332 500 произведений, 24 800 авторов.

Электронная библиотека книг » Анна Берсенева » Антистерва » Текст книги (страница 12)
Антистерва
  • Текст добавлен: 21 сентября 2016, 21:19

Текст книги "Антистерва"


Автор книги: Анна Берсенева






сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 26 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]

Глава 3

– Что ни говори, а куколки эти – бесовская выдумка. Хоть я и не монашка, а точно тебе говорю. Неужели сама не чувствуешь?

Самое удивительное заключалось в том, что Бина действительно смотрела на шарманку с некоторой опаской. Особенно когда Лола крутила ручку и фигурки оживали.

– Ничего я такого не чувствую, – пожала плечами Лола. – И с чего ты вдруг, а?

– Да вот есть с чего, иначе не говорила бы. Ладно, поехали поклубимся, а то смотреть на тебя жалко. Засела тут со своими уродцами, в самом деле как в гареме, только паранджи не хватает!

Еще с большей опаской, чем к шарманке, Бина отнеслась к тому, что, вернувшись из Парижа, Лола устроила в мансарде кедрового дома мастерскую. Как ни странно, Лолу это даже не обидело, хотя Бина все-таки была единственным человеком, чье мнение ей было небезразлично.

Но теперь ей стало просто не до обид… Да ей вообще стало ни до чего – все, что еще недавно занимало ее внимание: покупка одежды, «чтоб выглядеть как положено», уроки инструктора, который учил ее водить машину, даже одинокие прогулки по московским улицам, которые, конечно, по душевной наполненности не шли ни в какое сравнение со всеми остальными ее занятиями, – все это не просто отошло на второй план, а словно бы исчезло, растворилось, как каждый вечер растворялись в сумерках деревья возле дома.

Единственный магазин, который ее теперь интересовал, это был магазин для художников: в нем продавались японский ладолл и испанский пластик, из которых она стала делать кукол. В Душанбе, кроме дерева, в ее распоряжении был только гипс с клеем или совсем уж простая смесь – мука с солью. А пластик и ладолл были так послушны ладоням и пальцам, с ними так легко было делать все, что только рождалось в воображении, что Лоле даже сны начали сниться, впервые с тех пор, как она оказалась в Москве. Ей снились кукольные лица, бесчисленные, прекрасные, гораздо более живые, чем лица человеческие, снились нежные руки и летящие, похожие на дымку, одежды…

К счастью, Кобольд был занят какими-то своими бизнесменскими неприятностями, которые, как можно было понять, начались в Лондоне, продолжились в Париже и теперь никак не заканчивались в Москве. Днем он совсем не появлялся дома, а когда приходил поздним вечером, то всегда бывал замкнут и мрачен. Это Лолу устраивало; главное, что он не обратил на ее новое занятие почти никакого внимания. В мастерскую он поднялся лишь однажды, когда вернулся ночью и не застал Лолу в спальне.

– Что ты тут за музей восковых фигур развела? – спросил он, окинув быстрым взглядом заготовки для кукол. – Мало тебе манекена дурацкого!

С манекеном, который стоял прямо в Лолиной спальне, была связана отдельная история. Она увидела его в магазине, в котором срочно покупала платье на вечер. В тот день Роман взял ее с собой на деловой обед, трапеза затянулась, и оказалось, что они уже не успевают заехать домой, чтобы переодеться к вечернему приему в американском посольстве, на который, как было указано в приглашении, дамы должны были прибыть в платьях с открытой спиной. Кобольд привез ее в Третьяковский проезд и заявил, что в течение получаса, пока он покупает смокинг, она должна одеться так, как требуется, чтобы в следующие пятнадцать минут он мог приобрести к ее платью украшения.

– Мы в армии вообще за сорок пять секунд одевались, – хмыкнул Семен, высаживая Лолу из машины у сияющей витрины бутика. – Пока спичка горит. Без брюликов, правда. Ну так на брюлики тебе дополнительное время и дается.

Подходящее платье – темно-зеленое, длинное, с закрытым горлом и со спиной, открытой, как потом заметил Семен, «по самое не могу», – она обнаружила на манекене. Самое смешное, что у этой узкобедрой куклы, стоящей в центре небольшого зала, была такая же прическа, как у Лолы: прямая, почти до самых глаз, челка и ассиметричное каре – черные волосы слева доставали до середины щеки, а справа касались ключицы.

– Символично, – усмехнулся Кобольд, появившийся в бутике, когда Лола стояла в новом платье рядом с голым манекеном.

Что он имел в виду, она не поняла, но эти слова ее просто взбесили – тоже непонятно почему.

– Я хочу купить и манекен, – процедила она.

– Зачем? – удивился Роман.

– Символично. Ты же сам сказал.

Символом чего являлась безглазая кукла, раздражающе похожая на нее, Лола и теперь не понимала. Но ей почему-то было необходимо, чтобы она стояла в углу ее комнаты. Было в этом что-то… отчуждающее. Манекен не мог находиться там, где люди живут домашней жизнью, он был частью жизни внешней, сторонней; наверное, все дело было в этом.

Клуб, в который ее привезла Бина, назывался по-французски «Fabrique». Открылся он недавно, в самом деле вместо фабричного склада на Космодамианской набережной, и это всячески обыгрывалось в интерьере: всюду проглядывали какие-то металлоконструкции, стены были выкрашены масляной краской, из огромных окон тянуло сквозняком…

– Дизайн дизайном, а окна могли бы и утеплить, – поежилась Бина. – Что мы им, тюки с изюмом?

– Почему с изюмом? – улыбнулась Лола.

– Ну, с текстилем. Или что тут при совке хранили? Ладно, посмотрим вешалок и отвалим. Может, платьишко какое прикупим.

При первом же взгляде на платья, которые демонстрировали фланирующие по «языку» модели, Лола поняла, что ничего они здесь не купят. При всей своей нарочитой авангардности коллекция именитого дизайнера была словно пылью присыпана. Это чувствовалось просто физически – Лоле казалось, пыль сейчас полетит даже с перьев, которыми были обильно украшены платья.

Судя по всему, так казалось не ей одной. Многочисленная публика бросала скучающие взгляды на подиум и куда оживленнее налегала на водку: вместе с дефиле была объявлена дегустация какой-то новой марки.

– Вы не знаете, от каких птиц эти перья? – вдруг услышала Лола.

Обернувшись, она увидела у себя за спиной маленькую дамочку, на вид лет пятидесяти.

– От ворон, – ответила Бина.

– Ну что вы, – совершенно серьезно возразила дамочка. – У ворон перья гладкие, а эти, видите, пушистые. И очень большие. Может быть, от павлинов?

– Я думаю, от страусов, – с такой же серьезностью сказала Лола. – Именно у страусов большие и пушистые перья.

– Как же я сама не догадалась! – воскликнула дамочка. И радостно добавила: – Конечно, они просто выкрашены. А я просто дура.

Лола едва сдержала улыбку. Да и трудно было не улыбнуться, глядя на эту женщину. Хотя бы потому, что она была одета так наивно и нелепо, что на это невозможно было не обратить внимания. На ней было темно-синее платье с белым кружевным воротничком и такими же манжетами. Наверное, именно такие платья носили провинциальные учительницы лет сто назад, хотя видно было, что дамочка не просто извлекла это платье из сундука своей прабабушки, а специально купила его где-то и специально принарядилась к выходу в люди. Правда, как она попала в эти «люди», понять было невозможно: здешнюю публику составлял в основном бомонд – телевизионный, театральный, киношный, деловой. Все это были очень успешные люди, успехом сверкала каждая пуговица на их одежде, и было очень странно видеть среди них маленькую дамочку в очках, в кружевных манжетах и, в довершение облика, с атласным бантом над туго заплетенной, нелепой в ее возрасте косой.

– Меня зовут Клариса Кульсон, – сказала дамочка.

Тут уж улыбнулась даже Лола, а Бина чуть не поперхнулась водкой, которую как раз опрокидывала фирменным движением прямо себе в горло.

– Интересно, вы-то как здесь оказались? – бесцеремонно поинтересовалась она, откашлявшись.

– А меня пригласила коллега, – ничуть не обидевшись, ответила Клариса. – Она моя соседка.

– И по какой специальности коллега, если не секрет?

Приглядевшись повнимательнее, Бина переменила тон и спросила об этом с такой же серьезностью, с какой Лола ответила на Кларисин вопрос о перьях.

– Ну что вы, какой секрет! Мы с ней работаем в детском театральном коллективе. Только я аккомпаниатор, играю на фортепиано, а она учит детей танцевать. Она очень красивая, поэтому ей предложили поработать моделью. У нее сегодня дебют. Я за нее, знаете, очень волнуюсь, – доверительно сообщила Клариса Кульсон. – Она совершенно домашняя, доверчивая девочка, а мир модельного бизнеса, мне кажется, очень жесток. Ведь правда? – обратилась она к Лоле.

– Может быть, – пожала плечами та. – Почему вы думаете, что я знаю, какой мир модельного бизнеса?

– А я подумала, вы тоже модель. Извините, если я ошиблась, – смутилась Клариса. – Просто вы похожи. Вы такая, знаете… Не только красивая, но очень эффектная. Извините, – повторила она.

– Можете не извиняться, – успокоила ее Бина. – Лола девушка не обидчивая. А что это вы, Клариса, водки не пьете? Или вы за рулем? А что, я уже и этому не удивлюсь.

– Ну что вы! Я не умею водить машину, даже боюсь, сейчас ведь все ездят по Москве совсем без правил. Просто я вообще не пью. От алкоголя смещается сознание, а это, мне кажется, должно быть неприятно.

– Пойдемте тогда, Клариса, выпьем с нами… ну, чего там…

– Чаю, – кивнула Кларисса. – С удовольствием.

– Чаю так чаю, – вздохнула Бина. – С малиновым вареньем.

– Возьми трубку, – вдруг раздалось из Лолиной сумочки.

Голос Романа прозвучал так громко, что Клариса вздрогнула и посмотрела на Лолу с испугом.

– У вас… кто-то… – пробормотала она.

– А у нее, Кларисочка, любовник карлик, – объяснила Бина. – Она его всюду носит с собой в сумочке и достает только по нужде. Он тогда превращается в нормального мужчину, а потом, когда нужды в нем больше нет, опять становится карликом. И она его опять в сумку прячет. Мечта, а не мужчина!

– Бина, перестань, – улыбнулась Лола. И, расстегивая сумочку, сказала Кларисе: – Это просто телефон. Вместо звонка специально записан голос, чтобы я знала, кто мне звонит.

– Ты дома? – спросил Роман.

– Нет, – ответила Лола. – Я думала, ты поздно вернешься.

– Уже возвращаюсь. Ты на машине?

– С Биной.

– Тогда я тебя заберу по дороге. Где?

Чай был зелен, как Лолины глаза. Это был какой-то особенный японский чай, и он действительно был зеленый, не только по названию. Роман смотрел на изумрудные переливы в Кларисином стакане так, будто мечтал, чтобы чай превратился в яд. В чем причина его раздражения, Лола не понимала. Она даже растерялась, когда увидела, как выводит его из себя каждое слово этой маленькой смешной женщины. Клариса могла вызвать какое угодно чувство, кроме раздражения, это было совершенно очевидно, и Романова злость по отношению к ней была необъяснима.

– Конечно, не будет, – сказала Клариса. – Я думаю, даже мы с вами доживем до такого времени.

– Когда у нас денег не будет? – уточнила Бина.

– Ну да. Только не у нас, а вообще. Когда денег вообще не будет.

– Вы хоть понимаете, какую плетете чушь? – Роман едва разжимал губы, выговаривая это. – И что же, интересно, будет вместо денег? Добрые улыбки?

– Этого я пока не знаю, – ответила Клариса. – Но, Роман Алексеевич, подумайте сами: ну сколько веков существуют деньги? Тридцать, сорок? А ведь рабство тоже существовало восемь или десять веков, и множество поколений на всей земле рождались и умирали в уверенности, что без рабства никак невозможно. Но ведь мы с вами так уже не думаем, правда? То же будет и с деньгами.

– То есть наступит всеобщее равенство? – хмыкнул Роман. – Свежая идея!

– Ну что вы, всеобщее равенство никогда не наступит, – покачала головой Клариса. – Я много об этом думала и пришла именно к такой уверенности. Между людьми действительно существуют серьезные различия. А деньги их неудачно маскируют, и поэтому люди не понимают, в чем же эти различия на самом деле состоят.

– Между прочим, довольно логично, – усмехнулась Бина.

– Логика блаженной идиотки, – процедил Роман; Лола вздрогнула. – Поехали, – не глядя на нее, сказал он и поднялся из-за стола.

– Я останусь.

– Даже так?

– Лолочка, – торопливо и немного испуганно произнесла Клариса, – я думаю, вам надо ехать. Знаете, мне кажется, с мужчинами лучше не спорить, – объяснила она. – Они для меня непонятнее, чем марсиане, и я их как-то даже боюсь.

– Езжай, Лолка, – сказала Бина. – А я Кларису отвезу.

– Но я ведь еще подожду Наташу, – предупредила Клариса. – Уже поздно, а у нас такой двор, что девочке одной опасно.

– Ничего, я женщина одинокая, домой не тороплюсь, – успокоила ее Бина. – Лолка, не заводись, – негромко сказала она, глядя в спину уходящему Кобольду. – Не тронь дерьмо – не завоняет. Первый раз, что ли?

– Такое – первый раз, – дрогнувшим голосом подтвердила Лола.

– Все когда-нибудь бывает впервые, – философски заметила Бина. – Езжай домой, дай повеселее, или как там ему больше нравится, он и отстанет. Если хочешь, потом ко мне приезжай. Выпьем, нервишки успокоим. Иди, иди.

Глава 4

От Романова дома на Николиной Горе до Жуковки, где жила Бина, езды было минут пятнадцать. Лола впервые ехала ночью одна, но совсем не боялась. И потому, что вообще не боялась водить машину – научилась с трех занятий, изумив инструктора, – и потому, что сейчас ей было не до такой мелочи, как страх перед темнотой. Да и не так уж было темно: теперь, в середине мая, светало рано, и в небе на востоке уже проступало нежное утреннее обещание.

Сразу же, как только Лола освоила машину, Роман оформил на нее бледно-зеленую «Ауди» – ту самую, на которой она в первый день своего пребывания в его доме ездила с экономкой за покупками. Узнав об этом, Бина усмехнулась:

– Любовнице под цвет глаз? А про тяжелое детство Кобольду пора бы уж и забыть… Ладно, машинка-то недурственная. Катайся, Лолка, на его понтах!

На то, что Бина называла «его понтами», Лола и раньше не обращала внимания. А сейчас они и вовсе были ей безразличны.

Она догнала Кобольда, когда Семен уже закрывал за ним дверцу машины, ожидавшей возле клуба. Чего ей это стоило, лучше было не вспоминать. Всю дорогу он молчал и, только когда въезжали в ворота, проговорил – жестко, четко:

– Чтоб я тебя с этой дурой в бантике больше не видел.

– Наблюдение приставишь? – поинтересовалась Лола.

– И так догадаюсь. По тебе.

– Слушай, что ты на нее вызверился? – не выдержала Лола. – Что такого особенного она сказала?

– Идиотка! – Роман снова выговорил это со злобой, но теперь Лола не поняла, к кому относятся его слова, к ней или к Кларисе. – Денег не будет… Это у нее их не будет. Никогда!

– Ну и что? – пожала плечами Лола. – Тебе-то что до ее денег?

– Ничего. – Его голос снова прозвучал спокойно, но Лола уже знала оттенки этого голоса неплохо, поэтому без труда различила в нем напряжение. – Мне до таких, как она, вообще не может быть дела. Я с такими не пересекаюсь. Поэтому я имею то, что имею. А она не имеет. И никогда не будет иметь. Ладно, это тебя не касается, – оборвал он себя. – Лепи своих куколок, хорошее занятие для бабы. А всей этой бредятины я не потерплю в радиусе километра.

Размышлять, как именно ему дать, весело или как-нибудь еще, Лоле не пришлось. Роман набросился на нее сразу, как только они вошли в дом, не дожидаясь даже, пока ретируется сопровождавший их Семен. Против обычного, он не ожидал и того, что она предложит ему какие-нибудь «эротические фокусы», которым, как он с удовольствием говорил, она выучилась еще скорее, чем вождению машины. Он был тороплив, груб, и Лоле все время казалось, что он вот-вот ее ударит. Но ничего особенно унизительного не произошло. Роман лишь вдавливал ее плечи кулаками в теплый деревянный пол – ни на кровать, ни даже на ковер он ложиться не захотел – с такой силой, что на них оставались алые пятна, которые завтра явно должны были превратиться в синяки. Впрочем, те движения, которыми он вбивался в нее, можно было считать и ударами, такими они были резкими и короткими. К счастью, движений было немного – через минуту он часто задышал, захрипел, сразу выдернулся из нее и встал на ноги.

– Иди спать, – сказал он, застегивая брюки и глядя сверху вниз на лежащую Лолу.

Деревянный гном смотрел на нее тоже сверху вниз, и точно такими же перламутровыми глазами. Лола лежала рядом с лестницей, ведущей на второй этаж, и ей казалось, что, когда Кобольд уйдет, его сменит над ее телом этот его двойник. И еще казалось, что Роману, хотя он и не смог дотерпеть до спальни, все это нужно не больше, чем деревянному гному.

– С тобой спать? – уточнила она.

– Я тебе что, половой гигант? На сегодня хватит. В другой раз кончишь. И страдалицей себя не воображай. Не так уж плохо тебе живется. И не так уж дорого ты за это платишь.

Это было правдой. Пока Роман поднимался по лестнице, Лола трижды успела повторить про себя эту фразу.

Потом она встала и, поморщившись от боли между ногами, тоже пошла наверх, к себе в комнату. Ей хотелось вырваться из этих стен как можно скорее, но еще больше хотелось помыться и переодеться.

Когда через полчаса она попыталась заглянуть в спальню к Роману, чтобы убедиться, что он спит, у нее за спиной, как призрак, неожиданно возник Семен.

– Тебе туда зачем? – сказал он, кладя руку ей на плечо.

– Трахаться, – дернув плечом, чтобы сбросить его руку, ответила Лола.

– Потерпишь. Спит, будить не велено. А трахаться что, в куртке собралась? – прищурился он.

– Такая у меня эротическая фантазия.

– Ты мне эти фантазии брось, – с угрозой в голосе произнес Семен. – Куда намылилась?

– Еще одно слово, – процедила Лола, – и я тебя убью. Думаешь, барину пожалуюсь? Убью. Отравлю азиатским ядом. Понял?

– Ну ладно, ладно, – примирительно пробормотал он. – Сразу «отравлю»… Должен же я знать, где тебя искать, если вдруг Алексеичу понадобишься. Так-то ты не блядь вроде – честная давалка. Езжай себе, раз приспичило. К Бинке небось?

– Да, – нехотя ответила Лола.

– Сказать Кольке, чтоб отвез?

– Сама доеду.

Ее перестало трясти, только когда она выехала из ворот на дорогу к Жуковке. Можно было сколько угодно повторять себе, что ничего особенного не произошло, что он всегда был с нею такой, что ей, в общем-то, и нет никакого дела до того, какой он с нею, потому что он ей никто, как охранник Семен или водитель Николай, – но что-то у нее внутри вздрагивало и ныло. Слишком живо, слишком больно. Как будто она протискивалась сквозь узкий просвет в колючих зарослях и, вздрагивая от бесконечных уколов, не понимала: куда протискивается, зачем? И только из-за какого-то самой себе непонятного упрямства продолжала этот свой бесцельный и мучительный прорыв.

Бина встретила ее уже в домашнем – в широких, расшитых золотой нитью шароварах и в длинной узорчатой косоворотке.

– Дрыхнет? – спросила она. – Ладно, Лолка, не переживай. Мужики все хамье, чего от них другого ждать? Или совсем их на хер послать, как я, или уж… Ну сама подумай: сколько ты их за год перевидала – не в гареме же Кобольд тебя держит, таскает же за собой – хоть один получше попадался?

– Я получше не присматривала.

Все-таки вид у нее, наверное, был смятенный, раз Бина сразу принялась ее успокаивать:

– Которые получше, все женатые и на тебя не клюнут. А если клюнут, так, значит, никакие они не получше, а обычное дерьмо. Такое же, как все остальные.

– Почему это на меня только дерьмо может клюнуть? – улыбнулась Лола.

Бинина бесцеремонность успокаивала гораздо лучше, чем любые увещевания.

– Выпьем – скажу, – пообещала та. – А то у тебя, глянь, ручонки-то до сих пор гуляют. Вискаря или так, винчика?

– Что и тебе.

– Что и мне – с этим ты поосторожнее, – хмыкнула Бина. – А то сопьешься, пожалуй. А тебе рановато еще.

Лола все-таки выпила виски. Спиться она не боялась, а расслабиться хотелось резко и сразу, как не получилось бы от вина.

Она любила Бинин дом – старую дачу, не тронутую дизайном. Только бильярдная была устроена сравнительно недавно и по последнему слову, все остальное напоминало о временах, когда хозяином дачи был покойный Бинин отец, получивший ее за какие-то секретные научные заслуги.

Они сидели в просторной гостиной на первом этаже. Диван и кресла были застелены потертыми персидскими коврами. Ковры были старые, как все в этом доме, но при этом совершенно не казалось, будто все здесь присыпано тусклой пылью, как страусиные перья на авангардных платьях. Наоборот, видно было, что каждый предмет знал множество прикосновений – ласковых, сердитых, страстных, печальных и обязательно живых. Бутылка с виски стояла на ломберном столике, в углы которого были вделаны медные блюдечки с вычеканенными на них монетками. За столиком давно уже не играли в карты, но он все равно был живой, как и все в этом доме.

– Я музыку поставлю? – спросила Бина. – Фадо. Слышала когда-нибудь?

– Не-а, – покачала головой Лола. – А что это, фадо?

– А страдания, – усмехнулась Бина. – Португальские жестокие романсы. Естественно, про любовь. Безоглядную и невозвратную.

Музыка, разлившаяся по комнате, действительно дышала безоглядностью и невозвратностью. Лола вспомнила, как запускала с папой самодельных воздушных змеев, как над горами за домом плыли по зеленому вечернему небу человеческие лица, которые они с папой на этих змеях нарисовали, – и сердце у нее сжалось. Хотя, конечно, томительный женский голос пел на непонятном языке совсем не про это.

– Почему на тебя только дерьмо может клюнуть? – повторила Бина, глядя, как, торопливо выпив, Лола морщится от резкого запаха виски. – Не обидишься?

– Не обижусь. Уж если на Кобольда не обижаюсь…

– И правильно, – кивнула Бина. – На обиженных воду возят. А на тебе хрена провезешь. А дерьмо клюет, потому что красивая ты слишком. Даже не то что красивая, а…

– Дорогостоящая, – вспомнила Лола. – Ты уже говорила.

– И это тоже. Но ты еще, знаешь… Ну, бывают бабы – только глянешь на нее, сразу понятно: на такой не женятся, с такой детей не заводят, такую только все мужики хотят, а некоторые имеют. Которым она сама даст или которые подсуетиться успеют, пока она не опомнилась. Вот как Кобольд с тобой. Обиделась? – спросила она, заметив, что по Лолиному лицу мелькнула тень.

– Да нет… – проговорила Лола. – А это… Это точно, Бин?

Она удивилась растерянности, прозвучавшей в собственном голосе.

– Точно. Уж ты прости, но точно. Если бы у тебя это не было написано на лбу аршинными буквами, я б тебе давно сказала: посылай Кобольда подальше, найдешь себе человека. А так… Не найдешь, Лолка. Конечно, бесхозная не останешься, живо подхватят. Но – шило на мыло, вот и все. Тебе это надо?

– Но вот ты же… – начала было Лола.

– На меня ты не равняйся, – оборвала ее Бина. – Я же! Такая я счастливая, прям обзавидуешься. Что ты в бизнесе не потонешь, если тебе в голову придет им заняться, это да: ты девушка со стержнем. Ну и что? За это такую цену надо заплатить, что врагу не пожелаю. Мужики, конечно, сволочи, но сейчас они тебя хотя бы хотят. Ты для них сейчас соблазнительный приз в жизненном соревновании. А станешь бизнесвумен, и будешь ты им конкурент и компаньон. А от этого, поверь мне, удавиться хочется, больше ничего. Потому что скука это, Лолка. Страшная скука. – Бинины глаза блеснули таким темным, таким бездонным мраком, что Лоле сделалось не по себе.

– Зря ты так про себя… Просто я ведь помоложе, вот они и смотрят, – пробормотала она.

– Возраст тут ни при чем. Они же, мужики, на раз вычисляют, кто есть кто. Сейчас ты где-нибудь в клубе сидишь, вот как сегодня, а на тебя все подряд пялятся и мечтают: как бы себе такую девочку отхватить. А на меня только мальчики-альфонсики глядят-прикидывают: сколько мне эта тетка заплатит, если я ночку на ней отработаю? Может, на содержание возьмет? Правда, Лолка, правда, – предупреждая ее возражения, поморщилась Бина. – И не сильно-то я об этом переживаю. Отпереживалась уже. И охотно его, альфонсика, беру. Ненадолго, правда, пока не обнаглеет. Так что Ромкины комплексы терпеть – это, поверь мне, не худший вариант.

– Объясни ты мне, какие комплексы? – спросила Лола. – Что из него вдруг полезло, почему? Мне страшно стало, Бин.

– Ну, страшно – это ты зря, – пожала плечами Бина. – Ничего в нем особенного нету. Говорила же тебе – тяжелое детство. Мать у него дворничихой была, двор наш убирала. Мы на Большой Бронной в правительственном доме жили. Может, видела, когда гуляла, – кирпичный такой, с оградой, весь в мемориальных досках видных партийцев? Ну вот, это наш. А у нее по соседству комната была, в служебной коммуналке. Нам-то, детям, все равно было, у кого родители дворники, у кого академики – все вместе собак гоняли. А вот Ромочке и тогда было не все равно. Мать его заставляла ей помогать – тележку за ней по участку возить, с большим таким баком, в который она мусор собирала. Я до сих пор помню, какое у него лицо было, когда я из музыкальной школы шла, а навстречу он, с мусорным баком заплеванным… Вот тебе и комплекс, вот тебе и нефть, и доцентша в прислугах. Он, помню, когда только-только приподнялся, ночью однажды ко мне заявился. Вот сюда, в этот дом. Пьяный в зюзю. Я, говорит, Бинка, подводную лодку себе купил. Пойдешь, говорит, за меня замуж? Я от хохота чуть не уписалась. Что, говорю, ты себе купил?! Нет, Роман Алексеич, я только за того пойду, кто космическую ракету купит. Подводной лодки мне мало, без ракеты я мужика в упор не вижу. Так что пусть пыжится, не обращай внимания, – заключила Бина. – У вас же там, на Востоке, все они пыжатся, неужели не привыкла? У меня партнер был, грузин, – жалко было смотреть: икру черную в ресторане мисками заказывал. Мы с ним потом по бизнесу разошлись, так я ему ведро икры подарила на прощанье. Не удержалась, доставила себе такое удовольствие.

– Странно все-таки… – задумчиво произнесла Лола.

– Что странно?

– Что он из простой семьи. Я, конечно, ничего в этом не понимаю – как в олигархи выходят, что для этого надо. Но он какой-то… непростой.

– Просто он московский, – улыбнулась Бина. – Простой московский парень. У нас ведь простые парни совсем другие, чем в Урюпинске. Или даже чем в… ну, не знаю – в Новосибирске. Конечно, если по жизни не вялые. Мозги иначе устроены, а главное, реакция другая. Резче, точнее. Они от роду такие, даже если без образования. А Кобольд к тому же «керосинку» закончил. Институт нефти и газа, – пояснила она, встретив недоуменный Лолин взгляд. – Вот поживешь в Москве еще годик-другой, приглядишься – поймешь, о чем я.

– Я вообще-то и так понимаю, – сказала Лола. – У папы моего тоже реакция мгновенная была, как ни странно.

– Почему странно? Он же у тебя вроде бы в Москве вырос?

– Да. Но он, знаешь, такой был… С Кобольдом ничего общего. Я до сих пор помню, как к нам соседка зашла с дочкой. Тетя Лютфи. Мне тогда лет пять было, а ее девчонке годик. И она ей кольцо свое дала, чтоб та игралась и болтать не мешала. А девчонка это кольцо, конечно, в рот засунула. И все, задыхается – синяя стала, хрипит. Мама у меня не робкая была…

– Да уж по тебе видно, – ввернула Бина.

– … но и она растерялась. Они с тетей Лютфи девчонку друг у друга из рук вырывают и кричат, я вокруг них бегаю и тоже кричу… А папа как раз с работы пришел. И, знаешь, он же ничего не знал – что случилось, почему крик. А все равно, прямо с порога к ним, меня оттолкнул, девчонку у них из рук выхватил, сразу руку ей в рот засунул, чуть губы не разорвал, и кольцо это из горла у нее пальцем вытащил.

– Ну вот видишь. Может, дожил бы твой папа, тоже олигархом стал бы.

– Не стал бы, – улыбнулась Лола. И тут же лицо ее помрачнело. – Не знаю, как я с ним теперь. Может, это правда оттого, что во мне какая-то генетическая память по маминой линии работала, но раньше меня все его… ну, пусть комплексы как-то не задевали. Даже интересно было: какой он сегодня со мной будет? В постели и вообще. А теперь…

– Ты на нем вообще-то не зацикливайся, – успокаивающим тоном заметила Бина. – А то я тоже молодец, нагнала на тебя мрака. В смысле, насчет твоих с мужиками перспектив. Да плевать на них с их перспективами! Хочешь, у меня оставайся? – предложила она. – Прямо сейчас. А что такого? Я тебе в первое время помогу, а потом ты сама сориентируешься. У меня же, Лол… Ты у меня вообще-то единственный живой человек на тыщу верст вокруг. Ну да, на тыщу, – кивнула она. – Скука на тыщу верст и никакого просвета. Как подумаешь: ну чего мне от жизни надо? Да ничего и не надо. Все радости освоены и пройдены. Как деньги зарабатывать, как тратить… Влюбиться бы, да я ведь не девочка, понимаю, что это нереально. Я одно время рулеткой увлекалась – думала, азартная. А потом и это надоело. Путешествовать – то же самое. Ну, поеду еще куда-нибудь… В Полинезию, сейчас как раз модно. И что мне в этой Полинезии? На дикаря посмотреть с членом в чехольчике? Думала, может, ребенка завести. От донора спермы, чтоб надежно. А потом как прикинула, что из него при моей-то жизни вырастет… Я однажды в лицей наш заехала. Знаешь, в Жуковке лицей, для здешних элитных наследников? Соседка попросила ее дочку после уроков забрать. Как раз детишек домой развозили. И за одним там – я его папашу хорошо знаю, он раньше на таможне ударно трудился в больших чинах, а сейчас в Думе о народном благе печется, в смысле, преумножает капитал, – так вот, говорю, за мальцом машина не приехала. Шофер позвонил – сломался, на обочине стоит. Училка и говорит: «Что ж, Витечка, поезжай школьным автобусом, он тебя до самого дома довезет». Что с Витечкой было, словами не передать! По полу катался и орал: «Ты, сука старая, что мне предлагаешь?! Я тебе что, с людьми должен ехать?!» И нужен мне такой урод?

– Почему обязательно такой? – сказала Лола. – У тебя, может, совсем другой будет.

– Ничего у меня другого не будет. Я к детям вообще равнодушная, и как их воспитывать, не представляю. Точно такое же чмо и выращу, в общем-то потоке. Разве что в Англию его отправить, в закрытый интернат. Лет в пять, пока не сговнился. И зачем он мне, в таком случае, вообще нужен? Капитал передать? – Бина быстро отвернулась, чтобы налить себе еще виски, но Лола снова успела заметить в ее глазах тот беспросветный мрак, от которого по спине бежала дрожь. – Так что стесняться не надо. Хочешь – оставайся. Я за твоими вещами сама съезжу.

– Не в вещах дело… Просто я пока не понимаю: как мне с ним дальше, надо ли вообще – дальше? А вещей моих там и нет никаких.

– А куколки? – напомнила Бина. – Хотя правильно, куколок лучше в помойку.

– И чем уж тебе куколки так не угодили? – пожала плечами Лола.

– А у меня, может, вся жизнь из-за них наперекосяк! – вдруг сказала Бина.

В ее голосе прозвучали такие неожиданно страстные интонации, что Лола оторопела. Впрочем, может быть, страсть была связана только с тем, что виски в бутылке оставался уже на донышке, а Бинин бокал ни минуты не стоял пустым.

– Из-за кукол? – осторожно спросила она.

– Из-за себя. Из-за своей дурости молодой. Фадо эти слышишь? Могу сама тебе спеть. Я же иняз окончила, язык до сих пор помню. А в молодости вообще всеми португальскими прибамбасами увлекалась. Ну, и однажды, курсе на втором, где-то заклинания старинные нашла. Фольклор, вроде фадо. Как разлучницу от любимого отвадить. И так мне, знаешь, стало интересно! Любимый у меня, правда, был довольно кислый. В том смысле, что я сама еще не разобралась, любимый он или не любимый. Но разлучница была. Светка Якунина из немецкой группы. Вроде бы он с ней на прошлой дискотеке три раза танцевал, а со мной только один… Или что-то в этом духе. Судьбоносное! – усмехнулась Бина. – Ну и вот, начиталась я этих фольклорных инструкций и давай колдовать. Куколку сделала из тряпок, волосы ей прицепила рыжие, как у Светки, а сердце нарисовала красное, большое, чтоб не промахнуться. Надо было заклинания прочитать и иголку ей в сердце воткнуть, – объяснила она. – И что-то меня, понимаешь, в последнюю секунду удержало… Как за руку кто схватил. Ткнула я ей эту иголку не в сердце, а всего только в ногу. Ну, ткнула и ткнула, назавтра забыла. А через два дня иду на занятия, навстречу Светкина мамаша, она у нас лингвистику читала. Вся в слезах. Я ей: что случилось? А она: такое, Альбиночка, со Светочкой несчастье – под машину попала, слава богу, хотя бы выжила, но ногу ей не спасли ведь… Я так и встала столбом.


    Ваша оценка произведения:

Популярные книги за неделю