Текст книги "Штрафбат. Приказано уничтожить"

Автор книги: Андрей Орлов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 7 (всего у книги 15 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]

– Прошу прощения, товарищ младший лейтенант, – окликнул его Зорин. – Заимствование сапог у мертвых товарищей мародерством не считается? А то ноги, знаете ли, стер, только ползком теперь и могу. Вам нужны ползающие солдаты?

– Да делай что хочешь, я-то тут при чем… – Колыванцев как-то отрешенно махнул рукой и побрел обратно в белесые завихрения тумана.

Обувь мертвого товарища сидела, как влитая. Двойные портянки добавили комфорта. Последние силы ушли на переобувание, предательская слабость ползла по телу. Шатаясь, подошел очумевший Мишка Вершинин, плюхнулся рядом.

– На море хочу, Леха, – выразил он не вызывающую возражений мысль. – Представляешь, только раз был на море, а до сих пор стоит перед глазами, словно вчера оно было. Как школу закончил, с матерью в Евпаторию поехали – путевку ей дали в санаторий по профсоюзной линии. От нас как раз отец ушел, она и рассчитывала там себе кого-нибудь найти или хотя бы отвлечься. Не поверишь, Леха, море – это сущая сказка! У берега зеленое, чуть дальше – бирюзовое, а там, где с горизонтом смыкается, – такое, пронзительно синее… Смотришь на него, и прямо щемит в груди – по-настоящему, до тоски, мол, такая жизнь существует, а проходит мимо!

– Мать-то нашла себе кого-нибудь? – спросил Зорин.

– Нашла, – вздохнул Вершинин. – Инвалида на костылях в одной из тамошних больничек. Директор завода в Черноземье – с заболеванием суставов. Так она ему до такой степени мозг проела, что он без костылей от нее бежал, что твой юный козлик. Мамаша у меня пропагандистом трудилась при райкоме комсомола, хотя в годах уже была. Знатно лапшу умела на уши вешать, только не понимала, что на курорте ее лапша нахрен никому не нужна.

Прихрамывая, подошел Кармазов с землистым лицом, охая по-стариковски, пристроился бочком.

– Устал я, мужики, надоело всё, – вымолвил он обреченно.

– Смотри, накаркаешь, – поморщился Вершинин, – дождешься, что когда-нибудь смерть разлучит нас.

– Когда-нибудь разлучит, – усмехнулся Кармазов. – Ребята, вы от земли-то не отрывайтесь. Еще парочка таких боев, и на том свете всей ротой гулять будем.

– Без меня, – вздохнул Зорин, – не верю я что-то в тот свет. В «ту» всепоглощающую тьму – верю, а вот в «тот» свет как-то не очень.

Беседа не клеилась. Ожили танки Т-34, способствовавшие продвижению штрафной роты, сползли с высоты и подались куда-то на запад, в сторону очерчивающегося с рассветом леса. Снова загудели моторы, и новые танки – те же самые «тридцатьчетверки», тяжелые ИСы, новенькие КВ – с непривычными очертаниями переваливали через высоту и уползали на запад. Прошла колонна автоматчиков – регулярный батальон в чистенькой форме. Молодые парни, явно недавно мобилизованные, пугливо поглядывали на заваленную трупами траншею, на догорающий танк, напоминающий скорбный мемориал, многие отводили глаза, делали вид, что так и надо. Плацдарм работал. Снова вырос из тумана младший лейтенант Колыванцев, поставил в известность, что на подходе санитарный фургон, следует погрузить в него всех раненых, а позднее, если не подтянется похоронная команда, собрать и упорядочить трупы. Немцев можно не собирать и не упорядочивать – пусть валяются, трупы врагов приятно пахнут.

– Товарищ младший лейтенант, а вы теперь за весь постоянный состав отдуваться будете? – спросил кто-то из бойцов. – Не повезло вам.

Колыванцев посмотрел на него как-то странно и сгинул в свой туман, который потихоньку начинал рассеиваться. Впоследствии выяснилось, что если кому-то из офицеров и повезло, то только Колыванцеву. На косогоре среди прочих тел обнаружилось тело капитана Любавина. Даже в смерти он продолжал что-то грозно орать и гнать солдат выполнять свой священный долг. От внимания не укрылось, что застрелили капитана в спину, что немцам было сделать проблематично, учитывая то, что спину вражеским позициям ротный командир не подставлял. Тему предпочли не обсуждать – прикрыли мертвого плащ-палаткой и для порядка постояли над телом с непокрытыми головами.

Погибли взводные Пескарев и Ташкаев. Оперуполномоченному Кулагину, решившему на эмоциональном подъеме сбегать в бой, снесло полголовы, а вторая вместе с погонами превратилась в такое месиво, что опознать его смогли лишь по документам. Замполит Бочков был ранен, тяжело и безнадежно. Пули изрешетили грудную клетку, он еле дышал, был без сознания, и медбрат Карпенко по секрету признался, что вряд ли замполита довезут до медсанбата, царство ему небесное. Раненых было немного – большей частью пострадавшие в рукопашной. Окровавленных, со сломанными руками и ногами, их вытаскивали на восточный склон холма, грузили в санитарные фургоны. С завистью смотрели вслед – отбыли наказание хлопцы. Раненых немцев как-то стеснительно приканчивали. Куда их? На своих ни мест, ни лекарств в медсанбатах не хватает.

– Не могу, – признался молодой, идейно грамотный Антохин, опуская винтовку с примкнутым штыком, занесенную было над немецким пареньком с кровоточащей дырой в боку. Тот смотрел на него большими, источающими муть и тоску глазами и ничего при этом не говорил. – Понимаю, что вражина, знаю, что должен прикончить – уж он бы меня прикончил, не задумываясь… а не могу. Без оружия, гад…

– Привыкай, боец, смотри, как это делается, – назидательно сказал Ахнович, проверил на заточку добытый в бою нож с костяной рукояткой, сел на колени перед немцем, который безотрывно смотрел ему в глаза, и с тугим нажимом перерезал чужое горло.

Солдаты сбредались, падали на землю. Кисет с махоркой пошел по рукам – курили все, даже некурящие. Про штрафников забыли – какие из них теперь вояки? Единственный выживший офицер сидел в отдалении и уныло смотрел, как медбрат Карпенко перевязывает ему перебитую руку. Ранение было неопасным, хотя и болезненным, жизненно важных вен и артерий пуля не задела, и ехать в госпиталь Колыванцев стеснялся.

– За что чалимся, бойцы? – спросил у Зорина с Вершининым гораздый на язык Мошкин – неунывающий, некрасивый, сморщенный, но чудовищно обаятельный.

– За дело, – неохотно отозвался Зорин. – За то, что по нашей вине было сорвано победоносное наступление советских войск и день победы теперь придется отложить на неопределенный срок.

– Да за это к стенке надо! – возмутился прямолинейный Антохин.

– И у стенки были, – хихикнул Мишка.

– Расслабься, Сашка, – проворчал умудренный жизнью Терещенко, – шутят мужики. Ты сам-то хорош. Какого хрена драку с Кургашом затеял?

– Так он же кулачье недорезанное! – вскинул голову Антохин. – Мы таких в тридцатые годы эшелонами в Сибирь гнали! Какое право он имеет носить оружие в Красной армии?

– Уймись, Антохин, – процедил сквозь зубы второй участник знаменательной драки, Кургаш. Долговязый, жилистый, с оттопыренными ушами и огромным родимым пятном на лысеющей голове – идеальной мишенью для снайпера. – Сам ты дурак, и дети у тебя дураками будут, и внуки будут от слабоумия лечиться. Не соображаешь ни хрена, голова идейной хренью забита. Во-первых, ты в тридцатые годы пешком под стол ходил. Во-вторых, какой я тебе кулак? Всю жизнь своим горбом, и в дождь, и в снег, батраков не брали, все сами, своей семьей. А потом приезжают какие-то голодранцы, вроде тебя, которые в жизни никогда не работали, палец о палец не ударили, чтобы что-то взрастить, вскормить, – мол, давай им половину урожая, маузеры в рыло суют, щеки важно надувают. Да я разве против советской власти? Я против бездельников, которые мнят себя пупом земли, да еще и нормальных людей учат!

Подраться им не дали. Да и драться они теперь могли только лежа. «Ша», – сказал Ахнович, и страсти остыли, не успев накалиться. Упомянутый боец загремел в штрафную часть за извечную российскую пьянку: квасили хлопцы хохляцкую горилку в землянке в часы затишья. За социализм квасили, за скорейшую гибель капитализма, мирового империализма и гитлеровского фашизма, в частности, а не просто так. Сдал компанию ротный старшина, которому не налили. Все, причастные к безобразию, помимо Ахновича, на следующий день получили ранения при артобстреле, перебрались в госпиталь. А на Ахновича прибыл донос, в котором «анонимный» источник утверждал, что Ахнович не просто пил, пороча трезвый образ советского солдата, но еще и выражался неприличными словами в адрес взрастившей и вскормившей его советской власти. Смазливому Гончарову и Терещенко пришили дезертирство – выловил их заградительный отряд в тылу советских войск и, недолго думая, отправил под трибунал. Хотя, если разобраться, первый возвращался из госпиталя, где «отдыхал» после легкого ранения, но бумагу соответствующую потерял, и ведь не докажешь. Второй же заплутал в трех деревнях; в одной из них сидели связисты, к которым он спешил с приказом ротного начальства, но в той деревне, куда его так некстати завел леший, связистов не оказалось, зато были бдительные бойцы с красными околышами на фуражках.

Степенному Кладбищеву, несшему службу в комендантской роте при штабе дивизии, инкриминировали стрельбу в неположенном месте, в неположенное время и по неположенным, собственно, лицам. Он охранял в ночное время цистерны с горючим, ночь была тихая, спать хотелось, прикорнул… и богатырский сон сразил бойца. Очнулся он от голосов. Оказывается, офицеры из штаба явились с инспекцией материальных ценностей. Кладбищеву же только что сон привиделся про немецких диверсантов. В общем, запутался солдат, где сон, а где явь, и принялся палить из ППШ. Просто чудо, что не попал ни в проверяющих, ни в цистерны – в общем, загудел по приговору военного суда вполне справедливо, да еще и мягко отделался.

Веселый Мошкин неудачно сходил в разведку – неунывающий индивид, как и Зорин, до «посадки» тянул лямку в разведвзводе 49-го мотострелкового полка, хотя особыми талантами в этом деле не блистал. Группа забралась в деревню во глубине каких-то «руд» – стоял там немецкий гарнизон, и было очень неплохо взять офицерика в качестве птицы-говоруна. Добытый экземпляр тянул центнера на полтора и слову «офицерик» плохо соответствовал. Оглушенного, с забитым в рот кляпом, майора Вильгельма фон Левица – целого кавалера Рыцарского железного креста – тащили вчетвером, чертыхаясь и проклиная свои дурные головы, что не добыли кого полегче. А тащить предстояло еще километров восемь. Своим же ходом упитанный пруссак передвигаться не мог, поскольку в процессе взятия в полон ему умудрились сломать ногу.

У крайней избы, мимо которой крались разведчики, стоял легковой офицерский «Опель», из чего Мошкин сделал непререкаемый вывод, что и здесь можно поживиться. Убедил старшего группы, что «один хрен, какого офицера тащить», но лучше худого и здорового, и прокрался в дом. А в хате поджидала неприятность. Помимо требуемого субъекта с витыми майорскими погонами, там находились четверо рослых гренадеров во всеоружии, и улизнуть незаметно не вышло. «В общем, вхожу, а там такая хрень… – разводил руками Мошкин, делая такое лицо, что штрафники покатились от смеха. – Ну, неудачно зашел, бывает». Двоих он успел положить, перемахнул было через плетень, но его уже заметили, бросились превосходящими силами в погоню. Соображалка не сработала – он еще мог бы увести погоню мимо, но побежал к своим, ждущим за околицей, что и стало роковой ошибкой. Пришлось бросать Вильгельма фон Левица и срочно спасать собственные задницы. В итоге «языка» разведчики не добыли, двое вернулись с легкими ранениями, начальство осерчало, и рядовой Мошкин получил заслуженную «путевку» в штрафроту, хотя мог обрести наказание и посерьезнее, поскольку проступок его рассматривался принципиально и при большом стечении сердитых людей в погонах.

– Бойчук, а тебя за что наказали? – спросил Зорин у мрачноватого бойца, который не принимал участия в беседе, жадно курил и сплевывал ошметки махорки на землю. – За неосторожно высказанное слово?

– За убийство его наказали, – пояснил всезнающий Терещенко. – Жену родную к праотцам отправил.

– А при чем здесь штрафрота? – изумился Вершинин.

Желание выяснять обстоятельства как-то пропало. Не располагала обострившаяся физиономия Бойчука к надоедливым расспросам. Но он вдруг начал повествовать – сжато, лаконично, суховатым глухим голосом, с каждым словом погружая слушателей в перипетии личной драмы. Мобилизовали Бойчука весной сорок четвертого, а могли бы и раньше. Но почему-то не брали, хотя мужик он был крепкий, в армии служил, с адом войны еще по Халхин-Голу знаком. До войны работал заместителем редактора в одной из ежедневных саратовских газет. Оттого, наверное, и не брали, что вроде при деле был. Пропаганда в военное время многого стоит. Думал одно, делал другое, информацией о происходящем в стране владел, но предпочитал держать язык за зубами. Трудился, как все советские граждане в тылу, не покладая рук. Любимая жена под боком, малолетний сын, которого он даже в военное время ухитрялся баловать: то кусочек жженого сахара добудет, то горький шоколад, то самых настоящих трофейных конфет в цветастых обертках.

Мобилизовали Бойчука три месяца назад, когда редактор протолкнул к себе в замы полезного человека, и Бойчук остался не у дел. Повестки не было, сам пришел в военкомат, после глупой ссоры с женой. Бюрократические проволочки даже в армии не редкость, неделю просидел на сборном пункте, всё никак не отправляли в действующую армию. А тут один из новоприбывших, дальний знакомый, рассказал про его жену, что, мол, только муж за порог, как она во все тяжкие. Не утерпел Бойчук, перемахнул ночью через ограду, и в самоволку, домой. Прибегает, а там, действительно, глаза бы не смотрели… Бешенство затмило рассудок, набросился на парочку, милующуюся в кровати. Мужик поздоровее Бойчука был, но тот справился, ударил головой о стену, проломив череп. А жену душил, пока она богу душу не отдала; возможно, и не стал бы доводить дело до смертоубийства, но глупая баба хохотала ему в лицо, плевалась, кричала обидные слова на тему, как он ей осточертел… в общем, Бойчук уже не контролировал свои поступки.

Расправившись с любовниками, хотел и на себя руки наложить, но передумал – все же не по-христиански как-то. Вернулся на сборный пункт, во всем признался. Формально он уже являлся военнослужащим, то есть совершил тяжкое воинское преступление, не вяжущееся с образом советского солдата. Мобилизованных отправили в часть, а Бойчука – в тюрьму. Он был уверен, что получит вышку, приготовился к смерти, настроился на буддийский лад – мол, во всех мирах хорошо. Но вновь какие-то проволочки, два месяца мурыжили его за решеткой, а затем вердикт: действующая армия, три месяца штрафной роты. Возможно, добрую службу сослужили характеристики с места работы или то, что непосредственно к армии его преступление отношения не имело, да и действовал мужик в состоянии аффекта, понять можно, каждый второй на его месте поступил бы так же.

– Поначалу смерти искал, – невесело ухмылялся Бойчук. – Каждый день с утра пораньше думал: вот сегодня наконец меня прикончат, вот сегодня и прикончат. А потом вдруг интересно стало, азарт появился – как долго смогу от смерти бегать? Да и умирать, мужики, расхотелось, честное слово. Ведь я нормальный человек, давно уже сам себя наказал и во всем раскаялся.

– Ну и дела-а… – озадаченно почесал макушку Кармазов и опустил глаза. Солдаты смущенно молчали, все чувствовали себя неловко. У большинства из присутствующих имелась своя «неуютная» история, но у Бойчука «неуютность» явно зашкаливала.

На фронте между тем что-то происходило. Вторая колонна автоматчиков, числом штыков в шестьсот, прошла через высоту. Вела огонь дальнобойная артиллерия. Рокотало небо – эскадрильи штурмовиков и бомбардировщиков шли на запад, маскируясь в пелене облаков. Бомбили объекты далеко за Жданичами. Упомянутый пункт, по-видимому, пал, и кольцо вокруг немецкой группировки, окопавшейся в предгорьях Восточных Карпат, стало сжиматься. Безделье после боя сменилось нездоровой активностью. Рассвет позолотил кроны деревьев и закопченную броню сгоревшего танка, на котором еще виднелась надпись несмываемой краской: «От рабочих Первоуральского тракторного завода – родной Красной армии!»

– Рота, строиться по полной амуниции! – хрипло проорал младший лейтенант Колыванцев.

Сорок девять бойцов, включая хромых и прочих калечных, постеснявшихся ехать в медсанбат, стояли на склоне холма двумя неровными шеренгами, угрюмо смотрели на единственного выжившего офицера, обладавшего информацией относительно их дальнейшей участи. Кто в чем – и тут типичная российская «хозяйственность» проявлялась самым причудливым образом.

Многие «обменяли» неудобные изделия советской обувной промышленности на комфортные немецкие сапоги и ботинки, предпочли угловатые солдатские ранцы бесформенным вещмешкам, не смущаясь, поддевали под одежду немецкое белье, что сильно утолщало солдатские фигуры, подпоясывались трофейной портупеей, обвешивались подсумками с коробчатыми магазинами от МР-42, «эргономичными» ножами, ружейными обоймами, гранатами Stielhandgranate – популярными в немецкой (да и в советской) армии «колотушками» с длинными рукоятками. У Зорина таких штуковин было целых пять – одна во время боя упала под ногами, но не взорвалась, – видимо, слабо дернули за шнурок, и огонь не достиг запала. С солдат свисали гроздья немецких автоматов, магазинные винтовки Маузер-98 с неотъемным магазином на пять патронов. Двое запасливых бойцов взгромоздили на загривки пулеметы MG-42, обвешались пулеметными лентами. «Разоружаться» приказа не поступило.

Обведя разношерстное воинство круглыми от удивления глазами, младший лейтенант Колыванцев как-то стыдливо покосился на свой единственный «ТТ» и предпочел не касаться скользкой темы. В отличие от мертвых коллег из «постоянного» списочного состава, он представлялся неплохим человеком. «За мной!» – махнул он рукой, и, лязгая железом, матерясь и ломаясь, колонна штрафников потекла за ним с холма.

Советские батальоны продолжали вливаться в прорыв. Солдаты из регулярных частей изумленно смотрели на идущих навстречу «партизан».

– Неужели на отдых направляемся? – позволил себе помечтать Вершинин. – А что, было бы неплохо вздремнуть часиков эдак сорок восемь. А потом в баньку, нажраться от пуза свининки жареной, грамм четыреста «наркомовских» принять, кино посмотреть, девчоночку деревенскую на сеновал отвести.

Он расписывал свои желания в таких мечтательных красках, что идущие поблизости застонали от отчаяния и принялись грязно ругаться.

– Хрен тебе, Вершинин, промеж глаз, – ворчал познавший житейскую мудрость Терещенко. – Все вокруг наступают, а нас на отдых? Много чести для такой шпаны, как мы. Вот увидишь, мечтатель, ждет нас неожиданное западло.

«Какое же оно неожиданное, если мы его ждем?» – уныло думал Зорин. Терещенко, того не ведая, попал в самую точку. На перекрестке дорог, окруженных девственным лесом, колонну поджидали две бортовые полуторки и покрытая слоем грязи «Эмка» из штабного автопарка. Два офицера в майорском звании что-то лихорадочно и пылко объясняли Колыванцеву – тот не был бестолковым, понятливо кивал, хотя и озадаченно при том скреб фуражку. Потом один из майоров проорал скучающим в строю солдатам, что командование батальона переходит к младшему лейтенанту Колыванцеву, задание ответственное, Родина внимательно на них смотрит, верит в них и любит их… В общем, миссия серьезная, и послать, кроме вас, мужики, командованию некого, все ушли в наступление. Судя по всему, кто-то снова допустил головотяпство, и требовалось заткнуть хоть кем-то некую дыру. «Отдохнете позднее, солдаты! – обрадовал безымянный майор. – Хотя… черт с вами, отдыхайте, пока везут! По машинам!»

Создавалось впечатление, что маленькая колонна идет не по тылам. Пара километров на север, а потом проселочная дорога повернула на северо-запад, на недолгое время сделавшись грунтовкой. Мелькали дубовые и сосновые леса, терновые заросли, несколько раз дорога огибала покатые лесистые холмы. Природа предгорных областей обладала своеобразным очарованием. Оборвался скалистый кряж, и вновь машины запрыгали по колдобинам. Приближалась канонада – взрывы ухали со злобным постоянством. «Эмка» с офицерами шла в авангарде, скребла брюхом бугры. Грузовики подпрыгивали, солдаты ругались, строили версии, куда их везут. На развилке повстречалась танковая колонна – пришлось пропускать, оба майора при этом нервно бегали вокруг капота и с нетерпением поглядывали на часы. И снова потянулись девственные леса. Пышные ветки закрывали дорогу, но «Эмка» уверенно рвалась вперед, прокладывая курс. Возможно, вместе с офицерами ехал проводник из местных жителей. Сомнений уже не было – колонна движется на северо-восток, и места, по которым она идет, совсем недавно были тылами немецких войск. Какая-то нечисть, застрявшая в окружении, здесь, по-видимому, еще водилась – за околицей заброшенной деревни в сторону колонны простучала пулеметная очередь. «Эмка» вильнула, но водитель справился с управлением, и дерево, перегораживающее дорогу, не стало причиной аварии. Загалдели солдаты в кузовах, стали вскидывать оружие, шквал огня затряс кусты, из которых велся огонь.

– Не останавливаться! – высунулся из «Эмки» офицер… и чуть не вывалился на обочину, когда водитель резко завертел баранку.

Расступились помеченные багрянцем леса, теперь колонна катила по полю, поднимая за собой шлейф пыли. Впереди показался обрывистый спуск, мелькнула излучина реки, и вскоре водная преграда предстала во всей красе – полноводная река метров ста шириной, изрядно петляя, текла с севера на юг. Обрывистые берега, редкие камышовые заросли – глубина в этих местах, вероятно, была изрядной.

– Эх, сейчас бы порыбачить, – размечтался Мошкин. – А то носимся тут, как махновцы на тачанках. Мужики, а ведь в предгорьях-то и форелька, поди, водится!

Крутой изгиб проселка – и обрисовался внушительный каменный мост, отдаленно напоминающий древнеримский акведук. Монументальное, довольно высокое сооружение с элегантными опорами в форме арок. Широкая проезжая часть, устланная бревнами поверх каменного ложа, мощные перила на кирпичных опорах. Дорога спускалась к мосту, извиваясь змейкой. Колонна въехала на мост, прогрохотала по бревнам и встала у западного въезда. «К машинам!» – проорал сопровождающий. Прыгая в пыль, Зорин успел отметить: в плане обороны местность не такая уж выгодная. До леса – что на западе, что на востоке – порядка километра, пустое пространство заросло густой травой высотой в половину человеческого роста. Трава везде – на подходах к мосту, у дороги, убегающей к западному лесу. Местность у моста открытая, крутые спуски к воде, под ногами – узкая полоска отлогого пляжа, заваленного камнями. Переправу когда-то охраняли – у въезда громоздились баррикады из мешков с песком, такие же мешки валялись вдоль обрывов; их вполне хватило бы, чтобы смастерить несколько пулеметных гнезд. Метрах в сорока на запад в кювете валялась перевернутая грузовая машина. Причем валялась давно: бурьян вокруг нее стоял стеной, а днище от периодических дождей успело проржаветь до дыр.

– Солдаты, обойдемся без агиток! – проорал майор, важно надувая щеки. – Этот мост – важный стратегический объект! Защищать до последнего вздоха! Там, – он сунул подбородком в западном направлении, – Шацк! В нем немцы. На этом выступе нет наших частей, но скоро будут! Мы хорошо продвинулись на запад севернее и южнее, но Шацк пока удерживают немцы! Там, – он повернулся на сто восемьдесят и показал подбородком теперь уже на восток, – окруженная немецкая группировка из двух потрепанных мотопехотных полков и парочки бронедивизионов! Основная масса наших войск ушла на запад, додавить эту нечисть просто нечем, не хватает сил! Ждем подкреплений! Через несколько часов фашисты могут попытаться прорвать окружение и устремиться на мост! И оттуда, – он снова с неприязнью уставился на мерцающий вдали западный лес, – им могут прийти на выручку и попытаться отбить переправу! Объект врагу не отдавать, всем понятно? С какой бы стороны ни пришел враг!

– Веселенькое дело, – усмехнулся небритой физиономией Бойчук. – Слева немцы, справа немцы. И мы посреди – во всем этом дружеском великолепии. Ну что ж, жизнь заиграет яркими красками и подарит свежие впечатления. Что, парни, поживем еще?

– Вопросы есть? – орал майор.

– Про обед, я так понимаю, лучше не спрашивать, товарищ майор? – дерзко выпалил Ахнович.

Настроение у солдат было так себе, однако по неровным шеренгам прошелестел смешок. Ухмыльнулся даже майор, проводящий инструктаж.

– Всё понятно, мужики, – сбавил он обороты. – Война войной, а обед по расписанию. Но вы уж потрудитесь сегодня без обеда, добро? Додавим фрица в котле, подтянем тылы – будет вам и обед, и ужин – в одном, как говорится, флаконе.

– Да мы не голодные, ладно, – паясничал Ахнович, делая вид, что не замечает кулака, который ему украдкой показывал младший лейтенант Колыванцев. – А можно еще вопрос, товарищ майор?

– Только по существу, – нахмурился штабист.

– Да куда уж более. Мы тут думаем, товарищ майор… Чего сидеть тут понапрасну, ждать у моря погоды? Может, взорвем этот мост к едреней фене? Тогда и немцы не выйдут из окружения, добьют их наши на открытом пространстве. И подмогу из Шацка немцы не дождутся – ведь не станут же они тут новый мост городить.

– Я тебе взорву, боец! – испугался майор. – Я тебе так взорву, что на том свете икаться будет! Отставить вредные мысли, солдаты! Через мост сегодня вечером… ну, или завтра утром пойдут передовые части наступающих советских войск, которые уже движутся сюда из резерва фронта! Этот мост имеется на всех штабных картах, а другого подобного сооружения в округе нет! Наше счастье, что немцы сами его не взорвали! Возводить понтонную переправу нереально – посмотрите, какие крутые берега, не подобраться! Если данное сооружение пострадает, все выжившие пойдут под трибунал! Младший лейтенант Колыванцев, командуйте своими людьми!

Майор спешил – пока застрявшие в окружении немцы не вырвались на оперативный простор. Он прыгнул в машину, и штабная «Эмка» загрохотала по накату в обратном направлении. Пустые полуторки загремели следом. Солдаты ежились. Привычно, если враг с одной стороны, но если с двух одновременно… Очнувшийся Колыванцев начал действовать. Опыта войны у молодого офицера практически не было, но с умением принимать относительно верные решения, похоже, был порядок. Солдаты засуетились. Как известно, правильно зарытый в землю боец имеет больше шансов выжить, чем зарытый неправильно. Люди невольно прислушивались. Разрывы гремели далеко на юго-западе, там полным ходом шла война. Работала пехота в тесном взаимодействии с авиацией и артиллерией. На западе и на севере было тихо. С востока долетали звуки одиночных пушечных выстрелов, пару раз кому-то мерещились звуки авиационных моторов.

Дозор из трех солдат отправили к взорванной машине – оттуда лес представал с иного ракурса. Еще одного – сигнальщика с наспех связанными флажками – на покатую горку в северной части поля, с приказом семафорить, если на опушке начнет накапливаться недружественная рать. Энергично перестраивались баррикады из мешков с песком. Пулеметные гнезда установили на западной оконечности моста, по краям проезжей части. Под горой, на радость публике, обнаружили груду ржавого шанцевого инструмента, и работа пошла веселее. Лопата – друг солдата. Лихорадочно рылись окопы по краям обрыва – с этих точек и восточные, и западные подъезды к мосту неплохо простреливались. Еще двоих пулеметчиков посадили на флангах. «У страха глаза велики, – посмеивался Мошкин, утирая пот со лба. – Вот как работаем, когда страшно. Можем и город в чистом поле под ключ возвести…»

Рядовой Степанчик, работавший в мирное время инженером на оборонном предприятии, предложил неплохое рационализаторское решение: под настилом на восточной стороне замаскировали несколько мощных «лимонок», жестко ввернув их в щели, и протянули вдоль перил тонкую проволоку, при дергании за которую теоретически должна была выскочить чека и прозвучать взрыв. «Не волнуйтесь, товарищ младший лейтенант, – уверял Колыванцева Степанчик. – Мощность взрывов будет ничтожно мала, чтобы разрушить мост. А вот перебить фрицев на мосту, подорвать машину или мотоцикл – милое дело. Ведь это «лимонки», не какие-нибудь немецкие «колотушки». У них радиус разлета осколков – почти двести метров, всем достанется, уж будьте спокойны. Главное – нам не высовываться…»

И все же не было такого человека, что не молился бы украдкой: Господи, пронеси. Пусть наши не выпустят немцев из котла, пусть те, другие, не попрутся им на выручку. Ведь все понятно, война проиграна, сдаваться надо, а не множить понапрасну жертвы безумной бойни.

Не прошло и часа, как сигнальщик на далекой шишке подал знак. Убедился, что не остался без внимания, и залег на невидимой стороне. Пост у перевернутой машины терял актуальность. Легкий прерывистый свист – и трое бойцов уже ползли по высокой траве, возвращаясь на позиции. Люди прилипали к амбразурам, не дышали, всматривались вдаль. Пальцы дрожали на спусковых крючках, липкий пот заливал глаза. Утешение, что стрелять из танков и пушек немцы вряд ли будут, поскольку взорванный мост им нужен в последнюю очередь, было, но слабое. «Не стрелять, – передавалась по рядам команда. – Без команды не стрелять».

А в кого стрелять-то? Солдаты не видели ни одной мишени! Здравый смысл подсказывал, что вряд ли немцы пойдут в полный рост от самого леса, будут подкрадываться незаметно, благо местность позволяет – и бросятся в последний момент, когда до моста останется совсем ничего. Люди изнывали от ожидания, всматривались в колышущееся море зелени. Может, ошибся сигнальщик? Ложная тревога? Всякое бывает. У парня на холме состояние тоже неспокойное, нервы на пределе, могло и померещиться… «Приготовить гранаты, – передали по цепочке. – Как встанут – бросаем». «Хуже нет, чем ждать и догонять», – сипло поведал Кармазов, сунул в рот травинку, принялся остервенело жевать. Внезапно позеленел, напрягся, выплюнул, харкнув кровью. Засмеялись, кто это видел, – не вся трава одинаково жуется. Если уж пальцы ей режешь в кровь…

Разведчики лежали в узком окопе справа от подъезда к мосту, за бруствером из глиняных валунов. Вершинин вжался в обрыв, молитвенно смотрел в небо – вместо того, чтобы смотреть в сторону «вероятного» противника. За ним в чинном спокойствии лежал Бойчук, еще дальше Ахнович расчесывал на скуле комариный укус. Лежали плечом к плечу, всматриваясь вдаль, Антохин и Кургаш – словно и не было между ними непреодолимых классовых разногласий. Зорин приготовил «колотушку» – отвинтил колпачок, выпустил капроновый шнур, положил рядом. Секундное дело – дернуть посильнее и бросить…