332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Анна Берсенева » Ловец мелкого жемчуга » Текст книги (страница 19)
Ловец мелкого жемчуга
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 21:19

Текст книги "Ловец мелкого жемчуга"


Автор книги: Анна Берсенева






сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

И больше уже ничего они не говорили.

– Мне было очень хорошо с тобой, Георг. – Ули приподняла голову от его плеча и, опершись о локоть, заглянула ему в глаза. – Может быть, не надо говорить, но ты знаешь, я слышала от многих моих подруг, которые здесь давно, что русские мужчины совсем не думают про партнершу во время секса. И поэтому я не очень надеялась, что мне будет хорошо с тобой. Я не могу быть с мужчиной, который думает только про свое удовольствие, у меня тогда удовольствие не получается.

Она говорила ясно и внятно – так, как можно говорить только на чужом языке, который отлично знаешь. Георгий понимал это, и все-таки ему становилось как-то не по себе от этой внятности ее слов.

– Ну и хорошо, раз так. – Он поцеловал ее, и она с готовностью ответила на его поцелуй. – Только я вообще-то ни о чем не думал.

– Я догадалась. – Она тоже улыбнулась, и ее глаза засияли так счастливо, что неважны стали любые слова и даже интонации. – Ты очень… как это называется… самозабвенный, да!

– Ах ты, догадливая какая! – Он быстро перевернулся на спину, потянув ее за собой, и Ули, смеясь, оказалась у него на животе. – Жалко, Улинька, что я в языках полный дуб. Я бы тебе на твоем языке все лучше сказал, а на чужом ведь все по-другому звучит, и ты, наверное, не так все понимаешь, как я хочу сказать…

– Нет-нет, я все понимаю так. – Она покачала головой и снова поцеловала его, теперь уже не в губы, а в подбородок. – Ты думаешь, я глупая иностранка, да? Это из-за языкового барьера, Георг! Я не такая глупая, честное слово. А к тому же я все-таки старше, чем ты.

– Да? – удивился он. – Сколько же мне лет, по-твоему?

– Наверное, еще нет двадцать пять, – улыбнулась Ули. – А мне уже есть тридцать.

– Ничего себе! – Георгий даже приподнялся на локтях, и Ули ткнулась лбом в его подбородок. – То есть это, конечно, неважно, извини…

– Но почему – извини? – засмеялась она, потирая лоб. – Это еще не так много, и вообще, по-моему, глупо скрывать свой возраст.

– По-моему, тоже, – кивнул он, – но женщины иначе к этому относятся.

– Ваши женщины относятся иначе. – Ули покачала головой и сползла с его живота, легла рядом. – Ваши женщины вообще ведут себя с мужчинами так, как будто они дурочки. Или как будто считают, что мужчины дурачки. Постоянно кокетничают, даже с коллегами в офисе. Это выглядит очень смешно, очень! – Она порывисто села. – Так давно никто себя не ведет во всем мире. Если бы я стала своему коллеге в офисе… как это… – строить глазки, да! – то он бы подумал, что я идиотка или что я заболела.

– Но где же им еще строить глазки, – засмеялся Георгий, – если они целый день в офисе сидят?

– Но можно посидеть вечером в кафе. – Ули дернула голым плечом, и Георгий положил на него руку, провел по нему ладонью. – А у вас очень странно к этому относятся, очень странно! Если женщина сама пригласит мужчину, то это считается неприлично, а если пригласит мужчина, то он думает, что женщина должна сразу пойти в его постель. А когда я скажу им, что это неправильно, то и мужчины, и женщины подумают, что я глупая иностранка. Но как же можно построить нормальные отношения, если у всех такое странное понимание? Или ты тоже думаешь, что надо именно так? – спросила она.

– Не думаю, не думаю, – успокаивающим тоном сказал он. – Я не знаю, как надо. Каждому по-разному, наверное. Но это свинство, конечно: если в кафе посидели, то сразу в постель.

– А ты не хотел тогда в постель, когда мы были в кафе? – вдруг засмеялась Ули. – А мне показалось, хотел!

– Да я вообще сразу хотел, – чуть смущенно улыбнулся Георгий. – Не то чтобы в постель, а… Я всю тебя сразу хотел, понимаешь? Со мной никогда так не было, Улинька! Сразу всю тебя захотел, как только увидел. Помнишь, когда насчет кондиционера приходил? Всю тебя как есть – в том костюме в полосочку…

– Да-да! – вспомнила она. – Я тогда надевала этот костюм в первый раз. Знаешь, как называется такой стиль? «Девушка в моем пиджаке».

– А иди-ка ты ко мне, моя девушка! – Он притянул ее к себе.

– Не «моя девушка», а «девушка в моем пиджаке», – поправила Ули и, помолчав, сказала: – Георг… Извини, я сразу должна была тебе сказать, но все было так… самозабвенно, и я не успела. Дело в том, что у меня есть муж. И, наверное, между нами с тобой ничего не должно было случиться.

Проговорив это – медленно, словно через силу, – Ули замолчала, глядя ему в глаза тем самым, почти умоляющим взглядом. Георгий тоже молчал, ошеломленный.

– Ты думаешь, не должно было? – наконец спросил он.

– Может быть, я так не думаю. – Ули отвела глаза. – Но… Послушай, я должна тебе рассказать все. Извини, я оденусь. – Она набросила себе на ноги сбившееся покрывало, потом нагнулась, подняла с пола блузку. Когда она застегивала пуговицы, пальцы ее чуть заметно дрожали. – Дело в том, что я рассталась со своим мужем. Мы не решили, на какое время или навсегда, но мы оба решили, что нам это необходимо. Ты не спросишь, почему?

– Не спрошу, – мрачно сказал Георгий.

– Вот видишь, Георг, даже ты сразу считаешь, что уже можешь предъявлять ко мне какие-нибудь требования, – мягко сказала она. – Хотя ты очень нетипичный для России мужчина, по-моему.

– Не знаю, типичный или нетипичный, – усмехнулся он. – И никаких я к тебе требований не предъявляю, зря ты говоришь. Просто мне… Ну, нерадостно мне слушать о твоем муже, да еще сейчас. Разве это так уж странно?

Теперь, особенно после Рязани, Ули говорила по-русски гораздо правильнее, чем в первый день их знакомства, и все-таки Георгий почему-то заставлял себя разговаривать с нею медленно, отчетливо, и из-за этого в его речи совсем не было той живой сбивчивости, которая убедительнее словесной логики.

– Мы решили жить пока отдельно, потому что наши взгляды на жизнь очень отличились, – сказала Ули. – Я думаю, ему необходимо обратиться к психологу, но я не уверена, что он это сделает. Во всяком случае, я больше не хотела быть его психологом. Но все-таки, наверное, у меня есть какие-то комплексы для него, и поэтому я чувствовала себя немного несвободной для секса с тобой.

Георгий молчал, не зная, что на это сказать. Он совсем не хотел знать подробности ее супружеской жизни, но вместе с тем ему неловко было попросить ее не говорить всего этого.

Помедлив немного – наверное, все-таки ожидая от него какой-то реакции, – Ули продолжала:

– Дело в том, что Петер очень странный человек. Ему тоже тридцать лет, как и мне, но он ведет себя так, как будто вся жизнь у него еще впереди. К напримеру, он уже девять лет учится в университете, но до сих пор не может сделать свой выпускной экзамен. Он говорит, что не уверен, что англистика, которую он изучает, действительно его интересует.

– Девять лет учится? – Это показалось Георгию настолько удивительным, что он все-таки не удержался от вопроса. – Так что, он все это время не работает?

– Он работает так, как может работать студент, – объяснила Ули; кажется, она обрадовалась тому, что он наконец проявил хоть какой-то интерес к ее рассказу. – У вас это называется подрабатывать. Я тоже подрабатывала, когда была студентка. Я выносила лоты во время аукционов, чтобы показывать их покупателям, и еще развозила пиццу, и помогала школьникам в учебе. Петер подрабатывает бэби-ситтером. Но, конечно, он живет не на эти деньги. У него есть проценты в банке от тех денег, которые оставил для него дедушка.

– Тогда в чем дело? – пожал плечами Георгий. – Тогда, наверное, хоть сто лет можно учиться, если нравится.

– Дело в том, – возразила Ули, – что он стал человек без будущего. Он очень хороший, добрый человек, но это не профессия и не перспектива. Ему нравится только играть на пианино или заниматься с маленькими детьми. Но он не музыкант и не педагог, потому что у него не было терпения, чтобы получить эти профессии.

– Улинька, хватит! – наконец взмолился Георгий. – Ну какого черта мне думать про твоего Петера? Плюнь ты на него и будь со мной, вот и все!

– Я жила с ним десять лет, – тихо сказала Ули. – И хотя я понимаю, что больше не могу с ним жить, потому что я совсем другая, чем он, но все-таки десять лет очень трудно забыть, Георг. Я обрадовалась, когда получила это предложение работать в России. Мне хотелось совсем изменить свою жизнь. И мне кажется, я не ошиблась – Россия по правду как другая планета.

– А я, получается, инопланетянин? – усмехнулся он.

– Ты?.. – Ули легко, едва касаясь, провела рукой по его лицу, убрала волосы со лба. – Ты вызываешь в моей душе смятение, Георг. Я думала, это из-за Петера, но, наверное, все-таки из-за каких-нибудь других причин. Я пока не понимаю.

Он молчал, чувствуя, как тоска укладывается в сердце – осязаемо, как живое существо: крутится, устраивается надолго, царапая изнутри острыми мучительными иголочками.

– Я не хотела тебе сразу сказать, потому что очень обрадовалась тебя увидеть, – сказала Ули, – но завтра я должна уехать в Германию. Это будет почти на месяц, потому что там состоится конференция по правам женщин и я должна про нее написать для журнала. А к тому же у меня будет много работы для нашего фонда. Я думаю, это хорошо для тебя и для меня, если мы сейчас расстанемся.

Георгий совсем так не думал. Он мгновенно потерял способность думать, когда услышал, что ее не будет целый месяц. Только вернулась – и вот опять! Плевать на Петера, плевать на какие-то ее комплексы – да он вообще-то ничего и не видел странного в том, что она рассказала: ведь действительно не вычеркнешь с легкостью из жизни человека, с которым прожил десять лет, да еще если это хороший и добрый человек, даже и без перспектив. Но опять не видеть ее целый месяц…

И вдруг он почувствовал, как все холодеет у него внутри.

– Как – расстанемся? – с трудом выговорил он. – На месяц или… совсем?

– Я это не знаю, Георг. – Ули смотрела куда-то в сторону. – Я не знаю, что для меня будет лучше. И для тебя.

«Для меня не будет лучше расстаться с тобой – ни на месяц, ни навсегда!» – хотелось ему крикнуть.

Но что толку было кричать? Чтобы показаться ей ребенком, у которого отнимают любимую игрушку? Только теперь Георгий наконец почувствовал, что перед ним взрослая женщина, смотрящая на мир совсем иначе, чем он, и совсем не обязательно видящая свое будущее с ним… Да и разве думал он о будущем, когда обнимал ее, целовал, когда она совсем принадлежала ему, а он все равно чувствовал, что его тяга к ней неутолима?

Он молчал, подавленный. Ули вдруг медленно подняла на него глаза.

– Георг, – тихо сказала она, – но сейчас… Ведь сейчас я с тобой, и мне так хочется услышать, как ты говоришь «Улинька»… У тебя такая интонация, которой я не слышала никогда в жизни.

– Улинька, – сказал он, чувствуя, как перехватывает горло от нежности к ней, – у меня такого и не было никогда в жизни… Люблю я тебя, Улинька, милая, так люблю, что сердце разрывается!

Она наклонилась и стала целовать его лицо – быстро, словно боясь, что кто-нибудь ей помешает, а он торопливо расстегивал пуговицы на ее блузке, которые она десять минут назад зачем-то застегнула.

Глава 10

«Цвет морской волны. Вот морская волна, и она своего цвета».

Георгий смотрел на подернутую мелкими бликами воду гавани и каким-то очень далеким краем сознания удивлялся тупости своих мыслей.

Вода в Средиземном море действительно была совсем другого цвета, чем в Азове, он не знал, как этот цвет назвать, и вот уже полчаса, пока ждали заказа в маленьком рыбном ресторанчике на берегу, вяло перебирал в уме оттенки.

Они специально приехали в городок Марсашлокк, потому что еще в самолете Нина прочитала в аэрофлотовском журнале, что именно здесь готовят самую свежую рыбу.

– И осьминогов, прикинь! – сказала она, уговаривая Георгия выбраться в этот Марсашлокк. – Живого осьминога при тебе из моря вынимают – и прямо на кухню! А вискаря и там наливают, не волнуйся.

Если бы год назад ему сказали, что он окажется на Мальте и ему не захочется шагу ступить из отеля, – он бы не то что не поверил, а просто решил бы, что над ним издеваются. Новые впечатления всегда будоражили его, будили воображение, даже если это были всего лишь впечатления от глухого поселка в дальневосточной тайге. А уж Мальта!..

И вот он сидел за темным деревянным столом в прохладном зале по-домашнему уютного мальтийского ресторанчика, тупо смотрел, как разноцветные яхты покачиваются на волнах цвета морской волны, как на их мачтах трепещут от бриза флаги неведомых государств, и с тоской думал о том, что придется еще ужинать, а потом добираться в отель: ловить такси, ехать, делать еще что-то ненужное…

Даже Нинка, которая вообще никогда и никак не оценивала его действий, была слегка ошеломлена таким равнодушием к Мальте.

– Хорошо же здесь, – как-то почти испуганно сказала она, видя, что Георгий третий день подряд сидит на балконе, выходя только в бар, чтобы пополнить запасы виски. – Может, в эту поедем, как ее, в Мдину, где рыцари жили? Ты же хотел… Или давай ночью искупаемся? Или на катере поплаваем?

– Поплавай одна, а, Нин? – попросил он, и Нинка замолчала.

Она и раньше ничего от него не требовала, но сейчас вообще была тише воды, ниже травы. И Георгий понимал, почему.

Тогда, неделю назад, он возвращался от Ули в полной уверенности в том, что сегодня, сейчас, сразу же, как только войдет в квартиру, все объяснит Нине. Он не знал, как это сделает, что скажет сначала, что потом, но понимал, что они расстанутся немедленно. И как это могло быть иначе? Пусть Ули сказала, что не знает, как будет лучше, пусть она уехала, но он-то не думал о том, что лучше и что хуже! Он весь был полон ею, он не понимал, как будет жить без нее целый месяц. Бесконечный месяц, гораздо более невыносимый, чем предыдущий, когда она была в Рязани, потому что теперь каждая клеточка его тела и души помнила ее, такую мгновенно родную и так же мгновенно – недостижимую. Вся она была, как в песне голос одинокий – и такой родимый, и такой далекий…

Георгий ожидал, что Нинка, как всегда, распахнет дверь прежде, чем он успеет вставить ключ в замок, или сразу выйдет ему навстречу из комнаты, – и он тут же все ей скажет. Но когда он вошел, в квартире было темно, и что-то вдруг дрогнуло у него в груди: это уже было однажды, темнота и тишина в вечерней квартире…

Нинка сидела на матрасе, поджав ноги и обхватив себя руками за плечи, и в этой ее позе было что-то такое тревожное и вместе с тем беззащитное, что он молча остановился на пороге.

– Пришел… – сказала она совсем не своим голосом, чуть слышно, как будто с петлей на горле. – Ты пришел…

– А куда бы я делся? – сказал Георгий.

И тут же понял, что после этих слов, которые он как-то машинально, не думая, произнес успокаивающим тоном, уже невозможно сказать ей то, что он собирался сказать.

Нинка одним стремительным движением поднялась с матраса, сделала несколько шагов и остановилась, словно не решаясь его обнять, хотя уж что-что, а это она всегда делала без раздумий.

– Дура я! – наконец выговорила она и вздрогнула. Так она иногда вздрагивала во сне, а потом рассказывала, что ей снилось, как она падает в пропасть. – Показалось, что ты… не вернешься. Сижу, трясусь, свет боюсь включить, а почему, сама не пойму. Думала, с тобой случилось что… Ничего с тобой, а?

– Ничего. – Теперь ему показалось, что петля затягивается уже на его горле. – Со мной ничего.

Он долго ждал, когда Нинка наконец уснет: курил на кухне сигарету за сигаретой, пил водку из начатой бутылки, которую нашел в холодильнике. Она не спала – Георгий чувствовал это, хотя из комнаты не доносилось ни звука. И он не мог себя заставить войти в комнату, лечь рядом с нею…

Он никогда не представлял своего будущего с Нинкой. Правда, он вообще не представлял себе своего будущего – с тех самых пор, когда понял, что не будет снимать кино, и никогда больше не глянет в визир камеры, и не увидит того ясного, трепетного и живого мира, который он мог увидеть только в визир. Слишком мучительно было думать о будущем, в котором этого мира нет, – и он не думал. Но все-таки представить, что вот ему тридцать, сорок, пятьдесят лет, и он точно так же, как сейчас, живет с Нинкой… Это было как-то непредставимо.

И вдруг оказалось, что то мгновение, вот именно мгновение, всего несколько секунд, когда он должен будет сказать, что уходит от нее, еще более непредставимо и даже почему-то невозможно. Как это сделать, что ей сказать? И что с ней будет, когда он это скажет? Впрочем, для того, чтобы догадаться, что с ней будет, не надо было обладать особенным воображением.

И что ему было делать?

Георгий докурил последнюю сигарету, машинально вытряхнул пепельницу в ведро, допил водку и пошел в комнату. У него было такое чувство, словно он бросается в омут головой.

«И лучше бы в омут головой», – мелькнуло в чуть затуманенном спасительной водкой сознании.

Нина, конечно, не спала.

– Может, на Мальту поедем? – услышал он ее голос в темноте. – Ты же хотел. Хоть на недельку, а? Отдохнул бы… Там тепло сейчас, наверно, не то что тут – ходишь, дерьмо со снегом месишь, а еще ноябрь только начался, вся зима впереди.

– На Мальту? – помолчав, переспросил он. – На Мальту… Да, поехали на Мальту.

Теперь ему было совершенно все равно, что говорить, так же все равно, как и то, куда ехать. И загранпаспорт у него был готов. Они ведь собирались на Мальту еще летом, но потом он занялся малолетниковской квартирой, а потом появилась Ули, и ему стало ни до чего…

Так он впервые в жизни оказался за границей, совсем не осознавая этого, словно под наркозом. Впрочем, наркоз действительно был, и очень действенный: Георгий начал пить еще в Шереметьево, как только они прошли пограничный контроль и оказались в дьюти-фри, прямо перед ирландским баром. Нинка выпила рюмку «Бейлиса», а он набросился на виски, как будто прошел через пустыню и наконец-то добрался до колодца.

И было даже не жаль, что все ему безразлично, ничему он не радуется: ни Москве, такой необычной с высоты, – он ведь и на самолете летел впервые в жизни, ни каким-то совсем диким и таким странным поэтому Пиренеям. Черный туман клубился в пиренейских пропастях, не было видно ни дорог, ни жилья, а ведь это все-таки не Кордильеры какие-нибудь – европейские горы…

Георгий вспомнил, что хохотал до икоты, когда Нинка рассказывала, как отец брал ее, шестнадцатилетнюю, с собой на гастроли Большого театра в Штаты.

– Ну и как тебе Нью-Йорк? – спросил Георгий, ожидая, что она вспомнит хотя бы небоскребы.

– Да никак, – пожала плечами великолепная пиратка. – Та же Москва, только апельсинов больше.

И вот теперь даже Нинка с ее потрясающим пофигизмом казалась рядом с ним восторженным ребенком.

Из всей Мальты он запомнил, и то смутно, только какой-то собор, который стоял на горе и был такого же цвета, как гора, – серебристо-палевого. Георгий смотрел на этот собор с балкона, а по горе определял время суток: вечерами вся она начинала мерцать и светиться какими-то огоньками, и собор тоже светился, и словно бы не снаружи, а изнутри. Так в Недолово осветилась однажды туча, закрывшая предзакатное солнце: каким-то невозможным серебряным светом, тусклым и ослепительным одновременно. Георгий запомнил это, потому что замечал и запоминал все, что было связано со светом. И этот собор на горе тоже, хотя теперь-то все это было совсем ни к чему…

Отель, в котором они поселились, оказался настоящим роскошным пятизвездным отелем – со множеством баров и ресторанов, с глубокими кожаными креслами в необозримом мраморном холле, над которым вилась галерея с колоннами и цветами, с такой же необозримой кроватью в номере, про которую Нинка откуда-то знала, что она называется «кинг-сайз», как сигареты, и что это значит «королевский размер». Ну да, ей же, наверное, в турагентстве объяснили, когда она ездила за путевками. Георгий дал ей деньги и сказал, чтобы брала то, что ей понравится; ему было все равно.

Он засыпал на этой роскошной кровати только под утро, совершенно пьяный и совершенно бесчувственный. Нинка лежала где-то на другом краю шелкового королевского поля.

… – Ты сначала осьминога будешь или сразу рыбу? – Нинкин голос отвлек его от бессмысленного созерцания гавани. – Может, винчика выпьем? Здесь кисленькое, холодненькое. Или вискаря хочешь?

– Все равно, – ответил он.

«Все равно, сейчас напиться или вечером. Какая разница?»

В отель они вернулись, когда до вечера было еще далеко, и Георгий предложил пойти в бар. Нинка обрадовалась так, как будто не была в баре никогда в жизни, а ему просто невыносимо было оставаться с ней в комнате. Невыносимо было видеть ее глаза, то вспыхивающие с какой-то лихорадочной надеждой, то печально гаснущие.

– А что это народу столько? – вяло удивился он, когда они спустились в холл.

– Да тут же фестиваль какой-то телевизионный, – объяснила Нинка. – Ты не знал, что ли? Они уже дней пять тусуются, и наши тоже есть.

В большом баре на первом этаже народу было еще больше, чем в холле. К тому же народ этот активно пил и гулял, и, похоже, уже давно, так что атмосфера была более чем оживленной. И то, что «наши тоже есть», сразу чувствовалось.

– Пошли в другой какой-нибудь, – вздохнув, сказал Георгий. Меньше всего ему сейчас хотелось с кем-нибудь пообщаться. – Тут же, наверное, баров этих полно.

Другой бар нашелся быстро – на пятом этаже, в укромном уголке коридора. Он был тих, пуст, полутемен, и виски в нем, конечно, имелся. А больше ничего и не надо было.

Правда, вскоре вошла еще какая-то парочка, да не какая-то, а очень даже эффектная. Во всяком случае, мужчина был высокий, собою видный, а женщина – та и просто красавица, в длинном вечернем платье, с походкой и плечами королевы. Лица были почти неразличимы в полумраке, но было в них что-то знакомое.

– Он «Новости» ведет по ящику, – зачем-то сказала Нинка, хотя Георгий ни о чем ее не спрашивал. – И она тоже, только не на российском канале, а на частном, новом. Фанаты их, что ли, достали, чего сюда пришли-то?

Он понимал, зачем она все это говорит. Потому что невыносимо молчать целый день и выдерживать его целодневное молчание, потому что она хочет, чтобы он хоть чем-то заинтересовался. Ну, хоть этим мужчиной со «звездным» лицом, или этой женщиной, действительно красивой, без эффектного лоска, которым так и светился ее спутник. Но он не заинтересовался, и Нинка замолчала.

Так, в молчании, они сидели довольно долго. Звездная парочка направилась к выходу, женщина взглянула на Георгия необычными, узорчатыми, как камни, глазами и почему-то улыбнулась, как будто вспомнила что-то хорошее.

– Все равно ты меня не любишь, – вдруг сказала Нинка. – И зачем тогда все?

В ее голосе послышалось такое безысходное и такое непривычно спокойное отчаяние, что Георгий наконец поднял на нее глаза. Язык у него уже совсем не шевелился, и это было хорошо. Иначе он опять сказал бы что-нибудь успокаивающее, и она опять поверила бы, потому что хотела поверить, вернее, боялась не поверить.

Телефон зазвонил у него в сумке, и он с трудом, как слепой, нащупал «молнию». Он не ждал звонка, он все время повторял про себя, что не ждет звонка, но повсюду таскал за собой эту сумку, потому что телефон был громоздкий и не помещался в кармане летней рубашки.

И вот телефон зазвонил, и Георгий почувствовал, что сердце у него сейчас остановится. Конечно, это мог быть Федька или какой-нибудь сосватанный Федькой же клиент. Да нет, никто другой это быть не мог. Он все понял по знакомому, единственному сердечному трепету – так бабочка трепещет над огнем…

– Георг? – услышал он в трубке. – Я не очень поздно позвонила, ведь в Москве сейчас почти ночь? Ты слышишь, Георг?

– Да. – Он почувствовал, как многодневный хмель вылетает из него вместе с дыханием. – Я слышу.

– Я хотела только сказать, что прилечу в Москву совсем скоро, уже завтра вечером, – сказала Ули. – Я раньше покончила дела в Германии. И еще я хотела спросить: я могу позвонить тебе, когда уже вернусь?

Нина сидела напротив за столом и смотрела на него блестящими настороженными глазами. Он забыл обо всем.

– Я тебя встречу, – сказал он. – Скажи только, во сколько ты прилетаешь.

– Георг… – Она произнесла его имя совсем тихо, как будто вздохнула. – Это будет рейс «Люфтганза» из Дюссельдорфа, он бывает один раз в день и прилетает вечером в Шереметьево. Но ты правда хочешь меня видеть?

– Я тебя встречу, – повторил он. – Я тебя люблю.

Нина встала и вышла из бара.

Георгий поднялся из-за стола сразу же, как только выключил телефон, но еще пришлось расплачиваться с барменом, и поэтому он оказался в номере, когда она уже была там – стояла у распахнутого балкона и смотрела на темное море, по которому плыл маленький сияющий катер. Мокрые пряди тяжело лежали на ее плечах: в Марсашлокке она купалась, и волосы еще не высохли. Впервые она не оглянулась, услышав, что он открыл дверь.

– Нина, – сказал Георгий ей в спину, – ты же все поняла…

– Я давно поняла, – ответила она, по-прежнему не оборачиваясь. – Еще в Москве. Сразу.

– Собирайся, едем в аэропорт, – сказал он. – Не надо тебе одной здесь оставаться.

Она наконец обернулась, но по-прежнему не взглянула на него, а, стремительно пройдя через весь их просторный роскошный номер, открыла зеркальный, на всю стену, шкаф и достала из него дорожную сумку.

Внизу, в холле, Георгий задержался у стойки, отдавая ключи портье. Нина сидела в кожаном кресле у выхода и смотрела прямо перед собою темными, как пропасти Пиренеев, глазами.

Он достал телефон, набрал номер.

– Тамара Андреевна, – сказал он, – извините, некогда подробно объяснять. Мы возвращаемся в Москву, я вам позвоню, когда сядем в самолет, и скажу номер рейса. Пожалуйста, встретьте в Шереметьево. – И, помедлив секунду, добавил: – Нина поедет домой с вами.

– Куда домой – ко мне? – растерянно переспросила ее мама. – Или к себе? Или… к вам?

– Я не знаю. Я вас очень прошу, отвезите ее, куда она скажет.

Прямого рейса ночью не было, но ожидали посадки самолета, летевшего транзитом в Москву из Сенегала. Георгий намертво встал у окошка кассы, как будто это был не цивилизованный европейский аэропорт в ноябре, а автобусный вокзал в Таганроге в разгар дачного сезона. Со стороны он, наверное, выглядел жутковато: огромный, совершенно не загоревший, несмотря на солнечную мальтийскую осень, с белым лицом и с темными кругами у глаз, и глаза – как ножи. Но ему было наплевать на то, как он выглядит со стороны.

Уже через полчаса выяснилось, что к кассе он встал не зря. Желающих улететь в Москву почему-то собралось довольно много, и все они рвались к окошку, и нервничали, и матерились. Даже услышав мат, Георгий не сразу понял, что стоит в толпе соотечественников. Просто ему было ни до чего – вся его воля и страсть были направлены только на одно: быть в Москве в ту минуту, когда прилетит Ули, чтобы не пробыть без нее больше ни одной лишней минуты.

– Парень, ты что, уснул? – услышал он. – Ну пусти перед собой, а? Я ж, блин, не виноват, что начальство гребаное вызывать вызывает, а билеты заказать – хрена собачьего, добирайся сам как хочешь. Прикинь, и так ведь обидно: все как белые люди на Мальте пьют-гуляют, а я как бобик езжай куда-то в Муркину Жопу с президентом малахольным, как будто в Москве дураков не нашлось!

Судя по этим словам, по жилету со множеством карманов, а еще точнее, по обиженному на весь белый свет лицу молодого парня, который теребил Георгия за рукав ветровки, – тот был телевизионщиком и его срочно отзывали с фестиваля. В любой другой раз Георгий, конечно, вник бы в его тяжелое положение и пропустил перед собой в кассу, но только не сейчас.

– Становись за мной, – сказал он. – Хоть стреляй – вперед не пущу.

– Ну ладно, ладно! – сказал парень, почему-то опасливо. – Че глаза у тебя чумовые такие? За тобой так за тобой, я ж ничего…

В самолете было душно, пахло чем-то резким и непривычным, и он был полон чернокожих сенегальцев в белоснежных балахонах. Как только улеглась посадочная суета, выяснилось, что билетов на Мальте продали больше, чем было свободных мест, но покидать салон, как умоляла стюардесса, никто не собирался.

Георгий с трудом нашел для Нины место в самом хвосте, где столбом стоял сизый сигаретный дым, и присел на корточки рядом с ее креслом. Ее рука с обвитой вокруг запястья золотой цепочкой-ленточкой лежала на подлокотнике, длинные пальцы вздрагивали, и он чуть не накрыл ее руку своей ладонью, но вовремя понял, что такого мученья Нина не заслужила. Все-таки, наверное, рука его как-нибудь дернулась, потому что она вдруг проговорила, по-прежнему не глядя в его сторону:

– Офигенно добрый, да? Думаешь, если собаке хвост постепенно отпиливать, то это ей легче? Да нет, лучше уж сразу отрубить.

А может, совсем не дернулась у него рука, а просто Нина чувствовала все, что он еще только собирался сделать.

Она не оглянулась на него и в Шереметьево, когда вышли в гудящий зал прилетов и им навстречу бросилась перепуганная Тамара Андреевна, не оглянулась и на площадке, к которой подъезжали такси…

– Нина, – сказал он – снова ей в спину, – прости ты меня, если можешь.

И тут же подумал: «Убить бы тебя, козла, а не прощать».

– Херню бы не порол, – сказала Нина и вдруг обернулась так стремительно, что ее волосы хлестнули его по лицу. – Вроде раньше соображал ты не туго. Ну, влюбился, и что теперь, всю жизнь со мной возиться, как с инвалидом детства?

Она говорила резко, грубо и правильно – говорила то, что он знал и сам. Но когда она вдруг вскинула руки ему на плечи и прямо взглянула в глаза своими пиренейскими глазами, Георгий совершенно отчетливо понял: такого он не делал никогда в жизни.

Он думал, что она скажет еще что-нибудь, но Нина не сказала ничего – убрала руки, отвернулась и пошла к такси, бросив по дороге:

– Поехали, маман.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю