Текст книги "Предпоследний герой"

Автор книги: Анна и Сергей Литвиновы

сообщить о нарушении

Текущая страница: 9 (всего у книги 20 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Лекарство действенное, я зуб даю.

Иван слушал серьезно, посматривая на Арсения поверх крошечных очков. Когда тот закончил свою вдохновенную речь, ничего не сказал.

Затем вдруг произнес не относящийся к делу витиеватый грузинский тост. Выпил водки, стал нажимать на салат. Но все это время, Арсений мог поклясться, в мозгу Ивана шла напряженная работа.

Наконец Тау произнес:

– Работает твое лекарство или нет – дело десятое. А нарубить на этом «капусты» можно.

Разлил из графинчика водку и добавил:

– Вот за это и выпьем.

Они чокнулись, и Арсений понял, что Тау уже согласился работать с ним, – и обрадовался. Иван был ему симпатичен.

А еще через минуту Иван четкими штрихами нарисовал перед Арсением механизм их будущего дела. Система выглядела простой и ясной. Тау, как понял Арсений, оказался парнем головастым.

– Будем лечить только амбулаторных больных, – сразу же постановил Иван. – Никаких стационаров. Слишком сложно и хлопотно. Больные будут получать стандартный курс лечения. А те, кто заплатит, вдобавок к нему получат твой препарат. Будем браться только за тех, у кого диагностирована первая или вторая стадия заболевания. Ну, в крайнем случае, максимум – третья. Чтобы – в любом случае, действует твоя микстура или нет, – у нас был шанс на то, что больной выздоровеет. Это для того, чтобы слава о нашем целительстве передавалась из уст в уста. Чтобы народ о нас заговорил. На этом, на молве народной, всякие Кашпировские, Джуны и Чумаки и держатся...

Тау тонко улыбнулся, блеснул очечками.

– Как мы будем организовывать работу? – Перекрикивая ансамбль, спросил Арсений. – Зарегистрируем кооператив?

Иван предложил:

– Проведем это дело как одно из направлений центра НТТМ. Есть у меня один такой на примете. Центр научно-технического творчества молодежи при Южном РК ВЛКСМ... Ты, я надеюсь, комсомолец?

– Нет.

– Нет?! Почему?

– Исключен. Восстанавливаться не стал.

– Ого! За что, если не секрет?

– Долго рассказывать.

– Ладно. Не рассказывай. Но ты хотя бы – молодежь?

– В каком смысле?

– Как «в каком»? – удивился Тау. – До тридцати пяти лет считается в Союзе – молодежь. Ты что, не знал?... Молодой специалист, молодой писатель, молодой ученый.

– Обижаешь, начальник, – криво усмехнулся Арсений. – Мне всего-то четвертной.

– Да?! – искренне удивился Тау. И добавил, усмехнувшись: – А выглядишь на все двадцать шесть.

– Жизнь была тяжелая.

– Ладно, теперь она у тебя будет хорошая. Не легкая, заметь, но – хорошая. Я чувствую в твоей идее б-а-альшущий потенциал...

– Я, честно говоря, – тоже... А чем твои центры НТТМ лучше кооперативов?

– О!... Это прекрасная кормушка для комсомольских пиздриков салонежных. Налогов – ноль. Если кто берется проверять, нас всегда первый секретарь прикроет – если не райкома партии, то райкома комсомола... Если секретаря подкармливать, конечно... У меня среди энтэтээмщиков полно знакомых... Ходорковский с его «Менатепом» тоже, кстати, из НТТМа вышел... А я для НТТМа по всем параметрам подхожу. Молодежь – раз. Молодой ученый – два. Десятый год пишу диссертацию.

– Теперь напишешь, – легкомысленно пообещал слегка захмелевший Сеня.

– Как говорит одна моя знакомая парашютистка, – усмехнулся Тау, – лучше деньгами... Кстати, я, вдобавок, являюсь молодым коммунистом.

– Ты?!

– А что? Надо было партбилет сжечь?... Я еще, извините, не Ельцин и не Марк Захаров, чтобы партбилетами бросаться... Ладно. Рыг-ламент!... Итак, постановляем. Я беру на себя организацию лечебного процесса. Ты – обеспечиваешь бесперебойную поставку своего лекарства. Как будем делить прибыль?

– Я предлагаю пополам, – пожал плечами Арсений.

– Эт-та благородно. Приятно иметь дело с человеком широкой души... Другой бы стал спорить, а я вот соглашусь... Так, что еще? Нам нужен бухгалтер, он же кассир. Аккуратная женщина, лучше молодая. У тебя есть такая на примете?

– Почему именно молодая? – улыбнулся Арсений.

Он подумал было о Насте, но потом решил, что она все равно откажется: с ее-то скептическим отношением к его затее.

– Молодая считает быстрее. И глазу приятнее.

– Нет, пожалуй, такой у меня нет.

Этим ответом Арсений окончательно отсекал Настю от затеянного им дела.

– Тогда я найду, – кивнул Тау. – И еще надо решить два вопроса. Во-первых, как быть с рэкетом?

– А рэкет у нас тоже будет?

– Где есть деньги – там будет и рэкет, – пожал плечами Иван. – А куда приходит рэкет – там, значит, имеются деньги... Диалектика. Единство и борьба противоположностей.

– Рэкет я беру на себя, – легкомысленно бросил Арсений. И погладил левой рукой татуировку на правой кисти. Между большим и указательным пальцами у него было вытатуировано пять точек: четыре образовывали вершины квадрата, а пятая находилась в центре.

Тау заметил этот жест. И попросил, совсем по-уголовному:

– Объясни.

Арсений знал из своего лагерного опыта: любая татуировка имеет глубокий смысл. Каждую ее носитель должен уметь объяснить. Иначе в камере или на зоне ему не поздоровится. Он пожал плечами:

– Вокруг меня вышки, а я – посредине.

– Понятно, почему человек с такими знаниями – не член Коммунистического Союза Молодежи... – усмехнулся Тау. – Заметано. Значитца, людей с паяльниками ты берешь на себя... И еще один вопрос. Реклама.

– А реклама тоже необходима?

– Аск! – вскричал Иван в старом хипповском стиле (то есть: «Спрашиваешь!»). – Реклама – двигатель торговли!

В этот момент стало видно, что Тау уже изрядно поднабрался. Немудрено: они одолели за разговорами полулитровый графинчик водочки.

Была половина одиннадцатого. Ресторан плавно плыл к закрытию. Из кухонного буфета кричали: «Официанты! На водку не разбегайтесь!...»

– Ну, – улыбнулся Арсений, – рекламу я тоже беру на себя.

* * *

Тот вечер закончился для Арсения с Ванькой Тау довольно-таки изрядным количеством выпитого.

В конце восьмидесятых и начале девяностых разговоры о будущем бизнесе велись в Москве во множестве. И именно – в ресторанах.

И заканчивались они обычно попойками. А более – ничем другим.

Лишь единицы из этих толковищ действительно завершались попытками наладить бизнес. А единицы из тысячи – и в самом деле каким-то бизнесом. И только редчайшие из них преобразовывались в конце концов в гигантские финансово-сырьевые империи: в дикое, нечеловеческое богатство, сваливающееся на бывших советских инженеришек и недоучившихся режиссеров...

На счастье, Иван Тау оказался совсем не болтуном. И у него имелась коммерческая жилка.

После похода в «Центральный» он ежедневно стал звонить Арсению. Рассказывал, как идут дела в их будущем бизнесе:

– Я договорился с главврачом онкодиспансера... Он согласен нас терпеть за десять процентов от прибыли... Нам выделяют телефонный номер... Найдешь девочку, чтоб отвечала на звонки страждущих? В райкоме комсомола у меня все схвачено. Директор центра НТТМ, он же второй секретарь, будет нас прикрывать за тысячу ежемесячно...

Арсений тоже не сидел сложа руки. И вот однажды, через неделю после жизнеутверждающей пьянки в «Центральном», он пришел с утра пораньше в родную «Советскую промышленность», где числился внештатным корреспондентом на договоре.

По редакционному коридору навстречу ему следовал заведующий отделом Ковалев – борода лопатой.

Как бы рано ни заявлялся Сеня в редакцию, дедушка советской журналистики уже стоял на боевом посту. Злые языки поговаривали, что он и домой-то не уходит – ночует прямо в редакторском кресле, оглушенный парами портвейна. Порой, конечно, и такое случалось – Ковалев действительно проводил ночь в конторе, закрытый на ключ сердобольной вахтершей. Но все-таки чаще уезжал домой – ударенный спиртным, но не сломленный.

Жил Ковалев в чертовой дали, в городе Пушкино. И рано утром, гонимый похмельем и жаждой деятельности, снова прибывал на работу. Загадкой для всех (включая Сеню и, пожалуй, самого Ковалева) оставалось: как при таком суровом питейном графике он ухитрялся еще писать, править, вести собственную колонку (и делать все это неплохо!), а также выполнять обязанности замсекретаря партбюро.

– Явился!!! – проревел Ковалев на весь коридор, завидев Арсения. Выглядел редактор деятельно и бодро. Он даже, кажется, уже успел где-то с утра пораньше опохмелиться (несмотря на талоны и запрет на торговлю спиртным ранее двух часов дня). – Задницу тебе надо надрать!! – прокричал он, неуклонно сближаясь с Арсением.

– Чего это вдруг? – возмутился Сеня. – Я внештатник, на работу являться не обязан. Тем более в такую рань.

– Ты всю, бляха – муха, редакцию парализовал! – Ковалев подошел и уцепил Арсения за плечо. – Ну-ка, тихо!... Слышишь?!

Из-за дверей еще запертых, по случаю раннего утра, редакционных кабинетов раздавались трели телефонных звонков. Едва телефон умолкал в одном отделе – начинал звонить во другом. А потом разноголосый звон звучал одновременно – в двух, трех, четырех кабинетах...

– Ты знаешь, по ком звонит этот колокол?! – зловеще проревел Ковалев. – Он звонит, Челышев, по тебе!

– Чего это вдруг? – слабо возразил Арсений. Он уже начинал понимать, что происходит, но еще не мог поверить.

– Ты писал?! – Ковалев выхватил из бокового кармана затасканного пиджака свежий номер «Советской промышленности».

Арсений увидел знакомую заметку. Она ничем не выделялась на первый взгляд из других статей. Небольшая, всего-то восемьдесят строк. Скромно разверстана в середине третьей полосы. Рубрика: «Удивительное рядом». Подписана псевдонимом: «Н. Арсеньев».

Челышев намеренно написал заметку в очень спокойном, отстраненном тоне. Жил, мол, в приморском городе Южнороссийске в сороковые годы врач (фамилия не называлась). Он успешно лечил раковых больных с помощью лекарства, изготовленного из черноморской акулы, катрана. Потом врача засадили в сталинский лагерь, рецепт лекарства посчитали утерянным. И вот теперь один из столичных центров НТТМ вновь начал экспериментальное лечение с помощью катранового снадобья. Статья намеренно кончалась экивоками: мол, рецепт еще не прошел апробации и нуждается в тщательнейшей проверке и заключении специалистов-онкологов.

Зато заголовок выглядел хлестко: «АКУЛА ПРОТИВ РАКА». Первоначально шапка была снабжена вопросительным знаком. Однако вчера Арсений взял грех на душу: поехал в типографию и подпоил тишайшего заместителя ответсекретаря Ермолаева. А потом собственными руками, за десять минут до подписания номера, вытащил из наборной кассы знак вопроса.

– Ты думаешь, с чего это тут все телефоны с утра пораньше названивают? А? – зловеще прорычал на весь коридор Ковалев. – Думаешь, читатели ошибку в кроссворде обнаружили?! Не-ет, Челышев!... Все они хотят узнать: где это находится такой замечательный центр НТТМ! Тот, где акулами рак лечат!

– Да быть не может, – вяло отбоярился Арсений.

– Не может?! – проревел Соколов. – Да ты пойди трубку-то возьми! Любую! Можешь в приемной у главного. Можешь – у нас в отделе. В отделе соцсоревнования, заметь!... Который к твоему катрану ни сном ни духом!... Ты, бля, всю редакцию парализовал!...

А телефоны в запертых кабинетах действительно все трещали наперерыв и трещали...

– Значит, так, – безапелляционно продолжал Ковалев. – Сейчас, Арсений, ты дуешь в магазин. И приносишь восемь бутылок водки. По числу тех номеров редакции, по которым звонят. А девочкам в машбюро, чей номер не указан, приносишь портвейна. А в приемную главному, для Маргариты Матвеевны, – портвейна, цветов и коробку конфет. Ей больше всех звонить будут. И в каждый отдел, вместе с бутылкой, даешь номер телефона этого своего чертового центра НТТМ! Понял, ты, уголовная рожа?!

– Ну я еще понимаю водку, у таксистов куплю, – попытался отбиться Арсений. – А где ж я конфет-то достану?

– А где хочешь! – заржал Ковалев. – И давай мухой, пока рабочий день не начался! А то тебя наш здоровый коллектив кастрирует. С занесением в учетную карточку! Гы-гы-гы-га-га!... – Ковалев захохотал, как Бармалей.

...Именно тот день – как позже понял Арсений – стал поворотным в его судьбе. После него отступление оказалось невозможным. Когда вышла статья в «Совпромышленности», нечего было и думать замять историю с катраном, заболтать ее по ресторанам, по кухонным беседам. У Арсения и Вани Тау оставался только один путь: вперед.

Никто и никогда так и не посчитал, сколько человек позвонило в первый же день после публикации в редакцию; сколько за те же сутки раздалось звонков на единственном телефоне НТТМ, добытым «под катрана» Ваней Тау. Во всяком случае, когда Сеня уходил в тот день из редакции – уходил последним, около десяти вечера, – все, без исключения, телефоны в конторе по-прежнему трезвонили. И по каждому – задавали один и тот же вопрос...

...На следующее утро Арсений вылетел в Южнороссийск. При себе у него было две с половиной тысячи рублей, которые он старательно копил на машину. Еще полторы тысячи дал ему взаймы Ваня Тау.

* * *

Сеня так и не узнал, кто из родной газеты его подставил.

Может быть, Лизочка из отдела писем? Она старается, маячит перед глазами короткими юбками и шпильками размером с Эйфелеву башню, а Сеня в ответ – рожу кирпичом: я, мол, примерный семьянин. Или то была Маргарита Матвеевна, секретарша главного? Дама с подвохом: вроде само дружелюбие, а глаза при этом злые... Или Ленька-Амбиция, вчерашний выпускник журфака? (А этому уж точно есть за что обижаться: «амбицией» Леню кличут с Сениной легкой руки. Идиотскую самохарактеристику «амбициозный» Сеня подсмотрел в Ленькиной автобиографии. Посмеялся сам – а потом рассказал коллегам. А Ленька-Амбиция теперь тщетно пытается убедить товарищей-журналистов, что на Западе характеристика «амбициозный» – для работника лучший комплимент.)

Впрочем, какая разница, кто это сделал? Кто угодно мог.

Факт остается фактом: домашний телефон Сени рассекретили. Сообщили одному из тех, кто звонил в газету и выпрашивал координаты медицинского кооператива. А то что же получается? Статейку тиснул Сеня, «капусты» на своей афере нарубит тоже он, а отдуваться приходится коллективу. С какой, интересно, радости? Пусть главный катранщик помучается. Поговорит с отчаявшимися людьми. Они ведь не просто телефон медицинского центра спрашивают – а еще и вопросы задают, истории свои рассказывают. И с ходу «послать» несчастных матерей, жен и отцов язык поворачивается не у всех. Приходится и выслушивать, и объяснять, что лечение будет платным. И бормотать, что никаких гарантий медицинский центр не дает... Нет уж, пусть и Сене достанется его доля не самых приятных разговоров. А то, что самого Арсения сейчас в Москве нет, – даже лучше. Пусть супруга подключается. Небось уже ручонки потирает в предвкушении бриллиантов-соболей – так надо ее охолонуть!

...Настя Арсения в аэропорт не провожала. Распрощались в прихожей – холодно, как чужие. Впервые в жизни Настя даже не попросила «позвонить, когда доедешь». Сеня простился с женой дежурным поцелуем – и, как-то сразу получилось, – выкинул Настю из головы. Не до нее сейчас. Не до ее глупых претензий. Тем более что он так толком и не понял, в чем, собственно, эти претензии заключаются. Что Сеня хочет помочь кому-то еще, кроме тещи? Или Насте просто обидно, что ему, а не ей, пришла такая стоящая идея? Или боится, что теперь, когда муж ударился в бизнес, им особо не покомандуешь и к домашнему хозяйству не припашешь?

Впрочем, что гадать. Подуется – да остынет.

...Едва прилетев в Южнороссийск, Сеня тут же помчался к деду Киру. Широкими мазками обрисовал перед стариком грандиозные планы, задурил голову обещанием озолотить. Дед пробовал возражать. Что-то бормотал про утверждение метода Минздравом, про клинические испытания и контрольную группу... Но Сеня упаднические разговоры Кирилла Никитича пресек на корню:

– Слышь, дед Кир. Настой из катрана помогает? Помогает, не спорь. Теща моя – расцвела... Значит, и еще кому-то поможет. Хотя бы одному – из тех, от кого официальная медицина отступилась. Будешь спорить – не будешь. Лучше просто включайся, а? На телевизор цветной себе заработаешь. И на моторку новую – а то вон твоя на ладан дышит...

Конечно, дед согласился. И понеслось: солярку для моторок доставать, лабораторию арендовывать, в срочном порядке заказывать из краевого центра реактивы... Даже если бы Сеня сильно хотел – позвонить Насте было просто некогда. А когда не больно-то хочется...

Настя дала о себе знать сама. На второй день Сене принесли телеграмму:

«Срочно сообщи координаты своего кооператива. Анастасия»

Привычного «целую» в конце не было...

Тут до Сени дошло: видимо, о его домашнем телефоне прознали страждущие. «А в редакцию позвонить ты не додумалась? – пробурчал он в адрес Насти. – Тебе бы там каждый сказал...»

Но Настину просьбу выполнил. Тут же отправился на почту и отбил по срочному тарифу телефонный номер. Заплатил семьдесят копеек – по девять за каждую цифру плюс подпись. А на «целую» тоже не потратился. Все равно не поможет – Настя, видать, злая, как оса. Телеграммными поцелуйчиками тут не отделаешься.

«Эх, дурак я. Надо было догадаться, что кто-то из „заклятых“ друзей-журналистов „сдаст“ мой домашний номер. И думал ведь – на всякий случай предупредить Настю, да забыл. Завертелся».

Да, слишком много у него в последние дни хлопот. Слишком многое приходится предвидеть. Просчитывать. Предусматривать. А всего, ясное дело, не предусмотришь... Никаких сил не хватит. И в Москве была беготня, и здесь, в Южнороссийске, – ни минуты покоя. Мало того, что целыми днями бьется с отловом катранов и производством настоя – еще и Ванька Тау каждый вечер вызывает на «переговорку». Вываливает на него весь ворох московских проблем. И стонет, что двадцать литров настоя – абсолютный потолок, на который настроились Сеня с дедом Киром – «это такие крохи, что только на неделю хватит, накручивай там своего партнера, чтобы дальше он самостоятельно продолжал, а скоро мы в ваш Южнороссийск своего представителя направим».

...В Москву Сеня прилетел ночным рейсом. Очень надеялся, что Настя спит. Но нет, не повезло. Жена – впервые за последние пару недель – встречала его на пороге. В руках, немым укором, – телефонный аппарат с выдернутым шнуром. Арсений вздохнул.

Деловито поинтересовался:

– Что, даже ночью звонят?

Кажется, Настя ждала от него совсем других слов.

Она втащила его в квартиру, захлопнула дверь, зашипела – ну точно подколодная змеюка:

– Ты понимаешь, что ты наделал?

– Виноват. Недосмотрел. Каюсь. Звонков – сотни. Редакция парализована. Конечно, народ злится. Вот кто-то и удружил, дал домашний номер. Но у тебя же теперь телефон нашего центра есть... Переправляла бы туда, да все дела. Что, сложно, что ли?

– Иди ужинать. – Холодно произнесла Настя.

Повернулась, расправила плечи и гордой павой проследовала в кухню. Пришлось плестись за ней. И с удивлением понимать, что запах фирменного семейного блюда – тушеной с мясом картошки – не вызывает у него ровным счетом никаких эмоций...

Сеня с трудом проглотил пару кусочков – мясо какое-то жилистое, не смогла, что ли, на рынке вырезки купить, денег он ей оставил достаточно! – и отложил вилку. Никакой кусок в горло не полезет, когда тебя буравят колючим ледяным взглядом...

– Настя, ну закрутился я... – голос, простуженный в бесконечных вылазках в море, звучал не извинительно, как, в общем, хотелось, а сипло. – Забыл тебе телефон оставить. («А вообще-то: могла бы и сама поинтересоваться. Спросить у мужа телефон его нового места работы»). Да мне и в голову не пришло! Откуда я знал, что они домой звонить начнут?! Я в редакции всем строгий наказ давал: сообщать только телефон кооператива.

Ее взгляд чуть потеплел. Но голос – по-прежнему звучал строго. И – снисходительно. Точно таким тоном она распекает Николеньку.

– Сеня! Ты что, совсем дурачок? Да плевать мне на то, что они узнали наш телефон! Позвонят и перестанут. Отвадим.

– А не отвадятся – я сам на телефонный узел схожу, – легкомысленно пообещал Сеня. – Напишу заявление, чтобы номер сменили.

– Да уж, сходишь ты. Там очередь надо с пяти утра занимать. – Фыркнула Настя.

Последняя фраза прозвучал так мило, так по-семейному, что Сеня не удержался – вышел из-за стола, обнял жену, зарылся лицом в ее волосы... А в Южнороссийске ему, оказывается, не хватало этих традиционных семейных посиделок – и даже перепалок!

Но Настя, оказывается, еще не успокоилась. Выскользнула из его объятий. Сказала твердо:

– Нет, Сеня. Потом!

Сеня неохотно отпустил ее. Спросил устало:

– Ну, что еще?

– Хотела поговорить. Про эту твою затею. Про «Катран-мед».

Он скривился:

– Слушай, давай потом поговорим, а? Устал я... Башка трещит.

На глазах у Насти выступили слезы:

– Ты что... совсем? Совсем ничего не понимаешь?

– Да! Не понимаю! Ну, возникла проблема. Нескладуха. Ну, позвонила тебе парочка наших пациентов. Ну, извини. Ну, решим мы вопрос. Еще-то что?!

Настя вдруг всхлипнула:

– Да мы о разных вещах говорим! Я вовсе не про звонки...

– А про что тогда?

Он правда не понимал. Голова не соображала. Весь предыдущий день он провел в море, вечер – в лаборатории, ночь – в самолете... А жена тут взялась ему загадки загадывать. «Догадайся, почему я рыдаю?»

– Настя, давай по-быстрому, – взмолился он. – А то я с ног валюсь!

– Мне просто... мне просто так их всех жалко! – прошептала Настя.

И у Сени сразу отлегло от сердца. А она продолжала:

– Знаешь, сколько мне народу звонит? Каждый день – человек по двадцать. И ведь не просто телефон спрашивают! Они все поговорить хотят. Рассказать. Посоветоваться. Излить душу. Знаешь, как тяжело их слушать?!

– А ты бы не слушала, – пожал плечами Сеня. – Твое дело – сказать номер медцентра, а консультации пусть Тау дает.

Настя пропустила его реплику мимо ушей – только нахмурилась. Продолжила:

– Знаешь, какой вопрос чаще всего задают? «Есть ли у нас надежда?»

– Ну и отвечала бы, что есть, – пожал плечами Сеня.

– Да? А когда больные с четвертой стадией звонят? Те, кому врачи дают две недели? У них в организме – уже ни клеточки живой не осталось!

– Все равно: надежда есть даже у них, – упрямо повторил Сеня. – Хотя за таких тяжелых мы стараемся не браться.

– Ой, ладно! Надежда у них есть... Человек уже фактически умер. Сгнил изнутри!

– Но Ирине... матери же твоей – помогло!

– Ей – помогло. Во-первых, потому что у нее все не так запущено было...

– Говорю же тебе: мы же принимаем только со второй или третьей стадией. А за «смертников» – явных «смертников» – не беремся.

– Дослушай же меня наконец, а? Ты ведь про рак, про канцер этот проклятый, и не читал ничего. Да что там – ты и дедову тетрадку тоже не читал! Так вот я тебе скажу. Случаи исцеления действительно бывают. Только один на миллион. А с катраном твоим – может быть, один на тысячу. Что на третьей стадии, что на второй...

– Я читал дедову тетрадку, – твердо возразил Сеня. – И дед пишет, что он брался за всех и на стадии не смотрел. И результаты по его контрольной группе достаточно высоки: полностью выздоравливает до половины пациентов. А еще у четверти – стойкая ремиссия.

– А ты знаешь, по каким признакам дед отбирал эту контрольную группу? Ты читал про ограничения по возрасту, например? А про то, что на некоторые типы опухолей ваш катран просто не действует?

– Не утрируй, – попросил Сеня. – Дед пишет, – он процитировал по памяти, – что «в отношении некоторых видов опухолей настой из катрана эффективен куда в меньшей степени».

– Вот! – торжествующе воскликнула Настя. – Вот! А секретарши ваши записывают всех. Только за самых тяжелых не берутся, чтобы не рисковать. Только тяжелые все равно просачиваются. Врут, медицинские заключения подделывают...

– Чего ты хочешь, Настя? – устало спросил Сеня.

– Да ничего я от тебя не хочу! – выкрикнула она. – А вот тебе скажу: этот кооператив ваш – преступление! Вы даете людям слепую надежду, они верят вам, бросают все, срываются в Москву... Надеются на чудо. А на что им еще надеяться? И не понимают, что одной надеждой – как и одной настойкой! – рак не вылечишь!

– Некоторых – мы вылечим, – твердо сказал Сеня. – Это я тебе обещаю.

– А остальные – умрут, – закончила она.

– Да, кто-то умрет, – признал Сеня. И представил, как в приемную медцентра врываются плачущие родственники и сквозь слезы кричат: «Но вы же обещали!» А он, пряча лицо, тычет им подписанную больными бумажку (текст составил опытный юрист): «Мы сознаем, что курс лечения, проведенный по назначению медицинского центра, не всегда приводит к положительному результату, и в случае его недостижения отказываемся от любых претензий в адрес медицинского центра«.

– Да, это тебе не кофе, – неожиданно спокойно произнесла Настя.

– Кофе? Какой кофе?

– Вспомнила, как ты мне рассказывал – про кофе в кооперативном кафе. Грошовая себестоимость – грандиозная прибыль. И главное – никакого риска. Не раскупят твой кооперативный кофе по пятьдесят копеек за чашку – так всегда самим можно выпить. Или перепродать.

– И ты бы, конечно, предпочла именно такой бизнес, – заключил Сеня.

– Да. Именно такой, – кивнула Настя. – Или... или – издательство свое открыла бы... Наш редактор говорит, что государственная монополия на книгоиздание скоро кончится. И тогда в издательском бизнесе такой бум начнется! Можно будет печатать, что угодно! И детективы западные, и любовные романы, и...

Сеня не дослушал, перебил ее:

– А главное – никакого риска.

– Никакого, – отрезала Настя. – А ты рискуешь всем! Именем, репутацией, жизнью!

– Настя, Настя... – язык во рту уже еле ворочался. Сказывались дни, проведенные в море, и бессонные ночи в лаборатории. – Ну что ты несешь? Чьей, интересно, жизнью я рискую?

– Своей. Моей. Коленьки, – сухо ответила Настя. И пояснила – спокойно, без слез, без истерик: – Вчера, например, мне грузинский князь звонил. У его дочери – единственной дочери, красавицы, умницы – лейкемия, рак крови. Что там, кстати, твой дед писал про лейкемию?

Сеня со вздохом процитировал:

– Рак крови поддается терапии настоем катрана в наименьшей степени. Однако и в данном случае можно говорить о некоторых положительных результатах...

– Вот это своему князю и скажи. А мне он пообещал: вылечится дочка – всех нас озолотит. Умрет – его люди всю семью нашу вырежут.

– Пусть попробуют, – дернул плечом Сеня. А в памяти сделал зарубку – сказать секретаршам, чтобы грузинской девушке с лейкемией в приеме отказали.

Настя прочла его мысли. Сказала злорадно:

– Твой Тау, кстати, ее уже принял. И катран ей назначил – по три ложки в день, как и всем.

– Слушай, Настя, еще раз спрашиваю: чего тебе нужно? – тихо спросил Сеня. – Что я должен сделать для того, чтобы наконец пойти спать?

– Прикрыть свою лавочку, – твердо сказала она. – Ликвидировать к чертовой матери этот кооператив. Извиниться перед людьми и сказать, что ты обязательно их вызовешь, как только лекарство пройдет официальную апробацию.

Сеня почувствовал, как наливается гневом.

– Да? Так и сказать? Именно так, да? А ты знаешь, красавица, – сытая, успешная, благополучная, – сколько времени занимает эта официальная апробация? Год, минимум год. Я узнавал. А потом еще – месяцев шесть, пока оформятся все бумажки. Итого – полтора года. А сколько, ты говорила, твоей матери давали? Три месяца, кажется? Что ж ты сама не стала ждать апробации?! Пойми же ты: я не гарантирую того, что я их спасу. Но попробовать я обязан. Это мой долг. Долг. Гражданский, человеческий, называй, как хочешь.

– Сеня, Сенечка... – В Настиных глазах снова заблестели слезы. – Да мне ведь тоже знаешь, как их всех жалко! И матерей, и отцов, и жен... А сколько к вам детишек записали?! Совсем маленьких, как наш Николенька...

– Но дед же детьми никогда не занимался... – растерянно произнес Сеня. – По ним и контрольной группы не было, и даже детские дозировки не рассчитаны... Я ведь говорил Тау – до шестнадцати лет никого не записывать!

– А он записывает! – горячо воскликнула Настя. – И про дозировку я его спрашивала, а он ответил: ерунда, мол. Используем половинную концентрацию.

– Этого больше не будет, – твердо произнес Сеня. – Больше никаких детей. Обещаю. Ну, все, наконец? Пойдем спать, а? Я вторые сутки на ногах...

– Нет, не все, – не сдавалась Настя. – Прошу тебя, умоляю – ну выполняй ты свой гражданский долг как-нибудь иначе, а? Дед же писал, что этого катрана где угодно использовать можно. Хоть в косметологии, хоть мужскую слабость лечить... Вот и открой косметический салон. Или какой-нибудь кооператив андрологический. Повышай мужикам потенцию. Тоже, между прочим, большие деньги можно зашибать. И, главное, без всякого риска!

– Вот, значит, как... – протянул Сеня. – Риска ты боишься. И нервничать – тоже боишься. И сопереживать смертельно больным не хочешь.

– Не хочу, – отрезала Настя. – Я уже вся извелась с этими звонками! Не могу я слушать, когда мужики – взрослые мужики – в трубку плачут...

– А им что, разве может помочь кто-то другой? – возвысил голос Сеня.

– Нет, но... – попыталась возразить Настя.

– Значит, помогать им буду я.

– Но ты не сможешь помочь им всем! И они начнут умирать! И у тебя из-за этого будут огромные неприятности. Ты отдаешь себе в этом отчет? Кто-то из родственников проклянет вас, а кто-то – так просто вашу самодеятельность не оставит. И пойдет в милицию! И милиция вами займется с превеликим удовольствием! Думаешь, та бумажка, что вы даете подписывать пациентам, вас спасет? Да ничего подобного! Филькина грамота эта ваша бумажка! А что, если менты проведут какую-нибудь экспертизу и докажут, что этот ваш катран – не просто неапробированное лекарство, а самый настоящий яд?! Или ладно, не яд – а катализатор. Ну, такая штука, которая приближает летальный исход. А вы – ты, стало быть! – отравитель!

– Ага... Вот, значит, как. А я, дурак, голову ломаю – к чему весь этот разговор?! Думал – ты за людей переживаешь, а тебя, оказывается, только твоя, прости, шкура волнует... Твоя изнеженная, бархатная шкурка. Боишься, что я погорю – и ты полетишь вместе со мной... А лететь-то не хочется!...

– Не говори так, Сеня!

Но остановиться он уже не мог.

– Значит, так, проповедница. Заявляю тебе раз и навсегда. Что бы ты тут ни лепила – дело свое я не брошу. И не жалоби меня, и не умоляй. Помогать мне, как я вижу, ты не собираешься. Хорошо, не помогай. Но и в дело мое лезть не смей. А проповеди свои лживые оставь для Елоховского собора. Людей ей, понимаешь ли, жалко. Людей, которых я могу отравить... Да плевать тебе на людей! Ты не людей – себя только жалеешь. Жизнь свою сытую, беспроблемную...

Настя побледнела, закусила губу, рот исказила горестная складка... Никогда еще Сене не было ее так жаль. Но он затоптал неуместную жалость. Резко встал, шваркнул табуреткой. И вышел из кухни, со всей силы хлопнув дверью.