Текст книги "Темные тропы"

Автор книги: Андрей Левицкий

Соавторы: Виктор Глумов,Антон Кравин
сообщить о нарушении

Текущая страница: 8 (всего у книги 19 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]

Глава 8

Наступали сумерки. Данила потом пытался вспомнить детали, но после «темпоралки» все смешалось: темный лес сменялся, кажется, полями и заброшенными деревнями, твари Сектора шуршали в зарослях, Маугли клевал носом, Картограф дрых, Прянин чуть не утопил фонарик в болоте…

Когда ощущения стали привычными, Данила уже стоял на краю болота, и перед ним виднелся смутно знакомый частокол – абсолютно реальный.

Безопасное место – впереди. Покинутая деревня… Нет, не деревня. Лагерь.

Воспоминание пришло внезапно и обожгло плетью: конечно же лагерь. Поселение Фиделя, Федора Кострова, последнего романтика Сектора. Три года назад отсюда через Тверь (лагерь не так далеко от города, в болотах) переправляли за Барьер дармовой биотин, пытались помочь больным. Дочь Фиделя, Влада, сначала с Данилой сражалась, а потом с ним же воевала против МАС и генерала Ротмистрова. В тот год Астрахан познакомился с Моментом и навсегда, причем очень круто, изменил свою жизнь: убил Ротмистрова, вину свалили на погибшего Фиделя, Данила ушел из МАС в вольные охотники.

А Влада сперва вернулась в Сектор, оставив Даниле своего пса, риджбека Зулуса (как там Зулуска, интересно, в кинологическом лагере на передержке?), а потом прислала письмо аж из Австралии.

Влада убежала от Сектора так далеко, как только смогла. И хорошо, что не знает, чему послужило благородство ее покойного отца, не знает про изменения у принимавших биотин.

– Нам нужен привал, – Данила оглядел своих спутников, – пойдем. В деревне сейчас никого нет, а крыша над головой – найдется.

* * *

Убежище организовали в центральном доме, где когда-то жил Фидель. За пару лет строения не успели прийти в негодность, лишь кое-где на настилах между домами поселилась трава, да ветер нанес хвойные иголки.

Поселок напоминал свежий труп: следов распада нет, но если присмотреться… Если присмотреться, то видны следы потеков на стенах, матрасы отсырели и пахнут прелью, пол скрипит, и возле печки вырос мох.

Картографа уложили на панцирной кровати, он слабо кивнул и впал в некое подобие кататонического ступора. На стреме стояли сначала Данила, затем – Доцент и, наконец, Маугли.

На рассвете усталый и злой Данила отправился осматривать лагерь. Маугли обосновался в «гнезде» дозорной вышки, а Прянин остался с больным или, скорее, с пострадавшим.

Остановившись напротив опустевшего вольера, Данила вспомнил об Эльзе. Как она там дома, сучка очупакабренная? Отродье ее он вышвырнул, собаку сдал в приют, как и Зулуса…

Стоп! Это Момент вышвыривал щенков! Но откуда ощущение, что он сам, этими вот руками?.. Даже не ощущение – память. Данила закрыл глаза и вспомнил, как затолкал скулящих выродков – лысых, пятнистых, как чупакабры, – в мешок и выбросил на помойку. Вспомнил себя – угрюмого, с колючим взглядом. Ёлы! Он видел себя со стороны! Шизофрения? Действие лекарств или искажения, куда его засунули вместе с Моментом?

Из хижины донесся судорожный вздох Прянина. Данила еще раз помотал головой, силясь избавиться от назойливых воспоминаний, достал последнюю сигарету, размял ее. Косячок бы! Черт! Пару секунд назад он хотел порыться в воспоминаниях, может, что интересное там завалялось, сейчас же с удовольствием захлопнул бы дверь в прошлое, если бы она была. Астрахан чувствовал, что меняется, эти изменения неотвратимы, и если копнуть глубже… Что будет, неизвестно. Вдруг он перестанет существовать, вдруг от него нынешнего ничего не останется? Вдруг поселившийся в разуме Момент полностью вытеснит прежнего хозяина? В конце концов, Момент был… ну да, умнее его. Образованнее, с более широкими взглядами. Но при том – раздолбай недисциплинированный. Астрахан сильнее, собраннее, более волевой…

Он сжал виски. Желание забить косячок сделалось назойливым. Чертова напасть! Мучиться от чужой зависимости – что может быть нелепей?!

Вдалеке что-то застрекотало. Стреляют? Данила схватился за автомат, зашагал к обзорному окошку. Последние сутки его не отпускало предчувствие скорой беды. Понятное дело – столько всего случилось за неделю: провал за провалом, жизнь понеслась поездом под откос, смерть друга, предательство отца, день рождения сестры был вчера, она волнуется…

Вот, опять! Нет у него никакой сестры! И тревога эта – не от нервов и неприятностей, она внутри, как фантомная боль удаленного зуба, как шелест далекой трассы.

По идее, Мародер не должен их так быстро найти. Да и вообще не должен – пути Картографа неисповедимы. Так что для тревоги нет причин. Скорее бы бородач очнулся – уж он-то знает, что творится с мозгами, почему хочется странного и откуда чужие воспоминания. Пока нужно оставить все как есть и не углубляться. Хотя хрен что добьешься от Картографа этого шизанутого! Мозг вынесет, а толку – ноль, стрекотать может сутками напролет. Если это последствия наркотиков, нужно подождать, иначе – двинуть ему в морду… Вот странное желание!

Из хижины донеслись голоса. Данила зашагал по настилу, скрипнул петлями дверей.

Картограф наконец очнулся, сел, опершись на подушку. Прянин нависал над ним с кружкой воды и говорил:

– Выпейте, уважаемый, полегчает.

Картограф тер воспаленные глаза и щурился на солнце, пробившееся в приоткрытые ставни.

– Голова раскалывается, глаза… Да как ей не болеть, я ж без дозы! Есть у кого-нибудь обезболивающее? Глупый вопрос, откуда ему у вас взяться после того, что мы вместе пережили…

Заметив Данилу, Картограф смолк, вытянулся лицом и заморгал:

– Мародер же так от нас не отстанет, и что вы в Глубь собрались, он в курсе. А вот я не вполне уверен, что Сердце нас пустит. Хотя должно, по моим расчетам.

Данила, не удержавшись, спросил:

– Картограф, что со мной?

– Мне бы обезболивающее, – продолжил тот. – Все-таки героин – сильное средство, даже для меня.

Вздохнув, он улегся, закрыл глаза и продолжил:

– У Мародера навязчивая идея: он хочет расширить Сектор. Надо сказать, я даже его понимаю. Сектор – это свобода от мира потребительства и ярлыков. Но! Но его средства не оправдывает никакая цель, да и сам он человек поганый. Будь на его месте кто-то другой, да взять хотя бы кого-то из вас, я помог бы, а ему – ни за что!

Сообразив, что Картограф просто не способен быть кратким, Данила уселся на скрипучий стул и приготовился внимать, сжав волю в кулак и подавив нетерпение. А тот продолжал:

– Есть такая история, послушайте, это важно. Заходит милиционер в бар, и видит, как плюгавенький мужичонка с аквариумными рыбками разговаривает, и думает: «Опачки, пьяный! Сейчас я его разведу на деньги». Подходит к нему: «Что это мы делаем? Да мы пьяны в общественном месте!» Мужик шепнул: «Я трезв. Провожу эксперимент: если долго разговаривать с рыбками, то они подчинятся: больший разум поглотит меньший. Можете попробовать». Через неделю заходит тот мужик в бар, а перед аквариумом стоит милиционер со стеклянными глазами и разевает рот, как рыба.

Данила сжал кулаки. Жаль, что нет никакого лекарства от словесной диареи! До чего же назойливый тип этот Картограф!

– Мародер набрел на искажение типа «схруста». «Схруст» сдавливает, слепляет два тела в одно – в уродливую химеру. Почти всегда она гибнет, но бывали редчайшие случаи, когда химера выживала. А то искажение, которое нашел главарь вольных, я бы назвал «пси-схрустом»: оно склеивает не тела, а сознания, причем больший разум поглощает меньший. Меня Мародер взял обманом – ну откуда мне было знать, что кто-то захочет меня заполучить? Поскольку в Глубь я его вести отказался, да и на тот момент это было не вполне возможно, Мародер решил слить наши сознания. Точнее, мое сознание перелить в свое. А поскольку я человек далеко не глупый, а скорее – наоборот, он решил глушить меня героином. Но, неуверенный, что получится, решил сначала испытать на ком-то другом, – Картограф смолк, помахал руками перед лицом – Прянин протянул ему стакан воды. Отхлебнув, Картограф продолжил: – Для чистоты эксперимента ему нужен был кто-то поумнее и кто-то попроще. Того, кто умнее, накачивали наркотиками и сливали в искажении с тем, кто поглупее, но в трезвом уме. Если меньшее, но трезвое сознание поглотит большее, но оглушенное наркотиком, то Мародер проведет эксперимент на себе. Попросту говоря, эксперимент удался, твое сознание вобрало разум бедняги Момента и все его знания.

– А что стало с Моментом? – не сдержал любопытство Прянин.

– Он превратился в овощ, – ответил Картограф, отставляя стакан. – Мародер несколько человек так поглотил, а меня боялся: вдруг я оказался бы сильнее. – А вам, друзья, я благодарен. Понятно, что вы преследуете какое-то свои интересны, но спасибо, что спасли меня.

Данила сжал голову руками, глядя в одну точку, переваривая все услышанное. Затем поднял взгляд и сказал:

– Нам очень надо в Глубь. Проведешь?

– Не сейчас. Сейчас чуть вообще не сгинули – слаб я, и болит все. А потом – чем Сектор не шутит. Пару дней мне дайте.

Данила не доверял ему, этот рыхлый здоровяк напоминал не легенду Сектора, а местного сумасшедшего. Оглушенный новыми знаниями, Астрахан старался думать не о Моменте в своем сознании, а о том, что, возможно, Картограф дурит всем голову, чтобы исчезнуть бесследно. Хотя, наверное, если бы хотел, то уже смотался бы, а так – вон, как его корячит…

– Вы извините, но мне совсем погано, – Картограф натянул отсыревшее одеяло до подбородка. – Несколько дней на наркотиках – ломка неизбежна, придется вам подождать, потому что в таком состояния я не ходок.

Данила много о чем хотел его расспросить – теперь. Вероятность того, что Мародер дышит в затылок, невелика, но обезопасить себя не помешает. Он сел на скрипучий порог, расставив колени. Курить хотелось немилосердно и, уже привычно, – пыхнуть.

Вдалеке затрещали ветви, что-то щелкнуло, будто передернули затвор. Данила вскочил и, по возможности бесшумно, скользнул к обзорному окошку. Выглянул: ничего. Зато с западной стороны лагеря, где собачьи вольеры, зачавкали по болту сапоги.

С тылу заходит! Астрахан рванул туда с автоматом наготове, на ходу махнул высунувшемуся Прянину: опасность! Когда добежал, увидел силуэт, метнувшийся под сваи: худой, светлые волосы, бледная кожа, сутулая спина. И слишком быстро движется…

По логике, сейчас должны ломануться люди Мародера. Их много – отбиться невозможно, а ворота они, скорее всего, уже блокировали. Осталось занять максимально удобную позицию и постараться забрать с собой как можно больше врагов.

Из узкой улочки, бухая кирзачами по просевшим деревянным дорожкам, вылетел Прянин, заозирался. «Идеальная мишень», – подумал Данила, прижимаясь к дому на сваях. Но никто не выстрелил. Штурмовики не начали перепрыгивать забор.

Но силуэт-то был! Сейчас он, по пояс в болоте, прячется под хижиной, что напротив. Наверное, меняет обойму. Кто он? Один из людей Мародера? Может, они ждут, пока Данила высунется? Тогда почему не стреляют в Прянина?

– Кто? Где? – вертел головой тот.

Данила махнул на хижину. Доцент лег, пытаясь вжаться в доски. По-прежнему никто не стрелял. Но ведь был, точно кто-то был! Или почудилось? Учитывая, сколько всего произошло за пару дней, не исключено, что поехала крыша, так что – отбой тревоги.

Данила высунул голову из-за угла сруба, перекатился к хижине, не выпуская автомат, плюхнулся животом в болотную жижу и увидел врага. Это был хамелеон.

Лицо – свеча, оплывшая на жаре. Прозрачные глаза на разном уровне: правый – где ему и положено быть, левый – на щеке. Нос тонкий, ноздри вывернуты, синюшные губы будто размазаны по лицу. Тонкая шея переходит в грудь, ключицы торчат, суставы рук вывернуты. Совсем мальчик. Данила физически ощущал его страх, холодный ком за солнечным сплетением. И чувства: сначала – ужас, солнце, которое слепит, жжет нежную кожу, теперь – радость, что свой не причинит вреда.

Данила настолько оторопел от лавины чужих ощущений, что не сразу сообразил: перед ним хамелеон! Тварь, подлежащая уничтожению. Но почему хамелеон пытается изобразить подобие улыбки, почему тянется навстречу? Почему невозможно нажать на спусковой крючок, словно перед тобой родной брат?

– Что там? – спросил Прянин, но Данила будто онемел, наблюдал за антропоморфом со смесью жалости и брезгливости.

Хамелеон двинул челюстью, подобрался и в два прыжка выскочил на улицу, к Прянину. Враг. Чужой. Убить!

Повинуясь необъяснимому порыву, Астрахан кинулся следом. Грохнул выстрел – Прянин пальнул по хамелеону из дробовика. Звук сработал, как пощечина: Данила выстрелил по твари сзади и, пока хамелеон корчился, пытаясь зарастить раны, выхватил кинжал и с хрустом погрузил в плоть.

Боль. Отчаянье. Темнота…

Хамелеона добивал Прянин, а Данила отползал, не соображая, что с ним происходит. Откуда эти чувства? От Момента? С каких пор он сопереживает хамелеонам? И самое главное, неужели эти твари разумны?

Хотя, обязательно ли считать разумными существ, испытывающих боль и страх, которые по сути своей инстинкты, – собаки и кошки тоже боятся. Данила был уверен: хамелеон признал в нем своего и даже бросился на Прянина, рассчитывая на поддержку. Что это? «Схруст» хамелеона и человека или печать Глуби? Знать бы, что об этом думает Момент, но пока отличать его воспоминания от собственных очень трудно.

На стрельбу прибежал Маугли, бесшумно перемахнул через забор и схватил Данилу за руку:

– Что случилось? Говорящий?

Прянин с дробовиком распрямил спину – то еще зрелище, – бородка его воинственно подергивалась. Маугли кинулся к нему, но у самых ступеней притормозил. Данила ответил чужим голосом, слабым и хриплым:

– Хамелеон прокрался в деревню. Я думал – вольные Мародера. Ничего страшного, если не считать того, что эта тварь почему-то посчитала меня своим. Доцент, ты что-нибудь о подобном слышал?

Прянин дернул плечами:

– Нет, но, возможно, уважаемый Картограф нам расскажет. Он говорит много и охотно, хотя его речь напоминает или загадки, или небылицы.

Едва Данила вошел в комнату Картографа, как тот заговорил, не открывая глаз:

– Глубь пульсирует ритмично, ритм проникает в тело, и человек, которого она коснулась, или обретает что-то важное, или теряет себя. Свойства ее не изучены, но все, что кажется странным, элементарно объясняется. Просто мы еще не нашли ответ, вот и кружим у Глуби. А все ведь просто, вот оно, руку протяни – и поймешь. Но в какую сторону тянуть – непонятно. Что такое Глубь? Просто яма, воронка в пространстве. Она кружится и затягивает, тянет в себя, хотя на границе ее есть кольцо отторжения, как вал на краю воронки в песке. Кто-то управляет Глубью: огромный, могучий и… чуждый. Он висит там, – Картограф широко развел руками, – где-то там. Я ощущаю его, но не могу понять, кто это: слишком он чужой и странной формы, висит и чего-то ждет. Чего-то страшного. Знать бы – чего ждет, что хочет, тогда бы поняли про Сектор все! Вы все теперь дети Глуби, она и вокруг вас, и внутри вас. Остальные ее дети будут служить нам и для нас неопасны…

Картограф смолк и равномерно засопел. Глазные яблоки вращались под веками, во сне он дергался и стонал. Данила с трудом подавил желание поднять бородача и вытрясти всю правду. Перевел взгляд на Прянина, замершего в дверном проеме.

– Как это понимать?

Прянин пожал плечами:

– Уж очень человек тяжелый…

– Доцент, ты уверен, что он человек?

– Ни в большей, ни в меньшей степени, чем все мы. Надо ждать, пока очнется.

Глава 9

Картограф сидел на крыльце, на солнышке, привалившись спиной к стене. Вот он поднес ко рту губную гармошку, и над бывшим лагерем Фиделя понеслись высокие, немелодичные звуки. Глаза Картограф прикрыл и весь отдался музыке, а Данила подумал, что она скоро достанет всех. Маугли высунулся из дома напротив, уставился на Картографа.

Интересно, мальчишка вообще когда-нибудь музыку слышал?

Ох и вряд ли, бро!

Отследив мысль Момента, он сдержанно улыбнулся. Нет, друг не сделался его вторым «я» и Данила не сошел с ума – но теперь, когда он осознал воспоминания Гены, личность того стала ближе, чем когда бы то ни было.

Данила теперь знал о Моменте все. И жалел, что не расспросил, не сподобился раньше выяснить и про сестру его, через которую Генку держало МАС, и про остальное. Хохмач и неунывающий оптимист, Момент, оказывается, был человеком не просто образованным – начитанным и эрудированным.

Наверное, только в бою и тогда, когда убили девушку Генки, Астрахан видел Момента без маски наркомана.

Но теперь все эти знания были в его распоряжении, осталось лишь научиться ими пользоваться…

Картограф продолжал терзать несчастный инструмент. Похоже, проводник достаточно оклемался, чтобы идти к Глуби. Данила присел рядом с ним на крыльцо, дождался паузы в визге губной гармошки и спросил:

– Трое суток минуло, бро. Ты так и не ответил, когда к Глуби пойдем?

Проводник вышел из транса, аккуратно убрал гармошку в футляр на поясе и заглянул Даниле в глаза:

– Вот, нашел инструмент в чьем-то доме. Я ведь играл раньше в джаз-банде, мы концерты давали. Потом солист вообразил, что он – лидер группы, и меня просто вышвырнули вон. Меня всю жизнь вышвыривали. Одна дама, с которой я жил, дождалась, пока я закончу ремонт, и выгнала. Потом еще рассказывала друзьям, что я безнадежен, а я столько денег и сил вложил в ее дом… Покинутые дома – страшное зрелище, правда?

– Когда пойдем в Глубь? – перебил Данила.

К счастью, иногда Картографу не хватало дыхания, и он запинался. У собеседника появлялась возможность вставить слово, вот как сейчас.

– Мы можем пойти прямо сейчас, но это не значит, что мы прямо сейчас туда попадем. Даже складки Сектора не выведут нас к его сердцу напрямую. Сказать по правде, мне страшно туда идти. Я – человек в этом честный, мне не кажется, что мужчина должен скрывать свои страхи, напротив…

«Боже, – с тоской подумал Данила, – и я еще грешил на Генку! Думал, он – чудной и наркоман к тому же. А этот и вовсе угашенный. Ему никакой дури не надо, своей достаточно. Он же мелет, не переставая, хочется его уже заткнуть, наконец. А мне с ним к Глуби идти. А от него даже Прянин прячется…»

– Когда. Пойдем. В Глубь? – повторил Данила, чувствуя, что еще минута – и он набьет Картографу морду.

Даже руки зачесались.

– Пойдем. Ты только скажи, зачем оно тебе надо? Что тебе в той Глуби? Говорил, что Сектор изменяет людей… а ты уверен, что это беда, а не благо? Люди делаются одареннее, сильнее, выносливее, живут дольше – разве это плохо? Все дело, друг мой, в ксенофобии. Мы боимся нового. А если Сектор творит благо, а ты собрался остановить процесс? Думал ты над этим? Ты не горячись, ишь, разнервничался. Нельзя так психовать. Ты помог мне, я помогу тебе. Да и самому любопытно, почему Сектор начал меняться. Хочешь – прямо сейчас и пойдем. Только прошу, подумай прежде хорошенько над тем, что я сказал. Вдруг Мародер и его люди, желая расширить Сектор, тоже делают благо, ускоряя эволюцию человечества?

– Чего ж ты ему не помог?

– Он сам по себе человек скверный, хотя идеи дельные толкает. К тому же я ему не был нужен, его интересовали мои знания, – Картограф постучал себя по кудрявой голове. – А я жить люблю. Еще я бы посоветовал быть бдительным. Мародер слышал, куда ты собрался. Куда ты, туда и я. Не исключено, что он нас постарается перехватить, а если не получится, будет караулить у Глуби… Слушай, а ты не хочешь употребить анаши?

Данила не понял, и целую секунду, пока Гешкина память пробивалась из подсознания, тупил. Наконец дошло.

– Хочу, бро.

– Пойдем, – Картограф вошел в дом, и Данила последовал за ним. – Я тут нашел не только гармошку, я еще нашел кисет с травой. Думаю, это место люди покинули много лет назад, но, надеюсь, она не испортилась. Я считаю, что сознание не мешает расширить, да и вообще…

Данила уже не слушал. Он взял косяк и «взорвал» его. Сначала засаднило горло, потом как кипятком обожгло легкие. Данила чуть не закашлялся и тут же «поплыл».

Картограф продолжал болтать, ничего не замечая.

А вот память Момента забила тревогу: не такая реакция должна быть на наркотики! По крайней мере, на Генкиной памяти только один раз человеку от анаши стало хреново… зато – конкретно, увезли и откачивали.

Зашумело в ушах, замутило, закружилась голова.

Данила осторожно опустился на пол.

«Вот гадость!» – он с трудом подавил тошноту. – Отвратительно. Ни пули его не брали, ни что другое, а от дури расколбасило не по-детски…

Астрахан закрыл глаза и лег на бок. Все кружилось, пол шатался, выступила испарина, зачастил пульс. И кажется, в довершение ко всему упало давление.

Картограф прервал свой монолог – заметил, что с Данилой неладно, присел над ним на корточки и продолжил:

– Не волнуйся, я отведу вас в Глубь, у меня свой интерес в этом. Представь, что у тебя есть дом: уютный, теплый, привычный. Однажды ты возвращаешься, а там не пять комнат, а три, замки не те и двери в другую сторону открываются. Захочется тебе узнать, что случилось? То-то! И мне хочется.

Его слова звучали набатом, Данила сел и зыркнул на Картографа. Тот отодвинулся на приличное расстояние и заиграл на губной гармошке.

Сжав зубы, Астрахан поднялся и, шатаясь, пошел в дом. Мысли путались и играли в чехарду, потолок пикировал на него огромным летучим змеем. Одна мысль пульсировала отчетливей других: болтун Картограф в Глубь не хочет и тянет время. Наверное, он вообще туда не пойдет – вывел из строя самого опасного бойца и теперь уйдет под шумок. Хотя говорит, что пойдет. Хрен его знает…

С этой мыслью Данила повалился на койку и мгновенно заснул.

* * *

Проснувшись, он вспомнил: «Если парашют не раскрылся, значит, парашютный спорт не для вас». Если не вштырило, значит, стоп, наркотик! Момент в его сознании возопил и потребовал вторую попытку, но Данила поборол теперь уже свою вредную привычку и глянул на стену, где отпечатался золотой квадрат окна.

Рассвет?

Он крикнул:

– Рота, подъем! Пора вставать, лежебоки!

Прянин вскочил с кровати и часто заморгал. Храп Картографа, доносившийся из соседней комнаты, оборвался. Маугли, наверное, спал в «гнезде», ему там нравилось больше, чем в доме.

Данилу охватила лихорадочная жажда деятельности. Он смерил шагами комнату. Голова по-прежнему кружилась, но не от дури – не по-человески хотелось жрать. А еще – помыться.

Астрахан проверил оружие, надеясь, что там, куда они идут, оно не понадобится, потом снаряжение. Картограф вчера говорил, что Мародер не отстанет. У него есть три дня форы, пока бородач валялся и страдал. Успеет ли враг добраться туда и устроить засаду?

– Картограф, бро, – заговорил Данила. – А ты в Глуби-то был? По роже вижу – был. Что там?

Мотнув головой, Картограф пожал плечами:

– Что-то. Не знаю. Сам посмотришь.

– Мне нужно знать, каких ожидать сюрпризов!

Картограф встал и примирительно поднял руки:

– Разговор исчерпан. Все. Идем. И не надо на меня давить!

Скрипнув зубами, Данила обратился к Прянину:

– Доцент, ищи своего лягушонка, и пойдем.

Прянин, кивнув, поспешил на улицу и почти сразу вернулся, ведя за собой Маугли. На лице мальчишки была решительность – он тоже хотел знать, почему же изменился его дом.

* * *

Все было как в прошлый раз – стоило пройти несколько метров за Картографом, как местность изменилась. Только в этот раз проводник не спал и топал вперед, то болтая, то мучая губную гармошку, – в общем, создавая звуковой фон. И еще – светло было. Данила думал, что при свете солнца станет понятно, как проходит путешествие по темным тропам – «складкам Сектора», но казалось, что они просто идут, а окружающий мир меняется настолько незаметно и одновременно – внезапно, что уследить за этим нет никакой возможности.

Болото. Лес. Снова болото. Берег ручья, его веселый звон разливается в прохладном утреннем воздухе. Поле. Заброшенная деревня – стая чупакабр поднимает морды, шаг – и звери остаются позади, как и дома с провисшими крышами, а вокруг снова лес.

Изредка Данила чувствовал искажения, но Картограф обходил их стороной.

Отряд следовал за ним, как дети – за Гаммельнским крысоловом, только играл Картограф не на дудочке, а на губной гармошке и нервах.

Мельком видели хренозавра, снова мельком – людей, двух проводников или проводника с охотником, курящих на привале. Мужчины успели схватиться за оружие – и остались позади, как и все до этого.

Наконец в воздухе запахло водой.

Совсем близко было Московское море.

Картограф остановился, прервал монолог ни о чем на полуслове и предупредил:

– Мы в обычном месте. Дальше пойдем так. Глубь близко уже, мы подошли к водохранилищу с севера.

– Не у НИИ вышли? – уточнил Прянин.

– После того как Сектор изменился, я не уверен. Сейчас посмотрим. И не спрашивайте, что нас ждет. Понимаете, есть тайны, которых я избегал касаться, чтобы они не изменили меня…

Данила не слушал.

Да, Глубь была близко. Не так, как у НИИ, но дыхание ее ощущалось. Северный берег Московского моря отличался от окрестностей Дубны и НИИ Акустики. Например, здесь была другая растительность. С содроганием и отвращением обратившись к памяти Момента, Данила узнал «липучку» – кажущиеся совершенно безопасными сухие плети типа лианы, оплетавшие несчастную, полузадушенную березу.

Почуяв человека, липучка еле заметно запульсировала. Еще шаг – и этот кровосос, родственный лозе, но гораздо более опасный, метнется к телу, оплетет и выпьет досуха. Проводники иногда собирали ее для продажи – нужен был очень плотный костюм, вроде тех, в которых собак тренируют, и обязательно шлем.

И еще – вокруг было много искажений. Так много, что они наслаивались одно на другое, создавая гнетущий фон опасности.

«Костер». «Схруст». «Тлен».

И…

– Ну куда ты прешься, куда ты прешься? – услышал Данила голос своего отца.

Заозирался, но Астрахана-старшего рядом не было. Остальные члены команды тоже нервно оглядывались.

– Тебе что, больше всех надо, как всегда, неудачник жалкий?! – не унимался отец.

У Данилы нехорошо заныло сердце. Отец был прав.

– Опять потом помощи просить будешь, на коленях приползешь. Послушай отца раз в жизни: иди назад. Прямо сейчас разворачивайся и иди назад.

Маугли тряс головой, Прянин тер переносицу, застыл, разинув рот, Картограф. С чего это на них так подействовал Тарас Астрахан? Впрочем, не важно. Прав отец, прав, надо раз в жизни сделать, как он велит. Данила развернулся: он пойдет назад прямо сейчас.

– Ага! – вдруг взвизгнула незнакомая женщина. Истерично так взвизгнула. – Докурился? Доигрался? Ох, Генка! Сколько раз я тебе говорила: не с теми ты людьми связался. Всегда тебе больше всех надо. Нет, чтобы как люди: техникум закончить, на завод пойти. Зачем ты нас бросил? Ты о нас подумал? Обо мне подумал? Я ночами не сплю, за тебя переживаю. Геночка, сынок, послушай маму, вернись ты домой, Христом богом прошу!

Данила замер с поднятой ногой. Рядом с ним слепо, размазывая сопли и слезы, хмурясь и бормоча под нос, брели прямо в «схруст» его друзья.

«Барин». Провокатор подчинения, если на жаргоне яйцеголовых. Выковыривает информацию из подсознания, давит на болевые точки, гонит в смертельно опасные искажения.

И не подчиниться «барину» не получается, если только он не ошибается, как с Данилой сейчас. Все-таки искажение – штука неразумная, действует механически, вот и попыталась давить на Данилу голосом матери Момента.

И наваждение сгинуло.

Не дожидаясь, пока вернется отец (ну, спасибо, папочка, и тут от тебя покоя нет!), Данила заорал:

– Стойте! Это «барин»! Стоять, сказал!

Его, естественно, никто не послушал. Спутники были поглощены собственными проблемами.

– Дорогая, я понял. Я все понял. Извини меня, милая, – бормотал Прянин.

Маугли просто ревел, но брел прямо в «кисель», как и остальные. Вот так силища у искажения – даже Маугли и Картографа проняло!

Последний нес что-то маловразумительное, обращаясь, кажется, сразу к нескольким слышным только ему голосам.

Единственный способ спасти команду от «схруста» – остановить их физически и выволочь из зоны действия «барина».

Данила пригляделся и увидел в центре искажения полуистлевшую одежду – кто-то уже попался.

– Стоять!!! – гаркнул он так, что у самого уши заложило.

Вздрогнул Прянин, на миг глаза его стали более осмысленными. Данила подскочил к Доценту и изо всех сил толкнул в сторону, в заросли ежевики. Неприятно, но не смертельно. Прянин упал, завозился, пытаясь встать, но колючки держали его за одежду, давая Астрахану драгоценные мгновения для спасения остальных.

Маугли даже не сопротивлялся, поглощенный галлюцинацией, – искажение цепко держало его неокрепший разум. Данила ткнул пальцами в шею, в район каротидных синусов, и пацан «заснул» – обмяк, потеряв сознание. Отлично. Теперь надо справиться со здоровенным Картографом.

Он был рядом, и Данила, подскочив сзади, попытался ткнуть в шею и его, но Картограф отбил удар и устоял. Потер лоб. Уставился на Астрахана:

– Ты чего дерешься? Ты из какого класса?

Ой, ёлы, запущено-то все как!

– Данила! – слабо позвал из ежевики Прянин. – Данила, что происходит?

Видимо, он выпал из радиуса действия «барина».

– Сиди, где сидишь! – огрызнулся Данила. – Только сюда не суйся.

Он очень надеялся, что Прянин послушает. Искажение, хоть и безмозглая штука, видимо, решило расправиться с Данилой руками Картографа. Бывший кузнец, набычившись, пер на Астрахана, узрев в нем врага своего детства.

– Иди сюда! – бубнил он.

Взывать к его разуму было бесполезно.

Силой Данила справился бы с ним только в одном случае: если бы решил Картографа убить или покалечить. А раз он должен оставаться целым, значит, будем играть в борцов, удерживать противника и выталкивать его за татами, то есть за радиус действия «барина». И молиться, чтобы у самого мозги не отключились.

Данила сразу шагнул почти вплотную – на «дистанцию зловонного дыхания» – к Картографу. Тот махнул кулаком, Данила легко увернулся и взял бородача в захват, прижав его голову к своему плечу. Правой Астрахан автоматически несколько раз двинул сверхпроводника в бок. Каждый удар сопровождался обиженным оханьем Картографа, похоже застрявшего в образе ребенка.

А может быть, и нет. Может быть, Картограф просто никогда не занимался классической борьбой и не знал, что делать?

Стоило Даниле так подумать, Картограф поступил самым разумным в данной ситуации образом: не дожидаясь, когда противник его бросит, сел на задницу, выставив правую ногу «пистолетиком». Выбор был невелик: либо отпустить и начать все заново, либо упасть на траву вместе с ним, молясь, чтобы «схруст» не дотянулся.

Данила выбрал второе.

Он рухнул с Картографом в партер и попытался выправить ситуацию, оседлав противника, но сделать этого тот не дал – двинул Даниле ногой в пах. Наученный годами тренировок, Астрахан увернулся.

Тогда Картограф ухватил его за подбородок и принялся сворачивать шею.