332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Анна Берсенева » Первый, случайный, единственный » Текст книги (страница 22)
Первый, случайный, единственный
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 21:19

Текст книги "Первый, случайный, единственный"


Автор книги: Анна Берсенева






сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

– Бесплатно не восстановят, – мимолетным тоном заметил Вадим.

– Не надо, Вадим Евгеньевич. – Георгий почувствовал, как стыд пронизывает его с ног до головы. – И так уже…

– Ты сам-то веришь в то, что сейчас говоришь? – помолчав, спросил Вадим. – Ну, быстро: веришь или просто языком мелешь из показной вежливости?

Голос его звучал жестко, слова хлестали как пощечины. Георгий отвел глаза, чувствуя, что от стыда горят щеки и щиплет в носу.

– У меня деньги остались… – пробормотал он.

– На полтора семестра? И то если на хлебе и воде?

– Я бы постарался успеть… – снова пробормотал он и тут же, уже совсем другим тоном, глядя Вадиму прямо в глаза, сказал: – Нет, не успел бы. Я же теперь совсем по-другому понимаю, что мне надо уметь. И сколько времени надо, чтобы этому научиться, тоже понимаю. И я ведь оператор, сам фильм не сниму, а режиссеров совсем не знаю, и их тоже надо искать, что-то им показывать, учиться, как с ними работать… Это же очень сильное совпадение должно быть – чтобы режиссер так же, как я, понимал. Про линию между правдой и вымыслом, или как такое сделать, чтобы на экране виделось больше, чем говорится… Ну, это я неточно выражаю, заносит меня, – сам себя оборвал Георгий. – В общем, есть чему учиться. Саша все жалел, что он не режиссер, – вдруг улыбнулся он. – Говорил: «Мы бы с тобой, Дюк, настоящий фильм сняли, и назвали бы мы его «Практические дела философов»…»

– Да, я всегда боялся, что его в эту степь потянет. – В глазах Вадима тоже мелькнула улыбка. – В творческую среду. А он же не в меня удался, его бы там затоптали.

– Зря вы так – он на вас очень похож, – возразил Георгий. Он тоже не мог сказать про Сашу «был», хотя сам вздрагивал оттого, что Вадим говорил о сыне только в настоящем времени. – И глаза, и… Характер, конечно, совсем другой, но что-то… То, что больше характера, то ваше.

– Правда? – В голосе Вадима прозвучали какие-то робкие, совершенно неожиданные интонации. – Ты правда так думаешь, Дюк, или просто… для меня говоришь?

– Правда. Я ведь все время вас почему-то вспоминал, когда… там, с Сашей. Тогда не понимал даже, почему вдруг вас, мы же с вами один раз только виделись. А теперь понимаю. В нем вашего очень много, и весь он… весь он ваш, – ответил Георгий.

– А я и думать не мог, что он на меня похож… – медленно проговорил Вадим. – Да и как я мог такое думать, с моей-то жизнью? А он же… Я, как только он родился и потом все время – и когда он маленький был, и когда вырос уже, – другое думал: вот, раз упало мне на ладони такое драгоценное зернышко, значит, и от меня все-таки Бог не отвернулся, несмотря ни на что… Выходит, ошибался. – Вадимова трубка давно погасла, он не стал ее раскуривать, а выбил сигарету из Георгиевой пачки, быстро поднес к ней тлеющую головешку. Руки у него чуть заметно дрожали. – Это ведь мне теперь стало все равно, что с ними будет – с этими, которые его… Прямо сейчас они сдохнут или до Страшного суда дойдут. И прощение христианское тут ни при чем, какое у меня может быть прощение? Просто мне теперь все равно, – с каким-то даже недоумением повторил он. – А тогда, когда с Сашкой это случилось, я ведь думал: вот только вырву его оттуда, потом их за все за это не то что в пыль сотру – даже и пыли не оставлю. Все ведь я про них понимал: кто кого нанял, почему. То есть это мне тогда казалось, что я причины понимаю, а на самом-то деле…

– За что вы себя вините, Вадим Евгеньевич? – тихо сказал Георгий. – Разве вы виноваты, что так случилось?

– А кто же? – усмехнулся Вадим. У Георгия мороз прошел по коже – он никогда в жизни не видел такой жуткой усмешки. – Сашка все надо мной смеялся, что я, мол, перфекционист, что не первым не могу себя представить. Я ему не возражал, конечно, но про себя-то думал: «А почему я должен допускать, чтобы какие-то ничтожества меня на поворотах обходили?» Я и не допускал никогда, чего бы это ни стоило. Говоришь, не виноват… Но я-то не мальчик, должен был понимать, какую цену может жизнь заломить за неразборчивость. Ну, что обо мне, – оборвал себя Вадим. – Ты мне лучше про него расскажи, Дюк, – попросил он. – Что помнишь, то и расскажи.

– Я все помню, – сказал Георгий. – Думаете, про него хоть что-то можно забыть?

Когда он замолчал, за окнами еще не светлело – все-таки рассвет был поздний, зимний, – но уже чувствовалось что-то утреннее, новое. И вода плескалась под досками террасы так, словно волны просыпались после долгой ночи.

– Устал, Дюк? – спохватился Вадим. – Замучил я тебя…

Но Георгий совсем не чувствовал усталости, даже после нескольких часов непрерывного рассказа. Он устал держать все это в себе и не понимал теперь, как выдерживал это до сих пор.

– Не устал, – сказал он. – Только… Вадим Евгеньевич, можно я позвоню?

– Девушке? – еле заметно улыбнулся Вадим. – Звони.

Отдав Георгию телефон, он вышел на террасу. Все-таки его проницательность была для Георгия непостижима!

Конечно, он хотел позвонить Полине. Он все время звонил ей – из Сан-Жиля, из Арля, даже от Элен, – но трубку никто не брал, и сердце у него вздрагивало от нехороших предчувствий. Он только на время разговора с Вадимом забыл об этом, да и то – не забыл, а словно придержал в себе мысли о том, что с нею могло что-то случиться. Хотя ведь не должно было с ней ничего случиться – дома, среди любящих ее людей…

Теперь, под утро, к телефону тоже никто не подходил. И уже невозможно было думать, что Полина просто задержалась где-нибудь в галерее или в мастерской у подружки. И что его это не касается, Георгий тоже думать не мог.

– Уедешь, Дюк? – спросил вернувшийся в комнату Вадим, мельком глянув на него.

– Да, – кивнул Георгий. – Вы извините, но что-то… Сердце не на месте, – словно оправдываясь, сказал он. – Мне здесь было очень хорошо. Я даже вам не могу объяснить, как мне здесь было…

– Ты приезжай сюда, – попросил Вадим. – Виза у тебя многократная, приезжай, а? Я-то ведь не смогу уже в этот дом ездить, а продавать его… тоже не смогу. И в Москве не шарахайся ты от меня, обойдись без подростковой щепетильности. Будто не понимаешь… – Глаза у него снова стали Сашины. – Из Марселя утром есть рейс, я тебя отвезу, – закончил он обычным своим голосом.

Глава 4

Тревога, охватившая Георгия еще в Камарге, в Москве не прошла, а только усилилась, – когда он вошел в квартиру и понял, что Полины здесь нет. Он сразу это понял, как только открыл дверь. И капустные цветы, увядшие в синей вазе, как будто вслух ему это подтвердили.

Он узнал у консьержки, в какой квартире живут Гриневы, и долго звонил в их дверь, но никого не было и там. И окна вечером не светились – он специально ходил смотреть.

«Может, она на этюды уехала? – думал он, лежа ночью без сна и прикуривая одну сигарету от другой. – Да вряд ли, какие зимой этюды… Или с родителями куда-нибудь?»

Он измучился за эту ночь больше, чем за все бессонные ночи, которые провел на этой кровати – когда не чувствовал своего тела или чувствовал в нем только тупую боль.

Теперь он, наоборот, чувствовал всего себя так остро, так резко, что не мог ни лежать, ни сидеть и то и дело вставал, мерил шагами комнату. Вернее, на себя-то ему было наплевать, но вот Полинино отсутствие не давало ему покоя, мучило до стона.

И он вспоминал ее, всю вспоминал – как она лежала рядом с ним, уткнувшись макушкой ему под руку, а он не мог даже пошевелиться, и ему было стыдно, что он лежит рядом с нею как бревно, хотя все должно быть совсем иначе, и все было бы иначе, если бы не дурацкое онемение вперемежку с болью, которой было тогда охвачено все его тело…

Он и в Камарге вспоминал ее все время, но там – все-таки не так мучительно, потому что там он чувствовал ее как-то… впереди и с собой. А здесь ее просто не было, и он растерялся.

Там он пил с Элен абрикосовую водку – и вспоминал, как встречал с Полиной Новый год и пил такую же абрикосовку. Он только в Камарге и вспомнил это по-настоящему, потому что в ту московскую ночь был совсем неживой – не человек, а какой-то сплошной мрак.

И когда однажды, вернувшись из Авиньона, долго искал ключи, забыв, что оставил их в щели под ставнями, то сразу вспомнил, как Полина стояла посреди комнаты – взъерошенная, волосы как золотая елочная канитель, – сжимала кулак и сердито просила: «Черт-черт, поиграй и отдай!» – а ключи все не находились… И это тоже всплыло в памяти только в Камарге, как светлое пятно из мрака той новогодней ночи.

Все это можно было вспоминать бесконечно, но тревога не давала Георгию полностью отдаться воспоминаниям. Надо было понять, куда Полина пропала, а для этого надо было сосредоточиться.

«Она говорила, сестра у нее в больнице! – вдруг вспомнил он. – Ну точно, у Покровских Ворот где-то, на Маросейке!»

Простая логика подсказывала, что если женщину положили в больницу, потому что она вскоре должна родить, то вряд ли эта женщина ни с того ни с сего куда-нибудь уедет.

Эта мысль пришла Георгию в голову на рассвете – все-таки правда, что утро вечера мудренее, даже после бессонной ночи! – и он еле дождался восьми часов, предполагая, что примерно в такое время начинаются в больницах какие-нибудь часы для посещения или что-то вроде этого.

Правда, он не знал адреса больницы и не знал даже фамилию Полининой сестры, но это, конечно, не могло его остановить. Вряд ли на Маросейке окажется несколько таких больниц, а фамилия… Георгий вспомнил, как Полина рассказывала, что ее сестру называют в школе Капитанской Дочкой, и догадался, что фамилию та, значит, в замужестве не поменяла. Да и имя у нее было редкое.

В общем, все это были не те обстоятельства, которые могли бы его остановить или хотя бы задержать. Да и никаких теперь не было обстоятельств, которые его остановили бы.

Только стоя в очереди к окошку регистратуры – Ева Гринева была, конечно, на всю больницу одна, – Георгий сообразил, что к ней могут ведь и не пустить совершенно постороннего человека. Да и пускают ли вообще посетителей в такие больницы, это же что-то вроде роддома?

К тому же у него не оказалось с собой обязательных тапочек и пришлось навязать на сапоги полиэтиленовые пакеты, за которыми он сбегал в ближайший магазин.

Но, к его удивлению, пропуск ему выписали мгновенно.

Правда, когда Георгий поднялся на второй этаж, где, если верить вывешенному рядом с регистратурой списку, находилась Евина палата, его тут же отправили этажом выше.

– И куда вы все подевались?! – ахнула полненькая круглолицая медсестричка, сидевшая за столом в коридоре. – Просто чума, а не родственники – то толпой ходят по сто раз в день, то как корова их языком слизала! Разве так можно? – укоризненно сказала она, впрочем, поглядывая на Георгия с кокетливым интересом.

– Да я вообще-то в первый раз… – пробормотал он. Не объяснять же было, что он и сам не прочь узнать, куда все подевались. – А разве что-нибудь случилось?

– Он еще спрашивает! – возмутилась медсестричка. – Конечно, случилось. Родила же она, сегодня ночью родила! Или это, по-вашему, не событие?

– По-моему, событие, – оторопело кивнул Георгий. – Но я же…

– Посмотрела бы я, как бы вам понравилось родить, и чтоб ни души родной рядом! – продолжала возмущаться медсестра. – Она и так, можно сказать, мать-героиня, первые роды в таком-то возрасте, да еще раньше времени!.. Безобразие, – сердито добавила она, неизвестно к чему относя это определение, к первым родам или к отсутствию в такой момент родственников. – Но вы не волнуйтесь, – смягчилась она наконец: видимо, Георгий выглядел очень уж обалдело. – Все, в общем-то, в порядке, хоть и немножко пораньше, но у нас же здесь все под контролем. Трех мальчишек она родила! – Девушка сообщила об этом с такой гордостью, как будто сама родила трех мальчишек. – Хотя это, конечно, кошмар.

– Почему? – не понял Георгий.

– Да потому что с мальчишками одна морока. – Медсестричка даже удивилась его непонятливости. – Ладно, пока маленькие, а потом? Хулиганят, лезут куда зря, и только жди, что в тюрьму сядут.

– Ну, может, у нее хорошие будут мальчишки. – Георгий еле сдерживал улыбку. – Почему обязательно в тюрьму?

– А вы ей кто будете? – наконец поинтересовалась девушка. – Что-то я вас раньше не видела.

– Я в первый раз, – повторил он и добавил просительно: – Можно я к ней зайду, раз все равно никого получше нету?

– Да уж зайдите хоть вы! – засмеялась медсестричка. – Поздравить только не забудьте, а то она, бедная, совсем измучилась. И халат лучше снимите – накиньте просто, а то он у вас на плечах сейчас лопнет.

«Идиот, мог бы хоть цветы догадаться принести!» – подумал Георгий, входя в палату.

Палата была отдельная, но такая маленькая, что он даже остановился в дверях, не понимая, как сумеет в ней поместиться. Женщина, которая лежала – точнее, полусидела – на кровати, посмотрела на него с удивлением.

Она была совсем не похожа ни на Полину, ни на брата – светловолосая, светлоглазая. Все они были совсем разные, но вместе с тем… Георгий не умел назвать то общее, что сразу чувствовалось в них, таких разных. Да он и вообще не мог сейчас что-либо сравнивать и оценивать. Он видел только, что глаза у этой женщины – как звезды в воде и что при этом она сильно взволнована, и немножко встревожена, и немножко испугана.

– Здравствуйте, – сказал он. – Извините… То есть поздравляю!

Он чувствовал себя законченным кретином, бестолково торчащим на пороге и несущим полную чушь, и эта женщина должна была, конечно, немедленно послать его куда подальше. Но она вдруг улыбнулась, и глаза ее сразу засияли так, что он чуть не зажмурился. Он и представить не мог, что бывает такое сияние!

– Вы, наверное, и есть Георгий? – спросила она, садясь повыше и скручивая узлом длинные русые волосы, которые, правда, тут же снова рассыпались по подушке. – А я Ева.

– Ну да, – кивнул он, наконец протискиваясь в палату. – Я и есть… И я знаю, что вы Ева.

– Как удивительно, правда? – спросила Ева без тени смущения или недоумения – как будто они о чем-то разговаривали, а потом он вышел на полчасика, а теперь вот вернулся, и они продолжают разговор. – Я все-таки не верила, что это когда-нибудь будет… Но с ними правда все в порядке? – спросила она, и тревога в ее лице и в глазах стала главной.

– Конечно, – кивнул Георгий, хотя понятия не имел, как там обстоит дело с тремя мальчишками.

– Ведь меня не стали бы обманывать, правда? – Она посмотрела на него так, словно именно он мог разрешить все ее сомнения. – Они, конечно, родились очень маленькие, но они здоровы. И это даже лучше, что маленькие – им было легче рождаться.

Она говорила все это так просто и доверчиво, что Георгию вдруг стало совсем легко и смущение его мгновенно улетучилось. Он сделал шаг от двери, поискал глазами стул, не нашел и присел на корточки рядом с кроватью.

– Конечно, все с ними хорошо, – сказал он и осторожно погладил прозрачную Евину руку, лежащую поверх одеяла. – Вы такая молодец, что с ними не может быть плохо. Как вы себя чувствуете?

– Хорошо. – Ева улыбнулась. – Так хорошо, так спокойно, вы себе не представляете! Тема расстроится, что его не было, – сказала она. – Это их папа, Тема. Как странно – их папа… Но, по-моему, даже хорошо, что его при этом не было. Я думаю, мужчине совсем не надо это видеть, правда?

– Как вам лучше, так и надо, – сказал Георгий.

– И лучше все-таки, что мальчики родились, да?

Евино лицо было теперь прямо перед ним, и Георгий видел, как разные, мгновенные чувства сменяют друг друга в светлой глубине ее глаз.

– Почему же мальчики лучше? – сдерживая улыбку, спросил он.

Все-таки она была очень похожа на Полину, хотя он по-прежнему не понимал чем: внешнего сходства не было никакого.

– Но ведь трое детей – это действительно очень много, – объяснила она с какой-то наивной серьезностью. – А если бы еще и девочки… Мне кажется, каждый мужчина испугался бы, если бы у него вдруг появилось сразу три дочки. Или нет?

– Я бы не испугался, – все-таки улыбнулся Георгий. – Пусть бы Полина хоть десять дочек родила, я бы их всех любил.

Он все время думал о Полине, и эти слова вырвались как-то сами собою.

– У вас все так серьезно? – удивилась Ева. – И так… далеко все зашло?

– Только вы ей этого не говорите, ладно? – торопливо попросил Георгий. – Ну, про десять дочек… А то она меня бояться будет. Вряд ли она вообще чего-нибудь такого хочет.

– Все-таки вы ее еще плохо знаете, – улыбнулась Ева. – Она такого может захотеть, что никому и в голову не придет, на нее глядя. Или вы думаете, что она легкомысленная?

– Я ничего про нее не думаю, – ответил Георгий. – То есть, вернее, все про нее думаю. Я ее люблю.

Ему легко было говорить, глядя в эти сияющие глаза. Он говорил как будто бы сам с собою.

– Вы извините, что мы с вами даже не познакомились, – сказала Ева. – Папа хотел к вам зайти поговорить, и мама тоже, но Юра запретил. Сказал, что вас не надо беспокоить.

– Ну уж! – удивился Георгий. – Что я за сокровище такое?

– Полинка ведь совсем другая, чем кажется, – сказала Ева. – Знаете, мне мама рассказывала, что, когда бабушка Миля умирала, она все время говорила: «Надя, я боюсь Юру оставлять, – а бабушка его больше всех любила, Юру, – даже на тебя боюсь, ты его слишком сильным считаешь, а на самом деле у всех твоих детей беззащитное сердце». И Полинка ведь тоже… Конечно, кажется, что она и за словом в карман не полезет, и сама кого хочешь защитит, но на самом деле ведь она тоже…

– Я знаю, – сказал Георгий. – Вы не бойтесь, что она… если она… со мной.

– Да, вы производите такое впечатление, что с вами не надо бояться! – засмеялась Ева. – Хотя, конечно, она у нас как метеор, за ней не уследишь.

– Как огонек, – улыбнулся Георгий.

– Она ведь совсем не старается поступать неординарно, – объяснила Ева. – Это, может быть, кажется, что она старается, но на самом деле у нее само собою так получается. Я до сих пор помню, как она сочинение в пятом классе на двойку написала. Им, знаете, задали сочинение «Какую книгу я взял бы с собой на необитаемый остров».

– И какую она взяла бы? – спросил Георгий.

Ему было так легко и смешно, как будто Полина сама рассказывала все это, глядя на него исподлобья своими чуть раскосыми глазами.

– Она написала, что уже прочитанную книгу брать с собой на необитаемый остров глупо, а надо взять такую, которую еще не читал и которой, может, вообще на свете не бывает. Чтобы ее можно было читать весь день, и сто раз подряд, и это не надоело бы. И чтобы не было картинок, а самой бы их нарисовать. А ей поставили двойку, потому что, видите ли, надо было указать автора и пересказать содержание книги. Мы ее после этого в художественную школу перевели, – сказала Ева. – Не только из-за этого, конечно, но и из-за этого тоже. И она во всем такая! И сейчас, с Якутией этой…

– А что с Якутией? – осторожно поинтересовался Георгий.

Он видел, что Ева почему-то уверена, будто он знает все, что происходит с Полиной. И он не хотел пугать ее сообщением о том, что про Якутию не знает ничего, кроме историй из жизни богатырей.

– Я уверена, что это не эпатаж, – объяснила Ева. – Она действительно заинтересовалась мозаикой. А она ведь всему, что ей интересно, отдается полностью, вы заметили?

– Заметил, – кивнул Георгий.

– И, конечно, ей хочется всерьез себя в этом попробовать, а это трудно, почти невозможно, я понимаю, – продолжала Ева. – Ведь в Москве, наверное, много профессионалов, и кто ей доверил бы здесь самостоятельную работу? Она, знаете, когда перед отъездом ко мне забежала, то все время спрашивала: «Рыбка, ты правда не обижаешься, что я тебя бросаю?» – Ева улыбнулась. – А я даже рада была. Они ведь все разъехались, просто так совпало. И, мне кажется, очень хорошо, что так получилось. И им меньше нервов, и я была спокойна, могла сосредоточиться. Потому что это все-таки было нелегко, – снова улыбнулась она. – Это оказалось довольно тяжелой работой, хотя, конечно, совершенно чудесной.

– Так она в Якутии? – спросил Георгий.

Он больше не мог притворяться спокойным, и Ева мгновенно это почувствовала. Она вообще чувствовала глубже обыкновенного, Георгий сразу это понял, но теперь ему было уже ни до чего, что не имело отношения к Полине.

– А вы разве не знаете, где она? – встревоженно спросила Ева.

– Я уезжал, – торопливо объяснил он. – И телефона не было, мне неоткуда было позвонить, и… В общем, я просто полный идиот! Вы знаете, куда она уехала? Ну, адрес или хотя бы город?

Он еле удерживался от того, чтобы не дергать Еву за руку, сердце у него колотилось как бешеное, и он не мог объяснить, почему ему так неспокойно.

– Она уехала в Якутск, – растерянно сказала Ева. – То есть улетела. По-моему, тот человек, который ее пригласил, сразу купил ей и билет. Боже мой! – вдруг ахнула она. – Как же я – так беспечно!.. Это все из-за того, что я была на себе сосредоточена, а здесь же лежишь как в коконе, и… Боже мой! – В ее глазах стояла теперь сплошная тревога. – Я как-то не подумала, что не надо было ее отпускать. Правда, она и не спрашивала, но все-таки. Все-таки она еще маленькая, и так далеко, и к незнакомым людям…

– Вы адрес знаете? – спросил Георгий.

– Она сказала, что позвонит, – убитым голосом ответила Ева. – Она и правда позвонила сюда, на пост, когда долетела, но, по-моему, прямо из аэропорта. Она мне визитку оставила, – вспомнила Ева. – Там только адрес офиса, но и телефон есть, можно позвонить. Я сегодня же позвоню, мне уже можно будет вставать!

– Не надо, – сказал Георгий. – Ни к чему звонить, все равно я туда полечу.

– У вас там дела? – не поняла Ева. – Или вы… Вы думаете, с ней что-то может случиться?..

– Ничего с ней не может случиться. – Георгий наконец опомнился и заставил себя говорить спокойно. – Вы за нее не волнуйтесь, вам и так есть за кого волноваться. Ну, не по этапу же я туда пойду, слетать же мне нетрудно. – Он выдавил из себя улыбку, которая, правда, вряд ли могла обмануть хоть кого-нибудь, а уж тем более Еву. – Давно она там?

– Вчера улетела, – ответила Ева. Несмотря на его кривую улыбку, она смотрела на Георгия так, словно он был посланником небес. – Я уже не очень хорошо себя чувствовала, и поэтому как-то… – виновато сказала она. – А вы действительно… Вам действительно не очень тяжело будет туда полететь? Может быть, вы все-таки просто позвоните?

– Дайте мне, пожалуйста, визитку, – сказал Георгий. – В Якутию, кажется, из Домодедова летают?

– Кажется, – кивнула Ева. – Но точно я не знаю. Как же все-таки противно чувствовать себя такой бестолковой!

– Ничего вы не бестолковая. Просто у меня это лучше получится, – возразил Георгий. – Вот трех детей родить у меня получилось бы хуже, – улыбнулся он.

– Родители сегодня вернутся, – сказала Ева. – Им уже сообщили про меня. Скажите Полинке, чтобы она им сразу позвонила, ладно? Представляю, что мама нам устроит – и мне, и ей!

Конечно, эта маленькая палата была похожа на кокон, за оболочкой которого все казалось нереальным. И, конечно, Георгий не собирался говорить Еве, что сердце у него чуть не выпрыгивает из горла. И из палаты он вышел так, чтобы она не заметила, что он готов вышибить дверь.

Но, едва оказавшись в коридоре, Георгий почувствовал, что все в нем словно бы устремилось вперед – неудержимо устремилось, неостановимо.

Он уже чувствовал себя так однажды – как стрела на тетиве – в тот последний день с Сашей… Он вспомнил об этом, и ему стало страшно.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю