332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Анна Берсенева » Ловец мелкого жемчуга » Текст книги (страница 11)
Ловец мелкого жемчуга
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 21:19

Текст книги "Ловец мелкого жемчуга"


Автор книги: Анна Берсенева






сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 12

Сдавать летнюю сессию Георгию не пришлось. Регина выполнила свое обещание, и без зачета по английскому его просто не допустили к экзаменам.

– Не журись, Рыжий, – успокаивал Федька. – Думаешь, ты один такой? Да у тебя, считай, все в ажуре, кроме этого английского поганого! У Лерки с Лоркой, вон, пропусков больше, чем дней в году, и ничего, не плачут.

– Да и я вроде не плачу, – сердито сказал Георгий. – Но и радоваться нечему. Пока только стипендию не дали, а осенью вышибут на хрен. Думаешь, она мне в сентябре зачет поставит?

– Стипендию! – хмыкнул Казенав. – Взрослый мужик, а рассуждаешь как девочка. Что тебе та стипендия? Кошкины слезы. Да на нее хлеба не купишь! А и выгонят – тоже невелика потеря. Я ж тебе говорил, Рыжий… – В последнее время Федька все чаще разговаривал с ним вот так, серьезно глядя в глаза. – Говорил тебе: по-другому надо. Знаешь, за что менеджера ценят? За умение взглянуть на ситуацию новым взглядом.

– Я не менеджер, – пожал плечами Георгий.

– А тебе и не надо, – усмехнулся Казенав. – Что тот менеджер? Шестерка чья-то, больше ничего. Ты сам себе хозяин будешь, вот же в чем кайф! Люди за свободу на баррикадах гибнут, а тебе она сама в руки идет. Знаешь анекдот?

– Ну, какой еще анекдот? – вздохнул Георгий.

– А как мужик пристает ко всем на улице: «Скажите, пожалуйста, как пройти в библиотеку?» Наконец один ему отвечает: «Делом займись, делом!»

– Хорош выбор между делом и библиотекой! – рассердился Георгий. – Сам выбирай, если хочешь.

– А тебя никто и не заставляет выбирать, – спокойно ответил Казенав. – Прикинь: ну, выгонят тебя осенью – и что? А ничего! Пойдешь, побираясь дорогой, или как там у классика написано? А если при своем деле будешь, при нормальных деньгах – да фиг ты им пойдешь, куда не захочешь! Ты эту учебу копейка в копейку оплатишь на коммерческом, и не над зачетом несчастным будешь трястись, а учиться по индивидуальному плану, и тебе же еще спасибо скажут! А хоть и не выгонят… Жорик, пять лет пролетят – не заметишь. Думаешь, сладко после всего этого на малую родину возвращаться?

Федька дернул головой назад. Он сидел на подоконнике, занавески на только что вымытом окне были раздвинуты, и Москва простиралась у него за спиной, насколько хватало взгляда – огромная, живая, сияющая под солнцем, окутанная чистой майской зеленью.

– Н-не сладко… – невольно ответил Георгий, хотя вопрос был, пожалуй, риторическим.

– Вот и я о том же, – кивнул Казенав. – Так что думай, Жорик, думай. Только головой, а не другим местом. Да и чего тут думать, если подумать? – засмеялся он. – Будет дело – скажу, и все дела.

С сессией не повезло, зато, кажется, повезло с летней практикой. Вообще-то и к ней могли не допустить, но помог Валера Речников. Он перехватил Георгия в стеклянном коридоре, ведущем к учебной студии, и, по своему обыкновению без предисловий, спросил:

– На съемки поедешь со мной? Зачтут тебе как практику.

– Конечно! – обрадовался Георгий. – А почему «поедешь»? Ты разве не в павильоне снимаешь?

– Да вообще-то не совсем со мной. – Валерино широкое как лопата лицо осветилось щербатой улыбкой. – И даже совсем не со мной. Я и сам там с боку припека. Но уж больно интересно посмотреть! Я даже диплом пока снимать бросил – подождет меня вечность. Ишь, Гора, у тебя аж нос от любопытства зашевелился! – вдруг засмеялся он.

– Ну и что? – слегка смутился Георгий. – Мне же тоже интересно.

– Правильно, что интересно, – кивнул Валера. – С Джованни Порта поедем, вот с кем! Слышал, надеюсь, про такого?

Еще бы не слышать! Режиссера Джованни Порта называли живым классиком итальянского кино, а некоторые из институтских снобов даже уверяли, что он круче, чем «чересчур раскрученный» Феллини. Насчет чрезмерной раскрученности Феллини Георгий мог бы поспорить, но имя Порта его ошеломило.

– В каком смысле – поедем с Джованни Порта? – проговорил он. – В Италию, что ли?

– А вам, городским, сразу бы за бугор, – поморщился Валера. Он слегка бравировал своим деревенским уральским происхождением и, скорее всего, втайне сравнивал себя с Шукшиным, но эта слабость не была у него настолько сильной, чтобы мешать общению. – В деревню поедем. В обычную русскую деревню. Он «Дом с мезонином» будет снимать – ну, по Чехову твоему.

Георгий уже привык к тому, что многие по простой ассоциации связывают с ним имя таганрогского жителя Чехова – писателя, совсем ему не близкого. Воспоминание об Элизе Карловне на миг кольнуло сердце, но любопытство оказалось сильнее воспоминаний, и он принялся расспрашивать:

– А где снимать будет? А когда? А меня кем возьмет?

– Погоди, Гора, не сыпь все сразу! – Валерин смех казался таким же широким, как его лицо. – Отвечаю по порядку. Натуру он уже выбрал – во Владимирской губернии, неподалеку от города Александрова. Это от Москвы сто километров, но Россия настоящая, не та, что в пределах Садового кольца. Приезжает в июне, так что договаривайся, чтобы сессию перенесли тебе.

– Да мне ее и так уже… перенесли, – пробормотал Георгий. – Ладно, это неважно. А мы-то ему зачем нужны?

– Мы? – хмыкнул Валера. – Эх, Гора, да пока мы с тобой кому-то будем нужны, много воды утечет! А тем более Порте. Просто дешевые мы с тобой, вот и понадобились. Не конкретно мы, а вся страна. Бюджет у него не голливудский, вот он и готов в дикой России снимать, лишь бы копейку сберечь.

– При чем тут копейка? – не согласился Георгий. – Он же из-за натуры, наверное. Что ему, русский дом с мезонином в Италии снимать?

– За деньги тебе в Италии, а хоть, для схожести пейзажа, и в Канаде такой русский мезонин отгрохают, что любо-дорого посмотреть, – усмехнулся Речников. – С теплым сортиром, между прочим, а это для западного человека не последний фактор. Зато тут он половину съемочной группы по дешевке наймет, вот и экономия. Ладно, нам-то польза, – добавил он. – Хоть глянем, какая техника бывает, как профессионалы работают.

«Выходит, и правда, что ни делается, все к лучшему, – подумал Георгий. – Сейчас бы сессию сдавал, еще и не отпустили бы… А так – вольному воля!»

Практичность итальянского режиссера подтвердилась еще до отъезда на натуру. Выяснилось, что студентам, которые будут зачислены в съемочную группу, оплаты не полагается – только питание и зачет летней практики.

– Эх! – вздохнул, узнав об этом, Речников. – Как Ваньки Жуковы какие-нибудь, спасибо, что шпандырем не дерут. Так-то оно, Гора, нищими быть… Что ж, по одежке протягивай ножки. Хочешь работать – национальную гордость свою придется куда подальше засунуть.

Судя по Ваньке Жукову, Валера недавно перечитал Чехова, то есть подготовился к съемкам основательно.

– Да при чем тут национальная гордость? – удивился Георгий. – Он же нас вроде как подмастерьями берет, правильно? Ну, у Леонардо да Винчи были же подмастерья, вот и он так. За это самим платить полагается, по-моему.

– Подмастерьями! – усмехнулся Речников. – Спасибо, если раз-другой камеру даст в руках подержать. И то без пленки. Подай-принеси, на что мы ему еще сдались?

Георгий кивал, словно соглашался, но на самом деле на национальную гордость ему было наплевать. Он любил перемены, откликался на все, чем манила жизнь, и не думал о том, что она может его обмануть. Ну, не придется поснимать необыкновенной камерой «Арифлекс». Так ведь до сих пор он вообще видел ее только на картинке. В руках подержит – уже хорошо!

Да и то, что Валера назвал «настоящей русской деревней», было для него привлекательно. Он тосковал по морю, по степи, начинавшейся прямо за городской чертой Таганрога, по тому ничем, кроме горизонта, не ограниченному простору, который видел с детства. Но это была какая-то особенная тоска: она не требовала удовлетворения. Георгий вовсе не хотел увидеть все это сейчас – и море, и степь. Они были у него внутри, и этого ему хватало. А хотелось совсем другого – нового. Он помнил суровость огромной дальневосточной тайги, и ему было интересно увидеть обычный среднерусский лес, и деревенские дома, и луг с цветами – все, о чем он до сих пор только читал и что было для него, по сути, почти такой же экзотикой, как тропические пальмы. Подмосковные рощицы, куда он ездил снимать учебные этюды, были не в счет – он чувствовал их исхоженность и истоптанность, а близость большого города делала их почти декоративными.

Все с самого начала оказалось совсем не так, как он ожидал. Георгию представлялось, что съемки будут проходить в тихом, даже глухом месте, что там будет маленькая деревня, стоящая над речным обрывом, и церковная колокольня, и старая усадьба, и живописно-таинственный парк, пронизанный прямыми аллеями, и что-нибудь еще живое, трепетное, что бывает незримо разлито в воздухе и от чего сразу пробуждается воображение.

Но деревня Недолово, в которую микроавтобусы съемочной группы с трудом добрались по раскисшему от дождей проселку, отвечала только одному из этих его представлений: была такой глухой, что казалась вообще несуществующей. Все остальное – и живописность, и разлитая в воздухе трепетность – отсутствовало напрочь, это Георгий сразу почувствовал.

Во-первых, не было никакой усадьбы. Вернее, к их приезду она уже почти была – ее смонтировали у лесной опушки, и прямо за ней начиналось пустое поле. Но то ли из-за того, что монтаж огромной декорации еще не был закончен, то ли из-за самого сознания декоративности этого дома с мезонином, – никаких чувств, кроме недоумения, он у Георгия не вызвал.

Во-вторых, то, что должно было изображать парк, было на самом деле невразумительным скоплением старых деревьев, в котором только при наличии большой фантазии можно было угадать какое-то подобие аллей.

Бегали туда-сюда люди, русский мат мешался с итальянскими мелодичными восклицаниями, стук молотка – с визгом дрели, все было затянуто серой пеленой дождя, и все выглядело какой-то бестолковой суетой, ничем больше.

Наверное, то же самое почувствовал и Валера. Оглядев с пригорка будущую съемочную площадку, он протянул:

– Да-а, домик-то с мезонином подгулял… Да и парк, прямо скажем, убогий. Кто это им подогнал такую натуру?

– Неужели старинной усадьбы не могли найти? – поморщилась Ирина, Валерина подружка с актерского факультета.

Ирина приехала исключительно для того, чтобы, как она сказала с настороженной беспечностью, «проследить за темпераментными итальянками, которые с потрохами сожрут нашего простодушного Валерика». Георгию казалось, что беспокоиться о Валере в этом смысле ни к чему. Даже удивительно было: что нашла в нем роскошная длинноногая Ирина? Внешность у Речникова была самая что ни на есть незамысловатая, ухватки под стать внешности, а отношение к подруге под стать ухваткам.

– Ну, это как раз правильно, – объяснил Валера. – Усадьбы у нас – проще новую построить, чем старую из руин поднять. Ладно, приехали так приехали. Пошли с начальством знакомиться.

Но тут же выяснилось, что знакомиться с русскими помощниками третьих режиссеров и операторов начальство вовсе не собирается. Съемочная группа была огромной, ее работа производила впечатление полного хаоса, где-то в центре этого хаоса маячил долговязый Джованни Порта, и подойти к нему не представлялось возможным – так же, как и к его оператору Марио Монтале. Георгий только разглядел издалека, что Монтале, в противоположность режиссеру, маленький, толстый и подвижный.

«Как в компьютерной игре», – мельком и без особой радости подумал он.

Игру в компьютерного Марио Георгий освоил, когда вечерами печатал квартирные объявления в фирме Федькиного приятеля.

На жительство его определили вместе с Валерой. Но у старушки, дом которой указал им администратор, была свободна только одна комната. Где будет жить не предусмотренная штатным расписанием Ирина, никого, естественно, не интересовало.

– Ирка – она ничего, не помешает, – смущенно пробормотал Речников. – Она тихая вообще-то…

– Ну да, тихая! Храпит небось как слон, – засмеялся Георгий. – Нет уж, пойду другое жилье поищу, а вы тут без меня как-нибудь.

Ирина восприняла это как должное и даже не посмотрела в его сторону. Валера бросил на Георгия быстрый благодарный взгляд.

Найти жилье оказалось труднее, чем он предполагал. Деревня Недолово находилась километрах в пятидесяти от шоссе и не была рассчитана на такое массовое нашествие, как киносъемки. Домов в ней было мало, половина из них стояли заколоченными, а в другой половине жили либо древние старушки, либо беспросветные алкаши. Дома со старушками уже разобрали другие киношники, а алкаши, мгновенно проникнувшись сознанием своей значимости, называли Георгию такие несусветные цены, словно речь шла не о запущенных развалюхах, а о московских квартирах.

– А морда у тебя не треснет? – возмутился он, услышав от очередного невменяемого хозяина, сколько тот хочет за комнату в приземистом доме, который к тому же выглядел так, словно вот-вот завалится набок.

– Морда у меня крепкая, выдержит, – заявил мужик и довольно ухмыльнулся, дохнув перегаром.

На вид ему было лет сорок, но во рту не хватало половины зубов.

– Не найдешь же никого за такие деньги, – пожал плечами Георгий. – Итальянцы в Александров уезжают на ночь или в вагончиках живут, а наши все уже расселились. Я опоздал просто, потому и ищу, – попытался объяснить он.

– Не найду – ну и на хер, – еще шире улыбнулся хозяин. – Нехай тогда хата пустая стоит. Так чего, будешь заселяться?

– Не буду, – отрезал Георгий. – Пустая так пустая. Ешь ее с маслом, свою хату!

Хозяин беззлобно матюкнулся и ушел в дом.

«Лучше под деревом буду ночевать, – сердито подумал Георгий. – Вот, елки, ценит себя народ!»

Он дошел до конца единственной деревенской улицы и остановился, как будто и вправду выбирал подходящее дерево.

«Хоть под во-он тем дубом! – подумал он. – А что, не хуже, чем в «Войне и мире».

При взгляде на огромный раскидистый дуб, одиноко стоящий у околицы, ему почему-то стало весело.

«Что-то я расфилософствовался не в меру, – подумал Георгий. – Займу пустую хату, там видно будет».

И он решительно зашагал к последнему на улице дому, окна которого были заколочены досками.

Замка на двери не было – тоже только доски. Георгий с трудом оторвал их, пользуясь, как рычагом, найденной во дворе железной палкой, с еще большим трудом открыл скрипучую дверь, и на него пахнуло нежилью, сыростью, какой-то глубокой пустотой.

Мелкий дождь все сеялся и сеялся, брезентовая штормовка давно намокла, и, когда Георгий вошел в дом, стукнувшись лбом о низкую притолоку, ему показалось, что пустота и сырость пронизывают его до самого сердца.

Дом состоял из единственной небольшой комнаты. Как только глаза привыкли к полутьме, он увидел в середине кирпичную печку с приоткрытой чугунной дверцей. Возле печки были свалены серые от времени дрова. Они занимали полкомнаты, но, видно, неизвестный хозяин не решился оставить их на дворе.

Печку Георгию топить не приходилось. Он вспомнил, что в ней должна быть какая-то вьюшка, которую нельзя закрывать раньше, чем по дровам перестанут плясать синие огоньки, а то угоришь.

«Эта, что ли? – подумал он, вытягивая из бока печки какую-то плоскую железку. – Вроде эта. Ладно, все равно деваться некуда, авось не угорю».

Дрова были сыроваты, но разгорелись сразу. Георгий присел на корточки перед открытой дверцей, приложил руки к теплому печному боку. Огонь заворожил его, он не мог отвести глаз от пламени, да его и просто разморило после суеты всего этого бестолкового дня. Почувствовав, что глаза сами собою закрываются, он прикрыл дверцу печи, поднялся и вышел на улицу.

На лицо сразу будто сырой платок накинули. Дождь не усилился, но и не ослабел; отяжелевший воздух был им пронизан и пропитан. И все-таки что-то изменилось, когда он разжег огонь в этом заброшенном доме. Та живая трепетность, которой Георгий уже и ожидать перестал, вдруг стала для него внятной и зримой. Она была во всем – и в этой тонкой дождевой завесе, и в унылой деревенской улице, и в пронзительно простых очертаниях колокольни в ее конце, и в однообразии деревьев недалекого леса, и в тихом дыхании реки под обрывом… Что-то отозвалось в его сердце на все это, и сердцу стало так странно – и больно, и счастливо.

«В горле свербит – опять простыл, – стыдясь перед самим собой этого неожиданного чувства, подумал Георгий. – Что за организм такой дурацкий!»

Он еще долго стоял на пороге, вглядываясь во что-то вдалеке, а когда наконец вернулся в дом, печка уже дышала жаром и тепло охватило его сразу, словно обняло.

Глава 13

«Дорога стелется, – думал Георгий. – Вот, значит, как она стелется. И правда, как будто ткань расстелили. По земле, по небу…»

Дорога вывела его из леса, а теперь шла через луг, и над этой пыльной дорогой в небе простиралась еще одна – бесконечная, до самого горизонта, светлая и прямая дорога из похожих на длинные ленты облаков.

Он был взволнован, растерян, ему казалось, что он все еще смотрит в визир камеры, потому и видит все так ясно, так необычно, как не видел еще никогда в жизни.

И никогда в жизни не ходил он куда глаза глядят, а теперь уже два часа шел именно так – куда вели его глаза и дорога.

Он думал только о том крошечном эпизоде, который Марио Монтале почему-то – может быть, просто из-за своего всемогущего каприза – разрешил ему сегодня снять. Да и снять ли? Может, в камере и пленки не было. Но какая разница! Камера-то была, и взгляд в нее был, и восторг перед тем необыкновенным в своей пронзительности миром, который он вдруг увидел, и ощущение, что все ему подвластно…

Всю дорогу через поле и лес Георгий размахивал руками и сам этого не замечал. А теперь, идя лугом, он просто улыбался как блаженный, то и дело цеплялся ногами за спутанные травы и видел все окружающее какими-то урывками.

Споткнувшись в очередной раз – дорога уже шла вдоль лугового склона над рекой, – он чуть не упал в густой репейниковый куст и невольно остановился, глянул вниз со склона. Стояла настоящая июльская тишина. Она складывалась из множества чистых звуков: шума реки, удивленных голосов неведомых птиц, шелеста трав и сухого громкого стрекота кузнечиков. И эти звуки совпадали со всем, что видел глаз.

И вдруг в этом слиянии звуков и цветов, в трепете прогретого воздуха он увидел девушку. Она сидела посередине луга на раскладной матерчатой табуретке, перед ней стоял этюдник, на этюднике – пестрый холст. А на холсте Георгий издалека увидел что-то такое же живое и непонятное, что видел он в траве, в реке и в небе.

Он тихо спустился вниз по склону и, остановившись за спиной у девушки, получше разглядел то, что она рисовала. Это был луг – даже не весь луг, а только его пестрый травяной покров. Пестрота его не резала глаз, а, наоборот, завораживала. Луг выглядел на картине так, будто его промыли какой-то особенной, очень чистой водой.

«Как я сегодня увидел, – неожиданно подумал Георгий. – Ну точно, когда в камеру смотрел, в ней так все и было».

Ему стало весело и легко от этого неожиданного открытия, словно кто-то прикоснулся к его плечу так нежно и влюбленно, как никто не прикасался никогда.

Он сел на траву за спиной у девушки, потом откинулся назад и, лежа на спине, стал смотреть, как меняется, еще больше проясняется под ее кистью луг на холсте. Он недавно побрился наголо – от жары, – и теперь трава щекотала его голову и хотелось смеяться.

Георгию казалось, что она не замечает его – да и как бы она его заметила спиной? – но девушка неожиданно сказала, не оборачиваясь:

– Ну?

– Что – ну? – спросил Георгий.

Ему почему-то стало еще веселее, когда он услышал ее голос, и захотелось поддразнить ее, такую сердитую.

– А ничего! – Девушка по-прежнему не оборачивалась, он видел только узелок банданы на ее затылке и узенькие, как у ребенка, плечи. – Сел – встал – ушел, вот что.

– А если не уйду? – Он еле сдерживал смех.

– Если не уйдешь… – Девушка резко обернулась, сверкнули чуть раскосые глаза. – А тогда скажи, как эти цветы называются?

– Которые? – переспросил Георгий.

– А ты что, любые знаешь? – хмыкнула сердитая девушка.

На вид ей было лет семнадцать, если не меньше. Бандана охватывала ее голову так плотно, что нельзя было рассмотреть, какого цвета у нее волосы. А глаза были черные, как узкие виноградины. Девушка встала со своей табуреточки, Георгий по-прежнему лежал на траве, закинув руки за голову, и поэтому она смотрела на него сверху вниз, однако чуть исподлобья. На ней была выцветшая ситцевая кофточка и длинная, цыганского вида юбка, сшитая из двух цветастых платков. Юбка держалась на узких бедрах с помощью лохматой ярко-красной веревки.

– Все цветы знаешь, что ли? – повторила девушка.

– Конечно. – Георгий выплюнул травинку, сел, и ее глаза сразу оказались прямо перед его глазами. – Я вообще все на свете знаю. Может, я колдун!

– Ага, Кощей Бессмертный, – кивнула она. – Ну так как? Во-он те, белые, с кисточками?

– Те? Чингисханчики, – не задумываясь, ответил он.

– Чингисханчики? – удивленно переспросила девушка. – Никогда про такие не слышала… А вот эти, сиреневые?

– Мышиные кармашки.

И тут она наконец засмеялась, и Георгий сначала улыбнулся ей в ответ, а потом засмеялся тоже. Ему понравилось, как она смеется: смотрит исподлобья, потом загорается в блестящих глазах улыбка – и постепенно расцветает…

– Врешь, – сказала девушка. – Ну и ладно! Меня Полиной зовут.

– Георгий, – представился он. – Ты на этюдах тут?

– Ага, – кивнула она. – Нас здесь целая компания из Строгановки. Приходи, мы на дачах живем, возле Махры. – В Махру, большую деревню в трех километрах от Недолова, Георгий ходил в магазин и в библиотеку. – Знаешь, где сосновый холм напротив монастыря? – уточнила Полина. – Там пансионат раньше был, а теперь заброшено все. Ну, мы и поселились. А ты чего такой взволнованный? – вдруг спросила она.

«Ничего себе! – удивился Георгий. – Неужели так заметно?»

– Да камеру первый раз в руках держал, – неожиданно для себя сказал он и тут же подумал, что это, пожалуй, будет ей непонятно – какую камеру?

Но Полина ничуть не удивилась.

– Так ты из киношников? – спросила она. – Которые «Дом с мезонином» снимают? А я думала, там только итальянцы. И что, понравилась камера?

– Очень, – кивнул Георгий. Разговаривать с этой девушкой было легко, как дышать, а почему – непонятно. – Я и раньше снимал, конечно, но совсем простенькой или на видео. А эта… Она, понимаешь, такая большая, что просто как живая.

Полина села на траву. Она смотрела на него внимательно и снова чуть исподлобья, но в этом ее взгляде Георгий уже видел все, что так быстро менялось в ней, – и серьезность, и удивление, и улыбку, и веселье.

– Как живая, – повторил он. – И все через нее живое. Как вот у тебя на картине.

Он думал, что теперь она заговорит о своей картине, как заговорила бы любая подобная ей девушка – он много их знал по вгиковскому художественному факультету. Но Полина сказала совсем другое:

– А что ты через нее увидел? Ну расскажи, расскажи!

И Георгий не понял, чего больше в этом вопросе: желания узнать, что он увидел в «живую» камеру, или просто желания его слушать.

– Если б я это мог – рассказать, – улыбнулся он. – Я бы тогда, наверно, писателем был.

– А нам и так неплохо, – заявила Полина. – У меня, знаешь, сестра учительница, она книжки все, по-моему, наизусть знает. Так вот она мне говорила, когда я еще только в художественную школу пошла, что художником лучше всего быть, потому что в жизни есть что-то, ускользающее от определения, но понятное взору.

– Как-как? – поразился Георгий. – Как твоя сестра сказала?

– Это не она вообще-то сказала, – засмеялась Полина. – Это Чехов твой сказал, она прочитала только.

– Почему мой?

– Ну, ты же фильм про Мисюсь снимаешь.

Она пожала плечами, пестрая веревочка на вороте ее блузки развязалась, и стали видны тонкие загорелые ключицы.

– Да я же не снимаю, – улыбнулся Георгий. – Кто бы мне дал фильм снимать, да еще итальянский?

Ему показалось, она хочет что-то сказать – что-то такое же простое, легкое и неожиданное, как говорила до сих пор, – но тут с вершины склона донеслось:

– Поли-инка-а!.. Ты где-е?..

– Мы же сегодня в Александров едем, фрески смотреть! – воскликнула она. – В семь автобус, а я и забыла! Бли-ин, сейчас опять заведут бодягу – в смысле, что я всех задерживаю. – Говоря это, она торопливо складывала этюдник и табуретку. – Ничего не поделаешь, коллектив, не хрен собачий.

– Давай помогу, – предложил Георгий.

– Еще не хватало!

То ли от спешки, то ли еще от чего-то она вдруг снова стала такая же резкая и настороженная, как была в самом начале. Как будто не было этих нескольких минут, когда все было совсем иначе. Хотя как – иначе?..

Полина перекинула ремень от этюдника через плечо, взяла под мышку табуреточку, подхватила холст и стала подниматься вверх по склону. Потом остановилась, оглянулась и неожиданно улыбнулась своей необыкновенной, исподлобья начинающейся улыбкой.

– Ты приходи, ладно? – крикнула она. – Мы завтра вернемся, приходи!

Она сдернула с головы бандану и помахала Георгию. Он успел увидеть, что растрепанные волосы у нее – рыжие, и ему снова стало весело.

Мелькнула пестрая юбка, качнулись высокие, еще не засеребрившиеся стебли иван-чая, и Полина исчезла за краем склона – там, где вилась по лугу светлая, неизвестно куда ведущая дорога.

Проводив ее взглядом, Георгий опять лег на траву, прикрыл глаза – и все, что происходило всего лишь час назад, снова предстало перед ним, но теперь так ясно, отчетливо, как будто он переживал каждую минуту заново, только гораздо сильнее и ярче, чем это было наяву.

«Как у Полины на картине», – на секунду мелькнуло в голове.

И он стал думать о том, каким неожиданным оказался для него сегодняшний съемочный день.

За полтора месяца Георгий привык к итальянской киногруппе и научился видеть в том хаосе, который со стороны являли собою съемки, особенный порядок и строй. И все это – и хаос, и строй – связывалось для него с оператором Марио Монтале. Даже знаменитый режиссер Корта не привлекал его внимания так сильно, как этот маленький смешной человечек.

– Ишь как ты, Гора, на него запал, – посмеивался Речников. – Другие так на иглу подсаживаются, как ты на итальянца на этого!

– Да не пойму просто, – словно оправдывался Георгий, – как это он видит все… То есть видеть-то мы все видим, а вот как он картинку делает, этого не пойму. Мне вчера Дино на монтажном столе дал посмотреть. Заколдованная какая-то картинка! Люди сидят, разговаривают, а между ними как будто нити какие-то натянуты. И слов не слышно, а все равно чувствуется, кто к кому как относится: кто любит, кто не любит… Как это у него получается, можешь ты объяснить? И ведь камера не двигается почти, практически без ракурсов он снимает! Я, Валер, в мистику не верю, но что-то он знает такое, чего никто не знает. Вокруг него как будто круг какой-то очерчен, ты заметил? И он в него всех вкруживает.

– Нимб, ясное дело! – смеялся Валера. – Да брось ты, Гора, – знает, вкруживает… Проще все, понял? Ничего он такого особенного не знает, кроме того, что и каждый башковитый мужик может узнать. А картинку он делает так, как может, и больше ничего. Ну, просто по-другому не умеет, а почему – и сам небось не объяснит. Талант – это ж как инстинкт, дело нутряное.

Георгий понимал, что Валера прав. Он и сам уже догадался, что в технической стороне дела – в том, например, как работают осветительные приборы, – можно разобраться довольно быстро. Ассистентская группа Монтале делала примерно то же, что делал Георгий на учебной студии, помогая Речникову, или когда сам снимал фотоэтюды по свету. Конечно, мощные итальянские прожекторы не сравнить было со вгиковскими, и назывались они необыкновенно – «Джотто», «Леонардо», «Рембрандт»… Но тайна была не в них, и тайны было не разгадать. А уж тем более ему, «старшему помощнику младшего дворника», как называла такую должность, какая была у него в съемочной группе, его мама.

На должность Георгию было наплевать, самолюбие его не мучило, но руки чесались страшно. Он с завистью смотрел на тех ассистентов, которым Монтале что-то объяснял и показывал, он пытался представить картинку, которая открывалась им в визир камеры, и от неосуществимости этого представления у него аж зубы сводило.

Он пытался что-то делать на съемочной площадке, кроме «подай-принеси», но его попытки выглядели такими жалкими, что ему становилось смешно и грустно.

И этот день – долгий, по-июльски просторный и однотонный – не обещал неожиданностей. Снимали сцену на веранде дома с мезонином. Георгий знал, что Монтале давно ждал такого дня, какой наконец выпал сегодня. Легкие, почти прозрачные облака скрыли солнце, и поэтому все было освещено ровным, рассеянным светом. То изображение, которое должно было при этом получиться, называлось «нотан». Георгий видел его в нескольких фильмах, и оно казалось ему вялым. И все же он чувствовал, что Монтале прав: для того чтобы показать бесконечный, прекрасный в своей праздности летний день, нотан подходил лучше всего.

Итальяночка Джулия, игравшая Мисюсь, была так трогательно хороша, что вызывала умиление у деревенских женщин, приносивших киношникам молоко и ягоды.

– Худышечка такая, в чем душа держится, – говорила в обеденный перерыв старушка Ульяна Фоминична, подавая Джулии блюдце свежего желтоватого творога. – Кушай, кушай, Юленька, а то одни глаза торчат, как, прости господи, у обезьяны.

Огромные глаза светились у Джулии сами собою, без всякой подсветки; Мисюсь словно с нее и была Чеховым написана.

Сцена была давно отрепетирована и теперь игралась легко и точно. Джулия – Мисюсь сидела с книгой в глубоком кресле, не доставая ногами до прогретого деревянного пола веранды, вокруг нее кипел спор о народном благе, а она лишь изредка вскидывала свои прекрасные глаза на актера, который играл главного героя-художника, и взгляд у нее при этом был рассеянный и влюбленный. От того, что говорили по-итальянски, эта сцена казалась Георгию особенно выразительной: слов как будто и не было, только взгляды, жесты, только неуловимые нити чувств – все то, что и казалось ему главным.

Он видел, что и Монтале доволен не меньше, чем режиссер. Он даже дал второму оператору отснять два дубля, что было у него признаком особенного благодушия. Осталось снять последний кадр – когда художник уходит, а Мисюсь смотрит ему вслед. И вот тут Георгий увидел, что Монтале забеспокоился. Он то и дело останавливал съемку, что-то объяснял ассистентам, и его всегда выразительные жесты были на этот раз сердитыми.

«Чего это он? – удивленно подумал Георгий. – Ведь вроде все как было».

И тут он догадался! Конечно, в этом последнем кадре все не должно было оставаться таким же, как на протяжении всей сцены! Не должно было больше быть этого рассеянного однообразного света. Точнее, все могло утонуть в нем, но глаза Мисюсь, наоборот, должны были засиять во всю силу, пронизывая тонкую пленку обыденности.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю