружкам». Интересно, отец удостоил своим вниманием хоть один из них? Она принялась читать списки: Кружок кулинарии, кружок керамики, хор – ну уж нет, петь в хоре отец не пойдет. Клуб книги. Вот это уже ближе. Мага прочла все фамилии в списке – отца там не было. Да нет, конечно же, не пойдет он ни в какой кружок. Он и без этого найдет, кому травить байки и строить глазки: официантке, кассирше в супере, медсестре, пока она делает ему укол. И все-таки она продолжала читать. Клуб любителей природы, клуб любителей бега… Что?! – Мага не верила своим глазам. Фамилия отца была там, среди бегунов. Кит всю жизнь ненавидел спорт, что же случилось? Неужели последний сердечный приступ так его напугал? Да нет, это вряд ли. У нее возникла одна догадка. Она нашла фамилию тренера бегунов: Данон, а потом прошла еще несколько шагов вдоль стены к стенду «Наши преподаватели». Так и есть: тренер Хагит Данон оказалась веселой бабенкой лет сорока. Всего тридцать лет разницы – старовата, пожалуй, для папы. Ну что ж, это пансионат для пожилых, как сказала директриса, – здесь все потихоньку снижают планку.

Даниэль

Черный обелиск

Пакеты я нащупал сразу же, как только снял решетку потолочного кондиционера.

– Может, вам фонарик принести? – спрашивала симпатичная девчонка, которую не уродовала даже фирменная кепка с логотипом «Ложе».

– Нет, принесите только тряпку и немного воды, я сейчас решетку прочищу, – сказал я, стараясь подражать манере рабочих-ремонтников. Я надеялся, что выгляжу убедительно. На мне был синий комбинезон, который я откопал в подсобке «Чемпиона» – ценнейшая вещь, когда надо куда-нибудь пройти. За последние дни я уже несколько раз видел эту новую продавщицу издали, сквозь витрину, когда, накинув капюшон, проходил мимо, словно случайный прохожий. Я не сомневался в том, что Пчелку уволят после того, что мы учинили здесь в ту ночь.

Я был так благодарен судьбе за то, что пакеты на месте, что решил и в самом деле прочистить ей кондиционер. Я помнил, как душно здесь в жару, и знал, что прижимистый хозяин никогда не позовет настоящего мастера. Пока продавщица ходила за тряпкой, пакеты скользнули мне за пазуху. Я стоял на лесенке посреди освещенного магазина в обнимку с тюком марихуаны и не боялся ничего. Удивительно, сколько уверенности дает человеку дом, пусть это и жалкая каморка, неучтенный пузырек воздуха, забытый в недрах старого здания. Но в любом случае мне не стоило здесь задерживаться. Хозяин мог появиться в любой момент. Я все-таки прочистил несколько секций кондиционера: те, что над прилавком, и в углу, где выставленные на продажу кровати образуют уютный закуток. Я знал то, чего новая продавщица не знала. Ей не повысят зарплату, как обещали, и скоро ей надоест стараться. Она переберется в тот угол и полюбит валяться там, на новых матрацах, не снимая обуви, в ожидании редких покупателей. Вот тогда-то и вспомнит с благодарностью странного мастера, прочистившего решетки. Я оглядел магазин. Что-то здесь сильно изменилось. И как я только сразу не заметил: исчез Черный Обелиск – так мы с Пчелкой называли огромный раскладной диван, похожий на катафалк арабской принцессы. Это было пухлое чудище весом с тонну, на гнутых позолоченных ножках, с черным, расшитым золотом покрывалом. Обелиск никогда не продавался.