332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Анна Берсенева » Флиртаника всерьез » Текст книги (страница 16)
Флиртаника всерьез
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 21:19

Текст книги "Флиртаника всерьез"


Автор книги: Анна Берсенева






сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Часть III

Глава 1

«А вдруг он сейчас придет? Да нет, как же придет? А почему не прийти, вот выпишут его из больницы, он и придет. Но я ведь ему говорю, что сама в больнице уже, зачем же он сюда пойдет?.. Мало ли что ты ему говоришь! Ты хоть что хочешь говори, а он все равно догадается. Он же по твоему лицу как по книжке читает».

Все эти вопросы-ответы Катя произносила под каждый свой шаг по лестнице. Лифт стоял на самом верхнем этаже и не вызывался вниз: наверное, кто-то не закрыл сетчатую дверь. Катя не понимала, как можно не закрыть за собой дверь лифта, зная, что из-за этого людям придется подниматься пешком, да еще по лестнице с бесконечными, как во всех старых московских домах, пролетами.

Но люди здесь были не простые, а московские, и каждый из этих московских людей считал главным себя, а не других, и никого не заботило, как эти другие будут подниматься по лестнице.

Кате немножко даже нравилось думать, что Игорь может неожиданно прийти сюда, в дом у Покровских Ворот, и отругать ее за то, что она до сих пор не в больнице. Бояться, что он рассердится, ей нравилось тоже. Но как только она переставала тешить себя этими приятными мыслями, то сразу понимала, что бояться ей нечего. Не придет он сюда. Просто в очередной раз позвонит по телефону, спросит, как она себя чувствует, что говорят врачи, и успокоит, что на днях он выйдет из больницы, они пойдут в загс и распишутся, может, еще до ее родов успеют.

Игорь уже получил развод – его жена все оформила сама, и очень быстро. Он сообщил об этом Кате сразу и сразу же сказал, что теперь их браку ничто не препятствует. Он был порядочный человек, ей просто сказочно повезло, что она забеременела именно от такого мужчины. Будь Игорь другой, все и было бы в ее жизни по-другому. Какой там загс! И ребенка бы не признал, и денег не давал бы. Сказал бы: твои, мол, проблемы, я тебя не просил беременеть, сама заварила кашу, сама теперь и расхлебывай. Сколько таких случаев, из ее ростовских подружек у половины так.

Катя остановилась на площадке между третим и четвертым этажом, прислонилась к стене и отдышалась. Подниматься было тяжело, но на сердце у нее было еще тяжелее – как от самого тяжелого обмана. Хотя ни Игорь ее не обманывал, ни она его. Она ему понравилась, он ее захотел, и она дала ему все, чего он хотел от нее, потому что такому мужчине вообще трудно отказать, и уж тем более не ей это делать. И если он ее не бросит, то она и дальше ни в чем не будет ему отказывать, потому что хочет, чтобы ему во всем было хорошо, а чего же ей еще для него хотеть, ведь он отец ее ребенка.

Это очень много, жить с порядочным мужчиной, который отец твоего ребенка.

Но о том, как она будет с ним жить, Катя старалась пока не думать. Вот выйдет Игорь из больницы, тогда все и решится. Вернее, все и станет так, как он решит. А пока ей надо купить, что потребуется для ребенка. Потому что Новый год на носу, через неделю, и роды на носу, притом буквально – живот уже такой огромный, что самой страшновато становится.

Игорь давно дал ей деньги на детское приданое. Это, кроме тех денег, которые казались Кате огромными и которые он давал ей просто на жизнь, а она откладывала, потому что – какую же это жизнь надо вести, чтобы столько потратить? Откладывала-откладывала, а детские вещи так до сих пор и не купила. Глупое суеверие! Вот бабушка старый человек, а ни в какие эти забабоны не верит.

– Как же нам было заранее детское не готовить? – объясняла она, когда маленькая Катя просила ее рассказать о старых временах. – Это теперь все в магазинах есть, а тогда ничего не было, ситчик на пеленки и то не купишь. И мало ткань купить, еще пошить из нее надо было: распашонки, чепчики, косыночки. Я и не знаю, откуда теперь примета эта взялась, чтоб прежде родов ничего не покупать.

Так что Кате тем более следовало забыть о бессмысленных приметах и приготовиться к рождению сына как следует. Хоть она и не легла в больницу, как ее ни уговаривали, но опасения врачей из-за того, что плод у нее слишком крупный, все-таки восприняла серьезно. Значит, может статься, что придется ехать в роддом со дня на день. И кто тогда купит все для мальчика? Ведь ни мама, ни бабушка еще не знают, что он у нее будет. Да они и про Игоря даже не знают…

Катя и сама не понимала, почему до сих пор не сообщила родным об огромных переменах, которые произошли в ее жизни год назад. Ну, наверное, просто не могла сказать об этом по телефону, а в гости ведь тоже не ездила: кто же будет смотреть за Марией Гавриловной, если она уедет, не Григорий Петрович же.

Катя так и не смогла назвать Григория Петровича отцом, хотя Марию Гавриловну после ее смерти стала называть бабушкой. Не вслух, конечно, а про себя, чтобы никто не подумал, будто она на что-то претендует по-родственному. Бабушка умерла неожиданно, а ей ведь уже было гораздо-гораздо лучше, чем когда Катя приехала в Москву за ней ухаживать. За три дня до смерти она даже на улицу сама вышла, пока Катя ходила в женскую консультацию, чтобы сдать анализы. Правда, Григорий Петрович потом отругал Катю за то, что она допустила такую бабушкину самостоятельность, но как же запретить взрослому человеку делать, что он хочет?

«Идет себе жизнь и идет, сама в себя переходит, – подумала Катя, наконец добравшись до своего шестого этажа. Лифт стоял на площадке, конечно, с открытой дверью. – Бабушка умерла, я рожу скоро… Всего год назад ни про что про это и не думалось!»

Она захлопнула дверь лифта и с облегчением повернула ключ в замке своей двери. В Москве с ее жесткой суетой Катя стала особенно ценить простые радости: тепло душистого травяного чая после промозглого холода на улице, и ласковый свет ночника после ослепляющих рекламных огней, и нетрудную домашнюю работу, от которой в комнате становится уютно…

Только одиночество мучило ее душу. Но с ним ведь ничего нельзя было поделать.

Григорий Петрович пришел вечером. Входную дверь он открыл своим ключом и в дверь комнаты не постучался. Он никогда не стучался сюда, входил как хозяин, и это было правильно. Катя не обижалась, что он так входит.

Она гладила шторы, которые постирала утром, перед тем как ехать в больницу на осмотр. Шторы были из такой неудачной ткани, что если не прогладить их, пока влажные, потом не разгладишь совсем, как ни брызгай водой.

– Обустраиваешься? – спросил Григорий Петрович, входя.

– Шторы постирала, – объяснила Катя. – Давно надо было, но Мария Гавриловна не любила, когда свет яркий, не позволяла снять.

– Что ж, теперь, конечно, никто не мешает, – усмехнулся он.

Вот это уже было обидно. Разве Катя когда-нибудь говорила, что Мария Гавриловна ей мешает? Наоборот, в последние ее дни между ними словно искра какая-то пробежала: Катя стала относиться к старушке как к родной. Наверное, все-таки почувствовала, что та вот-вот умрет, несмотря на улучшение ее здоровья, и пожалела ее совсем сильно – прощально. А жалость ведь соединяет людей самой прочной нитью; во всяком случае, для Кати это всегда было так. Прочнее, наверное, только любовь, но тут уж сердцу не прикажешь.

– Она мне и раньше не мешала, – сказала Катя.

Она всегда говорила то, что чувствовала, вслух. Потому что это ведь ты знаешь, что чувствуешь, а другие люди этого не знают и могут ошибиться, подумать, будто ты чувствуешь что-нибудь совсем противоположное. Лучше сказать, и совесть будет спокойна.

– Не знаю, не знаю… – пробормотал Григорий Петрович. – Похоже, ты не так наивна, как хотела казаться.

– Я не…

– Перестань, Екатерина, – поморщился он. – Провинциальная наивность и провинциальная хваткость одно и то же, это всем известно. Поэтому не буду повторять общеизвестное, а лучше поинтересуюсь: каковы твои планы?

– На что?

Катя почувствовала, что к горлу ее подступают слезы. Но плакать было нельзя: ей не хотелось, чтобы Григорий Петрович подумал, будто она хочет что-то для себя выплакать. Она и перед Игорем никогда не плакала, и все, что он говорил ей и делал для нее, он говорил и делал не из жалости к ее слезам. В нем вообще не было жалости к ней, если б была, Катя сразу почувствовала бы. А что в нем к ней было?.. Этого она не знала.

Впрочем, размышлять об этом сейчас было не к месту и не ко времени.

– Планы на дальнейшую жизнь, – сказал Григорий Петрович. – Я понимаю, о своей жизни ты отчитываться передо мной не обязана. Но я сильно подозреваю, что твои планы связаны с этой комнатой.

– Я… – Все-таки Катя никак не могла привыкнуть к этой московской манере говорить в лоб такие вещи, которые и за спиной у человека выговорить неловко! – Я… никаких… с комнатой…

– Но куда-то же ты собираешься принести ребенка из роддома. Вот я и спрашиваю: куда? Если ты уезжаешь в Ростов, то вопросов нет. – Он помолчал, ожидая, что Катя ответит, или хотя бы кивнет, или, наоборот, отрицательно помотает головой. Но она молчала, потому что растерялась. – А если не уезжаешь, то возникает естественный вопрос: кто будет тебе помогать? Приедет сюда твоя мама, бабушка? Или вообще явится счастливый отец младенца и объявит, что вы будете жить здесь большой дружной семьей?

– Он… не явится… – с трудом проговорила Катя.

– Понятно… Когда тебе рожать?

– Где-то под Новый год.

– Где-то! Не где-то, а… Вот что, Катя. Девушка ты неплохая, ничего не могу сказать. Ты мне помогла с Марией Гавриловной, за это тебе спасибо. Но ты же не можешь не понимать: я тебе тоже помог. А теперь выходит, что я тебе помог гораздо больше, чем ты мне. Если бы я просто нанял сиделку, это, возможно, встало бы мне дороже, зато не было бы всех этих проблем. – Он снова кивнул на Катин живот. – В общем, я надеюсь, что ты поймешь меня правильно. Я готов был помогать тебе в устройстве на работу. В том, чтобы ты поступила в учебное заведение, где есть хорошее общежитие. Я дал тебе шанс грамотно устроить свою жизнь в Москве. Ты этим шансом не воспользовалась. Не сумела, не захотела, что ж, дело хозяйское. Я и сейчас от тебя не отказываюсь, готов и дальше тебе помогать. В разумных пределах. Но, извини, жилье в центре Москвы, пусть даже и в коммуналке, это за разумные пределы уже выходит. И этот вопрос я хочу решить сейчас. Пока ты не обосновалась здесь с новорожденным.

Такой длинный монолог был ему совсем не свойствен. Григорий Петрович вообще был немногословен, а с Катей тем более. О чем ему было с ней разговаривать? И по этому неожиданно длинному монологу Катя поняла, что он в самом деле обеспокоен, и очень сильно.

Но она-то вовсе не претендовала на его эту комнату! Конечно, она жила в ней после смерти бабушки, но ведь не потому, что собиралась остаться здесь навсегда! Просто так получилось, что Игорь попал в больницу, и надолго, и она должна же была дождаться, пока он выздоровеет, не могла же потребовать, чтобы он дал ей ключи от своей квартиры!

Катя уже хотела сказать все это Григорию Петровичу, но прежде, чем она успела сказать хоть что-нибудь, она вдруг представила, как это будет. Как она начнет объяснять, что уйдет жить к мужу, но только он пока что ей не муж, и уйти к нему она пока не может, потому что, наверное, его жена еще не забрала из квартиры свои вещи, то есть бывшая жена…

«А может, она и не собирается вещи забирать? – вдруг подумала Катя. – Может, Игорь квартиру ей оставляет. Ну конечно, он же ни разу не говорил, что квартира ему, значит, наверное, ей. Или делить будут, на это время нужно…»

Ей было совсем неважно, оставит Игорь своей бывшей жене квартиру или не оставит, эта мысль в самом деле пришла ей в голову только что, вот в эту самую минуту, когда она смотрела на озабоченное лицо Григория Петровича. Она не думала ни о чем, связанном с ее будущей жизнью, все это должен был решить Игорь, только он, она даже о ребенке еще не думала, хотя тот крутился у нее в животе так, что порой становилось невозможно дышать!

– Что ты молчишь? – наконец не выдержал Григорий Петрович. – Хочешь сказать, что отец ребенка о вас позаботится? А ты можешь подтвердить это хоть чем-нибудь, кроме его прекрасных обещаний? Эх, Катя, Катя! Ты бы хоть маму свою вспомнила, прежде чем всяким глупостям верить! Я-то ей, правда, ничего не обещал, но она-то, думаю, все равно надежды лелеяла. Несбыточные, вот как ты сейчас. Короче говоря, мой тебе совет. Или, если угодно, ультиматум: поезжай домой. Роди, разберись, как дальше будешь жить. А потом мне позвони. Чем смогу, помогу.

«В разумных пределах», – с горечью подумала Катя.

О том, что еще он сказал – о шансе устроить свою жизнь, – она старалась не думать. И не потому, что не воспользовалась этим шансом. Совсем наоборот…

– Я уеду, – проговорила она наконец. – Но сегодня поздно уже. Завтра уеду.

– Я тебя провожу, – с заметной торопливостью сказал Григорий Петрович. – Собери вещи, скажи, когда поезд, я…

– Не надо. Вещей мало, я такси вызову.

Кажется, он хотел возразить, но промолчал. Со странной проницательностью, которая вдруг проявилась в ней в эти минуты, Катя поняла, почему он молчит. Не только потому, что не хочет лишних забот, но потому, что голос ее звучит сейчас такой пустотой, которая не допускает возражений.

А как он должен звучать, ее голос, после того, что она вдруг поняла о себе?

– Ты позвони все-таки. – Григорий Петрович встал с дивана. Катя только теперь заметила, что все это время он не снимал пальто. – И постарайся устроить свою жизнь как-нибудь иначе, чем теперь.

«Я не буду больше устраивать свою жизнь!» – хотела сказать Катя.

Но не сказала. Ей все и без слов было теперь понятно.

Глава 2

Праздники давно уже ничего не значили в Колькиной жизни.

Ну, что ему безразлична очередная годовщина революции или международная солидарность трудящихся на Первое мая, это понятно. Да, кажется, уже и праздников таких нету. Но вот Новый год мог бы вызывать у него хоть какой-нибудь душевный подъем, все-таки это самый настоящий праздник. Мог бы, но не вызывал.

Он даже не понимал, почему приехавшая на каникулы Надюшка с таким восторгом рассказывает про Рождество, про немецкий Новый год то есть. Хотя понятно ведь, ребенок, ей все интересно. Все эти елки-палки, пряники-конфеты и прочие подарки.

Несколько больше, чем Надин восторг от предстоящего праздника, удивляло его непривычное уныние жены. Вернее, Колька даже не знал, называется ее состояние унынием или как-нибудь иначе. Он настолько привык, что Галинка никогда не унывает, что даже спросил ее, почему она такая невеселая. И еще больше удивился, когда она ответила:

– Я тебе что, Петрушка на ярмарке? Всех вокруг должна веселить?

– Да нет, – пожал плечами Колька. – Не хочешь, не весели.

Все-таки это было непривычно. Но долго размышлять о настроении жены Колька не стал. У нее была своя отдельная жизнь, и могли же в этой жизни происходить какие-нибудь неприятности, откуда ему знать? Да и зачем ему об этом знать? Все равно он ничего не может сделать, чтобы ей помочь, а она не нуждается в его помощи.

Тем более что с ним самим происходило в эти предпраздничные дни что-то странное.

Несмотря на всю свою импульсивность, Колька всегда знал про себя, что очень даже способен анализировать собственное состояние. В спорте без этого было нельзя, а он отдал спорту всю свою юность, и это не могло пройти бесследно. И вот теперь, заметив, что смутное душевное беспокойство, начавшееся пару недель назад, не прошло ни через день, ни через два, а, наоборот, перешло в почти физическую ноющую боль где-то в сердце, он стал припоминать все, что делал за это время, чтобы разобраться, с чем же это нытье-колотье связано.

Чтобы со следствием, это вряд ли, к следствию Колька уже привык. Со страхом наказания? Тоже вряд ли: он привык к мысли о том, что никуда от наказания не денется, и страх прошел. А может, он прошел даже не от этой вот привычки к неизбежному, а от другого…

Когда случилась вся эта кутерьма с Северским, Колька вдруг отчетливо понял, что его существование ни на чье другое существование не влияет. На свободе ли он, в тюрьме ли, живет ли вообще на белом свете – разве есть на этом белом свете хоть кто-нибудь, у кого от этого зависит жизнь и счастье? Конечно, родители стареют, им скоро придется помогать. Но есть сестра Нина, работает бухгалтером на крепком заводе пищевой промышленности, муж у Нины прораб, работает в крепкой строительной фирме, хорошо зарабатывает, не пьет… Их сын, которого они родили рано, старший родительский внук, отслужил армию и тоже уже работает. В общем, случись что с ним, Колькой, родители не останутся без помощи.

Галинка… Галинку не в чем упрекнуть, она всегда была женой на зависть, но что ее жизнь не зависела от Колькиной никогда, это объективный факт. Теперь вот таким же объективным фактом стала и дочкина отдельная жизнь. То есть они обе, конечно, Кольку любят, и родители тоже любят, но…

Но его существование ни для кого не насущно.

Впрочем, сказать, что эта мысль стала причиной его тоски, Колька не мог, потому что мысль эта пришла к нему не вчера, а уже очень давно и только укрепилась с Надиным отъездом. А отъезд случился тоже не вчера и не две недели назад.

А что случилось две недели назад?

Для того чтобы отыскать в своем двухнедельном прошлом событие, которое привело его в нынешнее состояние, Кольке даже не потребовалось особо напрягать память. Оно очень легко вынулось из души, это событие, и заиграло перед ним, переливаясь, как неяркое зимнее солнце.

Это и не событие было, а просто женщина. Бесформенная беременная женщина с прозрачным лицом и нежным взглядом. Нежность ее взгляда наверняка не относилась к Кольке, но он все равно не мог ее забыть. Вот ее-то существование было насущно. Вся она была так же проста и насущна, как хлеб и вода.

Он сидел один в комнате – жена с дочерью уехали за какими-то особенными елочными игрушками, которые Надя непременно хотела купить, потому что они были деревянные и расписаны вручную, – и думал о таких вот, для него странных, потому что очень уж отвлеченных, вещах. Он так задумался об этих вещах, что телефонный звонок заставил его вздрогнуть.

– Гражданин Иванцов? – без приветствия, женским голосом произнесла трубка. – Зайдите в райотдел, получите постановление о прекращении против вас уголовного дела.

Колька так оторопел от этого известия, что не знал даже, что сказать. Поэтому сказал, вернее, спросил глупость:

– А… за что прекращение?

– Потерпевший забрал заявление.

– Почему?

– Это вам лучше знать. Вторник, пятница, с двух до пяти, паспорт не забудьте.

Если бы ему сообщили, что дело прекращено по причине полета Северского на Луну, он удивился бы меньше. Чтобы этот самовлюбленный хлыщ отказался получить свое?! Заткнуть Иванцова за решетку – это было именно «его», каждый новый следователь сообщал Кольке, что потерпевший решительно настроен на самое суровое наказание и намерен использовать все свои немалые возможности для того, чтобы оно свершилось. И вдруг…

Понятно, что в милиции ему скажут не больше, чем сказали по телефону. Вряд ли что-то знает об этом и Глебыч. Не у Северского же спрашивать, почему он забрал заявление!

«А я у нее спрошу, – вдруг подумал Колька. – Ну точно! Она же его… В общем, ребенок у нее от него, наверное, знает, что это ему вдруг вздурилось. Или, может, родила уже, вообще ей не до этого?»

При мысли о том, что он сегодня, даже прямо сейчас может увидеть Катю, Кольке стало так легко и хорошо, как не стало даже от известия о прекращении уголовного дела. Конечно, он расспросит ее, это же вполне естественно, ничего в этом нет странного! Что Катя вообще не знает, кто он такой, и считает его случайным таксистом, а значит, придется объяснять ей, что к чему, – об этом Колька не думал. Все-таки не настолько далеко простиралась его способность рассчитывать каждый свой следующий шаг.

Сетчатый старинный лифт висел между этажами и не реагировал на вызов. Колька пошел на шестой этаж пешком. Это не составляло для него никакого труда, даже наоборот, полезно встряхнуться, а то вечно за рулем, так и брюшко отрастить недолго. В другой раз он вообще не обратил бы внимания на такую мелочь, но сейчас обратил сразу, потому что подумал: «Как же она на такую верхотуру поднимается?»

Он не знал, сколько раз звонить к Кате, и позвонил трижды наугад. Открыла соседка, оказавшаяся дотошнее милицейского следователя и болтливее попугая. Благодаря этим качествам она еще прежде, чем пустила Кольку в прихожую, выяснила, кто он такой есть – он представился родственником из Ростова Великого, – и сообщила, что вещи у Кати уже собраны, так что он прибыл вовремя.

– Хорошо, сообразили вы там наконец в своем Ростове! – трещала она. – А то слыханное ли дело, девка на сносях, одна в поезде ехать собирается! А родит дорогой?

Колька не стал расспрашивать соседку, почему это Катя вдруг собирается одна в Ростов. Он так обрадовался, что она еще здесь, что хотел только поскорей ее увидеть.

Дверь в Катину комнату была приоткрыта. Колька все-таки постучал, одновременно со стуком вошел и плотно закрыл дверь перед носом сопровождавшей его соседки.

Катя стояла рядом с диваном, на котором лежал большой, обитый потертым дерматином чемодан, и пыталась придавить его крышку, чтобы защелкнуть замочки. Она так была этим занята, что не заметила Кольку. Из-под крышки то справа, то слева высовывались какие-то тряпки, поэтому замочки защелкиваться не хотели. Катя придавливала крышку снова и снова. По ее тяжелому дыханию было понятно, что слезы стоят у нее в горле.

Колька подошел к дивану, одной рукой надавил на крышку, а другой защелкнул замочки. Катя нисколько не удивилась его появлению. Она села рядом с чемоданом на диван и заплакала. Колька присел перед нею на корточки и снизу заглянул ей в глаза.

– Не плачь, – сказал он. – Ну что сделать, чтоб ты не плакала?

Катя вдруг улыбнулась сквозь слезы.

– Ничего, – сказала она. – Думаете, я для того плачу, чтобы что-нибудь выплакать?

Она сказала это с такой девчоночьей неправильностью, что Колька улыбнулся тоже.

– А для чего ты, интересно, плачешь? – спросил он. – Что случилось?

– Ничего не случилось. – Она даже головой помотала для убедительности. – Просто я от беременности слезливая стала.

– А на вокзал тоже от беременности одна едешь? – хмыкнул он. – Дружок твой где?

«Мало я ему по морде врезал, дружку этому», – зло подумал он.

– Он думает, что я в больнице, – ответила Катя.

Всякая другая женщина послала бы Кольку подальше за такие вопросы. Но она была не всякая другая.

– А ты, значит, смыться от него решила.

Ему стало весело от того, что она тайком уезжает от Северского.

– А вы откуда про все это знаете? – наконец спохватилась Катя. – Вы же меня просто до дому подвозили!

– Выходит, не просто… – загадочным тоном проговорил Колька. Он еле сдерживался, чтобы не засмеяться. – Я тебе разве не сказал, кто я?

– Сказали, – улыбнулась Катя. – Что Иван-Царевич.

– Ну так что ж ты удивляешься? Раз я Иван-Царевич, значит, мне информацию добыть – плевое дело. Мне ее, может, Конек-Горбунок приносит.

– Так вы не таксист? – спросила Катя. – Я думала, вы по вызову приехали… Я же такси вызвала.

– Зачем?

– Чтобы на вокзал ехать. В Ростов.

– Зачем ехать в Ростов?

– Потому что… Не надо спрашивать, – едва слышно проговорила она.

– Не буду.

Колькин голос прозвучал так же тихо. Он по-прежнему сидел на корточках перед диваном. Катя посмотрела ему в глаза. От недавних слез взгляд ее был еще яснее, чем обычно.

«Когда же – обычно? – мелькнуло у Кольки в голове. – Я же ее второй раз в жизни вижу!»

Ему не верилось, что это в самом деле так.

– Уехать мне надо, потому что я Игоря обманула, – глядя на Кольку этим ясным взглядом, сказала Катя.

– В смысле? Не его, что ли, ребенок?

– Ну что вы! Разве так можно обманывать? Нет, совсем другое. Я не специально его обманула, а как-то… Сама не понимала, что его обманываю, потому что сначала себя обманула. Вы понимаете?

– Да.

Колька ничего не понимал, но признаться в этом, когда на тебя так смотрят такие глаза, было невозможно.

– Я решила, что можно устроить свою жизнь. То есть это я неправильно говорю, что решила, я ведь не умом… Но все равно… Я Игорю понравилась, конечно, так нельзя сказать, что он меня полюбил, я же понимаю, кто он и кто я, но все-таки правда понравилась, он меня не обманывал, я бы почувствовала. – Она говорила сбивчиво, горячо, непонятно. Но Колька понимал теперь каждое ее слово, и не понимал даже, а чувствовал прежде, чем она это слово произносила. – Но все-таки я ему даже не собиралась говорить, что беременная. Собиралась домой уехать, и все. Он сам догадался. Он говорит, у меня все на лице написано. Ну куда ему такую женщину, у которой все на лице написано? – печально улыбнулась она. – Я потому и собиралась уехать. То есть это я тогда думала, что потому, а на самом-то деле, получается, по другой причине. Я теперь думаю: вот мне тогда очень хотелось уехать, но ведь если бы я Игоря любила, разве мне этого хотелось бы? Конечно, нет. Мне бы тогда и спохватиться, сразу понять: не надо тебе с ним быть, не надо! А я… Он меня в две минуты выспросил, что случилось, и даже не выспросил, а просто сказал: ты беременная? Хотя еще даже живота не было видно. А потом сказал, что разведется с женой и мы сразу распишемся. Только не говорите, что все так говорят! – воскликнула она. – Он ни в чем меня не обманывал, ни разу. Ну, и тогда я вообще думать перестала… Обрадовалась, понимаете? Решила, что можно устроить с ним свою жизнь. Значит, обманула его.

– Да в чем обманула-то? – удивился Колька.

– Как же – в чем? Что жизнь свою устроить собиралась, замуж за него собиралась. А ведь так нельзя. Я же не любила его совсем! – с отчаянием воскликнула она. – Восхищалась им, побаивалась его немножко, все для него была готова сделать… Но это же не то, от этого ведь с мужчиной не живут. Мужчина же никогда счастливый не будет, если женщина с ним живет, а его не любит! Хорошо, что я хоть теперь это поняла. Потому и уезжаю. Сейчас такси придет.

Она попыталась подняться с дивана, это оказалось ей нелегко, и она машинально оперлась рукой о Колькино плечо. Он сказал бы, что его ток прошиб от ее прикосновения, но это был совсем не ток. От Катиной руки шла такая нежная, такая легкая волна, что Колька чуть не заплакал.

Это была волна счастья – его счастья. И эта женщина должна была уехать в другой город, чтобы родить ребенка от другого мужчины.

«Какое – уехать?! – Колька не то что подумал, а чуть не выкрикнул это. – За каким… уехать?!»

Но… Он с детства привык соображать не просто быстро, а мгновенно, притом в любой ситуации. И с этой своей привычной мгновенностью он сообразил, что если она не уедет в Ростов сегодня же, то завтра в дело вмешается Северский, и все будет так, как он решит. Чтобы Северский решал Катину жизнь, – от одной этой мысли у Кольки потемнело в глазах.

– Позвони, чтоб такси не приезжало, – глухо сказал он. – Я тебя сам отвезу.

– На вокзал? – обрадовалась она. – Но вам же трудно будет доехать, пробки же.

– Какой тебе теперь вокзал? В Ростов твой отвезу. Великий.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю