Текст книги "Икарова железа (сборник)"

Автор книги: Анна Старобинец

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 12 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– …Предупредим випов, что презентация будет раньше. По просьбам трудящихся. Скажем, народ терпеть больше не может, и так уже смертоубийство у храма. Ну, что-нибудь в таком духе.

– О’кей, – говорит Доктор.

Отец кривится – ему не нравится слово «окей», оно для него грязнее, чем «хуй».

– Да будет так, – поправляется Доктор. – Еще нам нужно решить, как будет народ прикладываться. К ноге? Или к крылу? Или к ручке?

– К крылу не надо, у них тогда все губы будут в этом дерьме. К руке тоже не вариант – слишком близко от морды, все разглядят. Пусть лучше к ногам. К задним. Запустим их двумя потоками, будут прикладываться к левой и к правой. А средние мы как-то подвяжем и под костюм спрячем. У ангела ведь шесть конечностей не бывает. Шесть крыльев, разве что-э-э… – Отец выворачивает рот в широком зевке и крестит его рукой. – Давай-ка, Лена, бери гримершу и начинайте уже сейчас.

«Нельзя сейчас начинать! – кричу я у себя в голове, но все, кроме Павлуши, меня не слышат, а слышат только мычание. – Нельзя, Павлуше нужно поспать, он устал!»

– Заткнись, – говорит Отец, даже не взглянув в мою сторону. – Пойду отдохну немного.

Он пересекает зал и скрывается за алтарем. Приходит гримерша – эта девка с нами в автобусе ехала, а я еще удивлялся, что не видел ее до сих пор на проекте.

Павлушу гримируют в специальной комнате. Икон здесь нет, зато есть зеркало во всю стену, а на другой стене – большой телевизор. И черный кожаный диван, мне сказали сидеть на нем. Сначала меня вообще не хотели пускать, но Павлуша стал так биться и дергаться, трясти крыльями, что мне разрешили при нем остаться – испугались, что иначе помрет на месте.

В гримерной пахнет холодной кожей мертвых зверей и теплым, душным Павлушиным страхом. Цветочные ароматы косметики не могут его заглушить. Павлушин страх пахнет горькой полынью и болотной гнильцой, осенними грибами и прелыми листьями, и птичьими яйцами, пролежавшими слишком долго на солнце, и еще почему-то кровью. Хотя ведь Доктор сказал, что крови в нем теперь нет.

Но внешне Павлуша спокоен – медсестра вколола ему успокоительное, чтобы не дергался. Ту девушку, которая должна была делать Павлуше грим, увели: ей стало плохо, когда она прикоснулась к Павлушиной коже. Не понимаю, что вызывает у них такую брезгливость. У них самих ведь кожа гораздо противнее. У них прыщи, морщины, и черные точки, и кожный жир. А у Павлуши все чисто, гладко, опрятно…

Вместо той девушки теперь другой человек. Его специально привезли на машине с мигалками. Обычно он гримирует мертвецов в морге – которые, например, после автокатастроф, с раскуроченными лицами. Они позвали его, потому что он не станет бояться Павлушу. Павлуша для него – это все равно что мертвец.

Но ведь Павлуша – живой, я вижу, как ему больно, когда гример красит в белый цвет его прозрачные крылья.

Рассвело. Леночка щелкает пультом, включается телевизор. В утренних новостях говорят, что презентация «Божественной метаморфозы» состоится сегодня в полдень. Показывают счастливые лица людей, столпившихся вокруг нашего храма. Про человеческие жертвы на этом канале не сообщают, но Лена включает другой, иностранный. Я не понимаю, что там говорят, но на экране, на фоне нашего храма, окровавленные тела на носилках и на асфальте.

…Поверх краски к Павлушиным крыльям они хотят приклеить белые перышки. «Это нельзя! – кричу я в своей голове. – Слой краски и перья, это слишком тяжело для таких тонких крыльев, они не выдержат веса!» Павлуша съеживается, складывает крылья плотной гармошкой, но они их расправляют насильно. Лена держит крыло, гример приклеивает перья. Павлуша сгибается пополам и срыгивает серебристую слизь, несколько капель попадает на чешую ее платья. Лена кричит и бьет Павлушу рукой по лицу. Он закрывает лицо руками, но я успеваю заметить, что тонкая блестящая кожица у него на щеке порвана, из ранки проступают прозрачные капли, как слезы.

Я убираю за ним, стираю с пола серебристую слизь, я оттираю несколько пахнущих яичком капель с чешуйчатого рыбьего платья, и все это время прозрачные капли из его ранки капают на пол. И я понимаю, что слез нет у него в глазах, потому что они наполняют его всего, они у него вместо крови.

Гример закрашивает Павлушины огромные глаза голубым, а Лена снова щелкает пультом, переключая каналы. Своими новыми, слепыми голубыми глазами Павлуша смотрит в зеркало, а в зеркале отражается телеэкран, с которого на него смотрит Отец.

Это повтор одного из ток-шоу с участием Отца, их очень много показывали в последнее время. Отец сидит в кресле, в круге белого света, довольный и лоснящийся, на животе его – большой крест. В другом кресле – вокруг него тоже круг, но гораздо бледнее – Доктор, причем не тот, который на проекте сейчас, а предыдущий. А в третьем кресле, погруженном во мрак, – ведущий программы. Лица его почти не видно, голос звучит по-козлиному:

– Вы утверждаете, что некий паразит, на генетическом уровне, на протяжении тысячелетий, мешал человеку развиваться согласно своей природе?

– Своей божественной природе, – важно поправляет Отец.

– Об этом вы обязательно скажете, Отец, но сейчас мой вопрос – к человеку науки.

– Да, утверждаю, – нерешительно говорит Доктор.

– То есть паразит – это своего рода предохранитель?

– Можно и так сказать.

– Таким образом, мы вполне можем предположить, что этот «предохранитель», мешающий превращению, не от Сатаны, а от Бога, чтобы человек не стал зверем? Какие основания у вас утверждать, что ваше творение, прошедшее через метаморфоз, не сатанинское, но божественное?

…Гример размазывает по лицу и телу Павлуши тональный крем – пытается придать его коже младенчески-розоватый оттенок. Павлуша дрожит. Его кожа становится искусственно розовой, как у резинового китайского пупса.

В телевизоре Доктор молчит, испуганно глядя с экрана прямо на нас, на Павлушу, – как будто ждет от него подсказки. Лицо Доктора демонстрируют крупным планом, на лбу вызревают, как угри, мутные капли пота.

– Позвольте, я приду на помощь коллеге, – Отец улыбается на экране, но я-то знаю эту улыбку, он совершенно взбешен. – «Паразит от Бога» быть просто не может, это ересь. Паразит – враг рода человеческого и ныне мы нашли способ его побороть! – зал взрывается аплодисментами, Отец терпеливо выдерживает паузу. – Творение наше, как вы изволили выразиться, – существо чистое, кроткое и безгрешное.

– А чисто внешне? – блеет ведущий. – Похож на ангела?

– Не берусь судить, – строго отвечает Отец. – Но когда завершилась метаморфоза и появился наш Павел, я понял, что уже видел его прежде, на картинах итальянских мастеров Возрождения.

…Гример приклеивает к гладкой Павлушиной голове парик с золотыми кудряшками. Вместе с Леной они вытягивают его средние ноги вдоль тела и обматывают бечевкой, Павлуша не сопротивляется. Они надевают на него блестящую накидку. Павлуша теперь похож на Петрушку из балагана. Я чувствую, как ему тяжело и плохо под слоем краски, синтетики, клея, крема и перьев.

Я отхожу к окну, чтобы не видеть, хоть минуту не видеть, что они с ним сотворили.

– А чем он питается? – слышится голос ведущего.

Я смотрю вниз, в толпу. Они дерутся, они рвут и кусают друг друга – как собаки за кинутую хозяином кость. Растерзанных топчут. Кортежи випов едут прямо через толпу, давя тех, кто не хочет или не может уйти с пути.

– Не будет преувеличением сказать, что он питается святым духом, – сообщает Отец из телевизора. – Он только пьет воду.

«Ты только пой, Павлуша, – говорю я ему в своей голове. – Ты, главное, пой. Не знаю, что еще тебе может помочь».

Когда в полдень открываются двери храма и многоголовый человеческий змей врывается к нам, я понимаю: они не примут его. Он не похож на те изображения ангелов, которые они с собой тащат. Они не поверят в его раскрашенные голубые глаза и синтетические светлые кудри. Под слоем краски и тонального крема – чужак, под перьями – пепел. И вместе с пеплом эти плохо приклеенные белые перья уже осыпаются с крыльев.

Павлуша на возвышении, размалеванный и безмолвный, в свете свечей. Его золотая накидка скрывает пару лишних конечностей и ошейник на шее. Это сейчас они идут, чтобы целовать ему ноги; когда разглядят – растерзают. Это сейчас их лица кривятся от любви и восторга – через минуту будут гримасы отвращенья и ненависти.

Их рты раззявлены в восторженном крике, и в этом крике тонет приветственная речь Отца, которую он так долго готовил.

– Братья и сестры… Час настал… Возрадуемся… Враг человеческий… Минуту внимания!.. Наш проект уникален… Мы посрамили… – время от времени срывающийся голос Отца выныривает из бурлящей пены их крика. Но они не собираются слушать Отца, они хотят слышать ангела. Отец обиженно теребит свой огромный крест. В этом кресте, с внутренней его стороны, есть специальные кнопки – они управляют ошейником на шее Павлуши. На случай, если он вдруг попробует улететь.

Но он не пробует. Своими нарисованными голубыми глазами Павлуша кротко смотрит в толпу. Ты только пой, говорю я ему про себя. Когда ты поешь, свершается чудо. Они пощадят тебя, только если ты будешь петь!

Он слышит меня. Не раскрывая рта, едва слышно, затягивает свою сладкую песню. Она как шелест крыльев бабочки-однодневки, она как нежные вздохи.

Пой, пой! Когда ты поешь, рожденные в муках вспоминают блаженство материнской утробы. Когда ты поешь, из мужских сосков течет мед, а женщины его собирают в свои теплые соты.

И он поет. Его песня – как стоны любви и боли.

Не останавливайся, пой громче, иначе погибнешь! Когда ты поешь, старики молодеют, а мертвые наполняются жизнью…

Павлуша теперь открыл рот и поет все громче. Так громко, что его песня слышна во всех концах храма. Его вздохи напоминают жужжание, его стоны – гудение тысячи насекомых. Его песня сейчас прекраснее, чем когда-либо. И я чувствую, как она жалит и оживляет мой мертвый язык.

И тогда, перекрикивая толпу, перекрикивая его песню, я говорю:

– Всем молчать и слушать!

Мой голос сильный и чистый. Все умолкают. А Павлуша поет.

Я иду к Павлуше и сдергиваю с него парик и золотую накидку. Я иду к Отцу и сдергиваю с него крест.

– Отпусти, – приказываю Отцу. Тот послушно нажимает на кнопку, и ошейник спадает с Павлушиной шеи. Он не спеша расправляет крылья, белые перья кружатся в воздухе.

Его рот – как темная трубочка, через нее он трубит свою песню. Его рот – как хоботок гигантского слепня. В глубине хоботка я вижу тонкие черные иглы.

И тогда я говорю толпе:

– На колени.

И все встают на колени, а я встаю рядом с ним.

Пусть возьмет их кровь и насытится, мне их не жалко. Он и так слишком долго отказывался от пищи.

Граница

Билеты в итоге заказали купейные – Ольга, конечно, хотела СВ, но к школьным каникулам цены взлетели так, что на СВ в два конца ушла бы вся охотинская зарплата за февраль, а ведь и жить еще на что-то нужно по возвращении… По-хорошему, при их-то бюджете, следовало вообще брать плацкарт, Охотин даже вяло что-то такое предложил, но Ольга глянула на него так, словно он тупой анекдот рассказал или, к примеру, у него вдруг в животе заурчало, и сказала:

– В плацкарте только нищие ездят.

Тихо сказала, но с неприятным жестяным дребезжанием. Охотин поморщился. В последние несколько лет появилась у нее эта манера – постоянно делать такие вот заявления, категоричные и сварливые, точно росчерки мельхиоровой вилкой на грязной тарелке.

– До сорока шести дожил, а денег на пристойные билеты не заработал, – снова лязгнула Ольга. – Не хватает на СВ, значит, либо в купе поедем, либо вообще никак.

– В купе, в купе, успокойся, – скучно огрызнулся Охотин.

Сказать, что «не поедем никак», значило снова, как неделю назад, когда обсуждали направление и маршрут, получить две женские истерики. Одну – ядовитую и вязкую, словно ртуть, с дальнейшим переходом в вялотекущую фазу, – от Ольги, и другую – с потоками слез и соплей, с хлопаньем дверьми и неминуемым астматическим приступом ночью, от Дашки… А главное – он ведь и сам хотел.

Очень хотел поехать. Соскучился.

…Проводники были вышколенные, натужно-приветливые, в белых накрахмаленных рубашках и старомодного покроя камзолах цвета подгнившей вишни.

– Здравствуйте, вы все вместе, втроем поедете? – озарился счастливой улыбкой один из проводников.

На груди его висел бейджик: «Дмитрий Шмаров. Проводник на все времена».

– Не совсем, – уныло ответила Ольга, протягивая три паспорта и билеты. – Муж раньше выходит.

– Ах, вот оно как! – еще интенсивнее чему-то обрадовался Шмаров. – Кофейку, чайку с лимончиком могу предложить, пока ждем отправки?

– Три чая с лимоном, – устало сказала Ольга.

– Два чая, – поправил ее Охотин. – А мне, пожалуйста, капучино.

Ольга гневно зыркнула на супруга, но промолчала. «Обязательно при посторонних подчеркивать, что ты как бы отдельно?» – говорил ее взгляд. Охотин состроил глуповато-изумленную мину. Я, мол, не подчеркиваю. Просто кофе люблю.

– Если желаете, принесу три чая и один капучино, – отважно бросился грудью на амбразуру «проводник на все времена».

– Да, конечно, – сказал Ольга.

– Нет, не стоит, – сказал Охотин и едва заметно втянул голову в плечи. – Я чай не хочу.

…Поезд в целом приличный был, чистенький, но со взвесью золотистой клубящейся пыли в проходах. Дашка несколько раз чихнула.

– А ну-ка запшикайся! – Ольга протянула Дашке баллончик. – Только вот бронхоспазма нам тут сейчас не хватало!

Дашка томно обхватила губами овальное дуло ингалятора и запшикалась.

По вагону, хрустя и побрякивая, прогоготали трое подростков в черных кожаных куртках. Вслед за ними испуганно просеменила старушка с малиновыми клоунскими космами, спустя минуту вернулась, долго сверялась с билетом, стоя в дверях, вздыхала и перетаптывалась, наконец зашла внутрь.

– Шестое у меня, – горестно сообщила она. – Верхнее… Ох, верхнее… – выразительно схватилась за поясницу. – Вот, может, если б мужчина…

Старушка выжидательно уткнулась в Охотина выцветшими кротовьими глазками.

– Давайте я вам уступлю, – с готовностью отозвался Охотин, и Ольга снова одарила его ненавидящим взглядом.

Она ведь специальноискала нижние. Неблагодарность и хамство.

Капучино оказался премерзкий, и Охотин пожалел, что не согласился на чай. Ольга долго и истово размешивала сахар в стакане. Отхлебнула – и снова завела ту же волынку. Что, мол, вот, все нормальныелюди семьями отдыхают, только мы одни почему-то не по-людски, почему-то раздельно… Малиновая бабулька сострадательно кивала в такт Ольгиной речи.

– Ну вы можете со мной выйти, – дежурно отозвался Охотин. – Я ж не против вас взять.

– Он не против! – так и передернулась Ольга. – Он не против нас взять к своей той. Нет уж, спасибо. Лично мне одного раза хватило.

…Полгода назад Ольга съездила вместе с ним. После того раза она и стала так говорить: «твоя та». Охотин сначала удивлялся, доказывал, что это же ведь абсурд, как можно в такой ситуации ревновать?! Потом обижался и злился, просил ее выражаться иначе, – а в последнее время смирился. Действительно ведь, это совершенно разные люди. Есть эта и та. Туон любил. Этужалел и терпел…

– …Я тоже не хочу с папой! – капризно подала голос Дашка. – Я далеко хочу. Далеко, как договорились! А в следующий раз на самолете. Вы мне обещали!

НЖД и Воздушный Флот поделили направления четко: поезда отправлялись назад, неспешно, по старинке, чух-чух, а самолеты – вперед, навстречу прогрессу. Поговаривали, правда, что скоро можно будет путешествовать и вообще непосредственно, без иллюзий, но Охотин в это не верил. Транспортировка без транспортного средства – прямой путь к безумию. Знакомый психотерапевт был, кстати, с Охотиным совершенно согласен.

…Дашке действительно давно уже обещали, что летом на самолете. Вместе с классом. Она и в этот раз истерила, хотела на самолете, но они с Ольгой отказались категорически. Дважды они уже все вместе летали – в первый раз на сотню вперед, в другой раз аж на пятьсот, – и оба раза Дашка была в полном восторге, а им не понравилось. Тоскливо и жутко там было, и языком они совсем не владели… Пришлось откупиться от Дашки обещанием, что на поезде отправятся на этот раз действительно далеко.

– Только что-нибудь развивающее, – поставила ей условие Ольга. – Образовательное.

Пока Дашка выбирала по каталогу «образовательное», Охотин набрался смелости и признался жене, что лично он далеко не хочет. И вообще не хочет никаких новых маршрутов.

– Ты пойми, для новых мест я уже, наверное, слишком стар, – сказал он. – Хочется по-пенсионерски так, знаешь… Возвращаться туда, где уже бывал… Где мне с гарантией хорошо…

– С гарантией, – ядовито повторила Ольга и приготовилась плакать. – С тойу тебя, значит, гарантии…

…Проводник принес, наконец, замусоленный квадратный поднос с серебристыми капсулами и бутылками минералки. Дал на подпись стандартные бланки («Я, Михаил Петрович Охотин, паспорт номер такой-то, о возможных осложнениях поставлен в известность…»), улыбнулся резиново, во всю пасть:

– Простая формальность.

С влажным хрюканьем включился динамик, бодро зарапортовал с потолка:

– Уважаемые пассажиры! Компания «Новые Железные Дороги» и туристическое агентство ООО «Цайтгайст интернешнл» рады приветствовать вас в нашем фирменном поезде «Князь Владимир». Напоминаем, что перед началом путешествия каждому пассажиру необходимо проглотить индивидуальную капсулу, запив ее достаточным количеством жидкости, и принять удобную позу. Мы просим всех провожающих покинуть вагоны поезда. Желаем вам приятного путешествия!

…Как обычно, минуты через две после капсулы, тронулись. Малиновая старушка сразу же зашуршала пакетами и фольгой, разложила на пропитанных жиром салфетках холодную курицу. По купе разнесся запах приправленной чесноком падали – но Охотин тут же одернул себя: никакого запаха нет, к черту собачьи рефлексы!.. «Что за люди, – подумал он с раздражением, когда запах послушно исчез. – Путешествие духа, транспортировка сознания, а в сознании у них – дохлая курица»…

Ольга стразу же застелила белье и улеглась спать, носом к стенке. Дашка долго рылась в нежно-розовом девичьем чемодане (вот что за бабская страсть набирать с собой так много вещей, даже когда можно вообщебез них), в конце концов вытянула откуда-то с самого дна путеводитель по раннему палеолиту с изображением насупленного неандертальца на обложке и утащила его к себе на верхнюю полку. Охотин подумал, что неандерталец отчетливо напоминал их соседа, дегенерата Толяна с третьего этажа…

– Ой, а вы, эт самое, к прапредкам, да? – малиновая бабулька завистливо проводила путеводитель глазами.

Дашка нахально ничего не ответила. Охотину стало за нее, как всегда, неудобно.

– Дочка с женой в палеолит, да, – вежливо отозвался Охотин. – А я вот раньше сойду, в восемьдесят восьмом…

И зачем-то добавил, словно бы извиняясь:

– Молодость у меня там…

– А я в двух тыщ третий, март месяц, – с готовностью доложила старушка и вгрызлась в куриную кость. Она явно ждала от Охотина какого-нибудь вопроса.

– А что так недалеко? – послушно удивился Охотин, хотя ему совершенно не было интересно.

– Да я, эт самое, на поминки, – бодро объяснила старушка. – Супруг мой в том году помер…

– Так а что ж на поминки? – уже искренне удивился Охотин. – Можно же проехать подальше, чтоб живой еще был?..

– Ну, живой… – странно замялась старушка. – Живых боюсь я их, эт самое… А так, помянуть чтобы, это по-божески, это мне, эт самое, нравится…

Малиновая старушка еще что-то говорила, Охотин не слушал, но вежливо очень кивал, а когда совсем надоело, вышел из купе в коридор, уткнулся горячим лицом в стекло. Отчего-то стало вдруг некомфортно, как-то неестественно, что ли. «Стекло должно быть холодным», – тут же сообразил он, и стекло стало холодным.

Так и стоял, смотрел на мелькающие за окном, в серой мороси, картины поздних нулёвых: скучные торговые центры, скучные многокилометровые пробки, скучные люди… Стоял и думал об Оленьке. Той Оленьке, юной, любимой, из восьмидесятых… В последнее время он стал к ней часто наведываться в май восемьдесят восьмого. Хорошее время. Пронзительно нежная, пахнущая травой, ручьями и кошками весна. Ей девятнадцать. Она все еще живет вместе с родителями. Она учится на втором курсе. Через год он с ней познакомится. Через три на ней женится. Через шесть, в девяносто четвертом, будет выкидыш – и у нее исчезнут ямочки на щеках. Через десять, в девяносто восьмом, появится Дашка – и она начнет хмурить лоб и повышать голос. И перестанет быть Оленькой – тойОленькой – навсегда. Но пока это все не скоро. Она не знает, что все это будет. Она не знает, почему по ночам ей снится незнакомый мужчина. Через полгода, на их первом свидании, она расскажет ему, стыдливо хихикая, что «это судьба». Что она видела его в своих снах еще до знакомства. Только он был в этих снах как будто бы сильно старше… На том первом свидании он ее не поймет и ей не поверит (хотя и сделает вид, что поверил). Он поймет ее позже, гораздо позже, когда она располнеет и станет Ольгой. Когда «Цайтгайст интернешнл» начнет свои перевозки, и он впервые отправится в весну восемьдесят восьмого, и не удержится, и нарушит запреты, и войдет в ее сны. И вступит в контакт – хотя контакты запрещены, – и позволит себе много лишнего. И будет любить ее по ночам, а днем незримо присутствовать, как, собственно, и полагается…

– Ох господи-господи! – малиновая старушка выбралась из купе и встала рядом с Охотиным. – Только бы Границы сегодня бы не было, пронеси нас, Господь!

– Не будет Границы, – Охотин снисходительно улыбнулся.

– Дай-то бог, дай-то бог…

– Ее вообще не бывает. Это просто антинаучные слухи.

Бабулька тихонько ретировалась в купе, недоверчиво кивая Охотину. Охотин досадливо чертыхнулся. Все эти бабульки-дедульки. Которые выдумывают от скуки Границу и сами же в нее верят. И вот далась же им эта страшилка! Нет бы спокойно себе путешествовали, курицу мысленно жрали. Так нет – Граница. Давайте теперь все дружно бояться и нервничать, что нас на ней ссадят. В бескрайнем поле. Без объяснения причин. А поезд дальше поедет.

В «2003»-м бабулька сошла; Охотину отчего-то сделалось грустно, когда смотрел, как она убредает по весенней грязи к сине-белым многоэтажкам отмечать «сорок дней».

…живых я боюсь…

А чего их бояться? Это же счастье, живые!..

…Пока размышлял, потянулись за окном бетонные ограждения Лихих Девяностых. И сами Лихие – бардачные, смачные, с грязными окнами. С запахом пота, бензина, и денег, и кожи, и пороха. С ларьками, палатками, помойками, стройками, борделями, барами… Быстро стемнело.

Давясь козлиным смешком, бренча металлическим, чавкая чипсами, трое тинэйджеров в черных куртках прошествовали мимо Охотина и выгрузились на платформу «94»-го. Поозирались. Немедленно загадили и без того нечистый асфальт клейкими молодыми плевками. Охотин прищурился, подсчитал – в девяносто четвертом этих ребят еще не было. А вот ведь: приперлись глазеть на Лихие. Незримо присутствовать…

…На въезде в восьмидесятые что-то случилось. Затормозили, визгливо подергиваясь. Стояли долго, полчаса или час, посреди ночной тьмы. Охотин скучал. Жена и дочь спали, страдальчески насупив одинаковой формы рыжеватые брови. Потом вроде тронулись – но как-то так медленно, вперевалку… И снова застряли. В купе стало душно.

Охотин попробовал вообразить, что свежо́, но отчего-то не вышло. Подергал окно – забито гвоздями наглухо. Побрел к проводникам поинтересоваться, в чем дело и сколько будем стоять, но их купе было заперто, а на стук не отозвались. Вернулся к себе. Прижался к стеклу, пытаясь разглядеть через жирные блики заоконный пейзаж. Тьма, тьма… Какой-то заброшенный полустанок с единственным мутно лоснящимся фонарем и тьма – ровная, скучная, до самого горизонта…

…И вдруг услышал у себя за спиной чье-то частое и гнилое дыхание. Обернулся – медленно, как во сне, – и увидел собаку. Остроухая, огромная, черная, она обнюхала сначала неподвижную Ольгу, потом его, Охотина, брюки и обувь; ее пасть сочилась слюной и сладким запахом мертвечины.

Охотин сел. Он не любил и боялся собак. В желудке муторно сжалось. «Хорошо, что на мне памперс для путешественника», – подумал Охотин.

– Ты чья, собачка? – заискивающе шепнул он и покосился на Ольгу. Та все спала, размеренно и тихо дыша, и с Дашкиной полки тоже не доносилось ни звука.

Собака равнодушно уставилась на Охотина своими тусклыми, цвета мокрой земли, глазами. Потом вдруг странно задрала голову и жутко, протяжно завыла.

Охотин зажмурился и попытался убрать из купе собаку. Так, как учили на цайтгайстовских курсах для путешественников: «Не вижу этот объект, не верю в этот объект». Не верю, не верю, не верю… Вроде бы получилось. Вой оборвался на хриплом, гудящем звуке, и сладкий запах исчез.

Охотин тихо, осторожно сглотнул и открыл глаза. В дверях купе стоял человек в камуфляжной форме.

– Охотин Михаил Петрович? – заунывно спросил человек.

– Да, я…

– Доброй ночи, пограничный контроль. Покиньте, пожалуйста, фирменный поезд.

Охотин почувствовал, что его памперс для путешественника наполняется теплым.

– Добрый… – выдавил он. – Какой… контроль? На каком основании?

не вижу этот объект не верю в этот объект не вижу этот объект не верю в этот объект…

– Имеем право снять на Границе без объяснения причин.

– Но это какое-то… какая-то… ошибка… недопонимание… – Охотин заискивающе глянул в глаза пограничника, маленькие и тусклые, цвета мокрой земли.

что-то не так

– Ошибки нет, – скучно сказал пограничник. – Недопонимания нет.

что-то не так у него с глазами

– Покиньте купе. Покиньте вагон. Покиньте фирменный поезд.

они неподвижные. как резиновые нашлепки. они совсем не моргают

– Ольга… Оленька! – придушенно всхлипнул Охотин. – Дашка!

– Они не услышат.

– Почему не услышат? – деревянными губами спросил Охотин.

– У каждого пассажира свое путешествие.

– А я не выйду, – Охотин суетливо улегся и накрылся до подбородка колючим, с присохшими бурыми пятнами, одеялом.

– Значит, выведем силой, – верхняя губа пограничника вдруг задрожала и поползла к носу, обнажая длинные зубы. – Без объяснения причин.

– Димон, сюда! – проводник на все времена склонился над путешественником.

Путешественник лежал на полу, ткнувшись носом в металлическую ножку стола. Остальные трое – женщина, девочка и старушка – лежали на своих полках и дышали хорошо, ровно.

– И давно он так?.. – тупо поинтересовался Димон.

– А я знаю?! – разозлился коллега.

«Князя Владимира» уже часов пять как отогнали в тупик – и уже часа три, как коллеги перешли с пива на водку.

– Пульс-то есть? – Димон присел на корточки, приподняв, чтобы не запачкались, фалды камзола, и ухватил путешественника за запястье. – Пульса, кажется, нет. Давай, «скорую» вызывай. Это, видимо, как на прошлой неделе…

– Вот чего они таскаются, предынфарктники эти гребаные, когда ясно ведь, что нагрузка на сердце!

– Да при чем тут… – досадливо отмахнулся Димон. – Его, наверное, через Границу не пропустили.

– И ты туда же. Какая, блин, Граница, Димон?!

– Есть Граница.

– Брехня!

– Есть Граница, – упрямо отозвался Димон. – Начальник поезда говорил. Снимают без объяснения причин…

Когда поезд скрылся из виду, Охотин зябко переступил с ноги на ногу.

Во все стороны простиралось бескрайнее поле.