Текст книги "Метаморфозы Уклейкина или быть добру!.. (СИ)"

Автор книги: Андрей Ильенков

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 1 страниц)

Annotation

Ильенков Андрей Юрьевич

Глава 1

Глава 2

Ильенков Андрей Юрьевич

Метаморфозы Уклейкина или быть добру!..

ЧАСТЬ I

ЧЕРТОВЩИНА

"Просите, и дано будет вам;

ищите, и найдете; стучите, и отворят вам;

ибо всякий просящий получает, и ищущий находит,

и стучащему отворят."(Матф.7:7,8)

Глава 1

Тело Вовы Уклейкина, неполных тридцати трёх лет человека, как от бессилия сбро-шенная на пол вдрызг замасленная телогрейка тракториста за ночь на 200% перевыпол-нившего месячный план, уже едва ли не сутки валялось почти убитым рядом с осиротев-шим диваном и фактически не подавало хоть сколько-нибудь заметных признаков жизни. Лишь иногда оно, вдруг, импульсивно меняло положение в пространстве, издавало сла-бый, неопределённой тональности звук и снова замирало на часы, будто спутник, меняв-ший геостационарную орбиту по сигналу с Земли из центра управления полётами.

Физиологические параметры в беспамятстве распластавшейся субстанции были обыкновенными для среднестатистического москвича начала XXI века за исключением разве что некоторой полноты, впрочем, впритык вписывающейся в разумные рамки то-гдашней зауженной моды. Характер же, рухнувшей в бездну неведения, равномерно поса-пывающей разумной части вселенской материи, выделялся из обычного ряда рода челове-ческого разве что некоторой взбалмошностью и горячностью, что в итоге и являлось при-чиной периодически всплывающих из бездонных глубин провидения неприятностей на ухабистой дороге бытия. И, тем не менее, несмотря на это (будем откровенны: ведь в воспалённом жизненными неурядицами мозгу каждого из нас в той или иной степени нагло бесчинствуют, кажущиеся странными для стороннего наблюдателя "тараканы"), Вова был добрым, хорошо воспитанным и весьма образованным человеком, что в целом уравновешивало импульсивные выбросы его эго. Правда, только до тех пор, пока кто-то или что-то вновь не выводили его из относительно гармоничного состояния умеренно-пассивного существования в окружающем пространства и некоего критического созерца-нии оного.

"Раз я есть и пусть пока безнадежно пытаюсь пробить своим ничтожно-крохотным серым веществом бесконечно-бетонную тайну всего сущего и не явного – значит Природе, создавшей всё и вся, включая в том числе и меня – так, стало быть, нужно. Точка! Какие бы второстепенные по своей сути обстоятельства не пытались бы убедить меня в обратном", – часто рассуждал он и тем успокаивал себя после очередной бытовой загогулины.

Не смотря на некую склонность к лености, Уклейкин был прилично начитан: удоб-ный, вышеупомянутый диван, а главное – обширная библиотека, доставшаяся от рано умерших родителей, но успевших привить сыну любовь к знаниям – сему весьма поспо-собствовали. Этот факт с выгодной стороны выделял его среди внешне пёстрой, но в це-лом внутренне серой толпы сверстников того смутного времени, ну и как водится – раз-дражало самолюбие тех из них, чья завышенная самооценка зиждилась лишь на хлипких знаниях и что более прискорбно – на не желании посредством даже некоторого усердия их приумножить. Тогда вообще многие, если не сказать – большинство жителей страны или как тогда их вдруг начали называть не русскими, но – россиянами, старались по меткому выражению Великого князя Александра Невского: не быть, а слыть, что и приводило в итоге к массовому невежеству через подмену вечных ценностей – бренными, материальными.

Впрочем, вся информация – нужная и не нужная, обильно почерпнутая Володей из книг, была не достаточно систематизирована и размётана по закоулкам его сознания слов-но осенние листья после бури: от Библии до Маркса, от Блока до Петрарки. Но горе тому, кто выводил его из душевного равновесия некомпетентностью, очевидным ляпом и уж тем более откровенной ложью по обсуждаемому вопросу. Тогда по какой-то неизъясни-мой причине, вдруг, все те знания, которые хаотично существовали в его мозгу, выстраи-вались в стройную логическую цепь, как патроны в пулемётную ленту и он с нескрывае-мым отвращением и злостью в прах "расстреливал" обезоруженного доказательными ар-гументами оппонента. А иногда в силу вышеупомянутых, относительно импульсивных свойств характера прикладывался к субъекту раздражения и физически – комплекция то весьма убедительная – от чего собственно в итоге и имел не иссякающие неприятности по жизни.

Тем временем кануло в лету ещё с полчаса земного времени. И, наконец, ближе к обе-ду, когда плоть Уклейкина начала в очередной раз менять ориентацию в пространстве комнаты в его потухшем сознании, как в электрическом тумблере, что-то щелкнуло, и он очнулся. Вернее сказать его организм попробовал вернуться к чувствам свойственным нормальному человеку при полном уме и здравии. Но первая попытка оказалась тщетной – глаза, как окна в мир – не открывались, будто наглухо были зачехлены чугунными став-нями, а плоть, словно чужая, предательски не подчинялась командам, поступавшим из неуверенно выходившего из почти комы мозга. Особенно невыносимо давило внутрь головы левое око и его окрестности, пышно и обильно расплывшиеся в виде сочного, переспелого кровоподтёка на четверть лица. Володя от физической невозможности увидеть свет Божий поначалу даже растерялся. И хотя подобное случалось с ним и ранее, ну может быть не в такой запущенной степени, усилием ещё не сломленной к жизни воли он мысленно ещё раз приказал всем составляющим своего организма привести себя в должный порядок.

Первым, как всегда, со второй попытки откликнулся мозг и принялся за титаническую работу. По заложенной самой природой специальной программе, не много очухавшись, он тут же дал соответствующие распоряжения нервным окончаниям, и еле шевелящиеся пальцы правой руки, неимоверными усилиями таки раздвинули менее припухшие, но почему-то ещё гуще, отливающие ядовито-сизым цветом веки противоположного правого глаза. Мутный, почти потухший зрачок Уклейкина полосонуло светом так же, как в страшной сече разъярённый казак наотмашь срубает шашкой от плеча до пят врага своего: молниеносно и окончательно; после чего дикая боль насквозь пронзив всю плоть жертвы, мгновенно и уже навсегда исчезала из разрубленной пополам плоти. В данном случае после резкого, секущего светового удара в раненый глаз боль также поначалу исчезла; но, увы, через секунду предательской возвратной волной – вновь накатила изнутри пусть и с меньшей, но размазанной уже на всю голову нудящей силой. Не дожидаясь соответствующей команды измученного мозга веки мгновенно схлопнулись, словно дубовые двери в парадном на которые навесили новые, только что смазанные несмываемым солидолом, упругие пружины.

И тут же живительные, крупные капли пота огромными, жирными мухами, не спеше-но, но уверенно, по-хозяйски, по знакомым, давно проторенным дорожкам, потекли с бледного лба Уклейкина, из висков, из-под волос и едва ли – не из глаз, столь варварски покалеченных пока неизвестными ему обстоятельствами вчерашнего дня. Со стороны даже могло показаться, что это слёзы – так всё перемешалось на измождённом лице его – возможно, так оно и было на самом деле – почём нам, грешным, знать.

Солоноватая, горькая влага в виде отхожих шлаков выделялась уже изо всех частей тела Уклейкина в такт набирающему сил и оборотов сердцу, навсегда унося вместе с собой из постепенно очищающегося организма, отравленные накануне, жестоким принятием на грудь букета заражённых в разной степени алкоголем напитков. Крайне медленно и робко, но главное, – последовательно начали воссоединяться едва не оборванные неизвестными событиями вчерашнего дня не зримые нити сущего, связывающие жизнь Володи с внешним миром. Ещё слабо понимая происходящее, всё существо его уже предвкушало ту неописуемую радость надежды очередного избавления от рукотворных мук через своеобразное воскрешение.

Итак. Получив через страдания и природную смекалку посредством подбитого необъ-яснимыми обстоятельствами прошлого зрака световой сигнал извне, мозг Вовы ещё более оживился и начал выстраивать простейшие причинно-следственные связи, чем, безуслов-но, обнадёжил впавшего в беспросветное уныние хозяина.

"Раз узрел свет, то, следовательно, – я вижу; если свет проистекает от солнца или лам-почки, – пока не суть важно – то и Вселенная существует; если же смог проанализировать сие – значит – я не только живой, но и с ума ещё, похоже, не двинулся", – пытался успо-коить он себя. "Если, конечно, я не на том свете или в непролазном сне, что, по сути, пока одно и то же, правда, второе – предпочтительней", – тут же сомневалось заваленное трудноразрешимыми задачами все ещё ослабленное сознание его. "Но как же, блин, гадко: во рту не меньше батальона кошек, наверное, нагадило; мною теперь хорошо тараканов морить – дыхнул на пруссаков, – и подметай угорелых кучками в совочек, пока не очухались", – неуклюже пытался Уклейкин взбодрится горькой шуткою. "Ой! А кости-то как ломит, будто Мамай прошёлся: где же это меня так обласкали? – ни чего не помню", – тут же раздосадовался он своим трагическим состоянием, пытаясь безуспешно пошевелить затёкшими частями тела, но в ответ повсюду чувствуя лишь глухую, зудящую боль и встречая отчаянное сопротивление пока ещё неподконтрольных частей плоти. "Интересно, есть ли в холодильнике хотя бы бутылка пива или Петрович, как всегда, без спроса одолжился?.. Если – нет, то – хана, – могу не дотянуть до магазина. Но если, Бог даст, – выживу, разнесу этого почётного пенсионера ко всем чертям. Господи, да когда же это всё кончится..."

Вова уже было начал, в связи с постепенным осознанием навалившегося на него из бездны неизвестности гнёта тяжелейшего похмелья, как всегда, предаваться критическим рассуждениям о своей несчастной судьбе и в сотый раз клясться, что впредь – он более не будет так издеваться над собою, как вдруг, – укололся пятой точкой обо что-то... Аромат раздавленной розы, словно едкий "нашатырь", удивительно быстро привёл в чувство, его едва не увядшую память.

"ЁКЛМН! Какая же я все-таки, чёрт меня подери, скотина!" – тут же внутренне громко разразился Уклейкин сам на себя уничижительной тирадой, вдруг пусть и отры-вочно, но таки вспомнив, что с ним приключилось, со злостью и даже остервенением рефлекторно почёсывая ужаленную шипами благородного цветка, простите, задницу.

А вчера приключилось следующее. Будучи приглашённым своим лучшим другом Се-рёгой Крючковым на его свадьбу, под самый занавес, Уклейкин устроил форменный скандал в виде драки по стандартным на то основаниям. Ну, о чём обычно ведутся споры в тёплой русской компании на подобных праздничных мероприятиях, когда количество выпитого уже в разы превышает соответствующие смертельные нормы ВОЗ (Всемирной Организацией Здравоохранения)? Да, конечно же, – о вечных и, кажущиеся неразрешимы-ми в начале и вполне очевидными в конце бурного обсуждения вопросами: о жизни и смерти, о любви и ненависти, о Родине и её врагах, о Боге и Дьяволе – смысле бытия од-ним словом.

Опуская в целом интересные, но слишком уж объёмистые и порой не форматные под-робности разразившегося под занавес свадьбы диспута о сути сущего и не явного, спон-танно переросшего в бурную потасовку между его участниками резюмируем: в конце – концов, какая свадьба без драки. Ну, с кем не бывает – главное, что все живы и относи-тельно здоровы, если не считать ссадин, вывихов и синяков. Ведь традиция штука не про-стая: веками вынашивается и как настойка, во времени выстаиваясь, становится только крепче. Хороша ли она или плоха, кажется со стороны, – дело десятое, ибо, как говорится, на вкус да цвет – товарищей нет. Но не зря, видимо, мудрые пращуры наши завели уклад такой на свадьбах. Есть в нём, значится, скрытый от поверхностного, близорукого и осуждающего взгляда потаённый и важный смысл, коли, целый народ от поколения к поколению хранит и несёт его с собой из прошлого в будущее в течение столетий тернистого движения по спирали познания мира и своего совершенствования в нём.

"И какой же, чёрт поганый опять меня дёрнул ввязаться в этот бессмысленный спор о смысле жизни – вон даже сейчас: "масло масленое" получается", – с отвращением воспо-миная обрывки вчерашних нелицеприятных событий, продолжал корить себя Уклейкин, безуспешно пытаясь преодолеть гравитацию, что бы по удобнее присев на полу оконча-тельно размять затёкшие конечности.

– Что значит какой?! Вы что ж, уважаемый, к нам так презрительно и обезличенно относитесь – меня, например, зовут Авов Никйелку, – вдруг, чётко, как гром среди ясно-го неба, услышал рядом с собой Владимир чей-то, как ему показалось, слащавый, но абсо-лютно уверенный в себе голос.

"Это что ещё за...абракадабра? Наклейка... какая-то... опять, что ли меня в сон бро-сило", – недоумённо и чуть настороженно подумал Вова.

– Это, Владимир Николаевич, – не сон, как вы изволили, выразится, а самая, что ни на есть реальность, но если вы в таком количестве будете и далее поглощать алкоголь, то белая горячка вам гарантирована раньше, чем осознание происходящего. И не "наклейка", а Уклейкин наоборот.

"Стоп, стоп...это как в "Зазеркалье" Кэрролла что ли?" – неожиданно быстро сориен-тировался жёстко стиснутый тисками непонимания воспалённый мозг Володи.

– Ну, слава Бо... ой! чур меня, чур, – извините, вырвалось: "поздравляю" – имел я ввиду: начали таки соображать, – смущённо осёкся, но затем также твердо и уверенно про-должил неизвестный Уклейкину холодный голос. – Я, кстати, всегда, отдавал должное вашей проницательности: жаль, что способности свои так бездарно растачаете, а мог-ли бы при известном усердии добиться куда большего, чем должность рядового коррес-пондента ведущего мизерную и сомнительную колонку в "Вечерней газете" о, якобы, не-изъяснимом.

"Позвольте, позвольте, вы, что же это мои мысли читаете: я же ещё и слова не проро-нил?" – удивившись, ещё более насторожился Володя, – и потом, какое вам дело: где и кем я работаю?..

– Ну, да... читаю мысли на расстоянии. А разве это криминал? В вашей же газетке, например, объявлений типа: "угадываю выигрышные номера лотерей", "восстанавливаю утраченный мозг" и прочей ахинеи – пруд пруди и никого в кутузку за это не сажают, даже напротив – народ в очереди стоит, дабы отдать "целителям" свои кровные. Вы с похмелья молчите, как телёнок, а у меня времени в обрез, что бы ждать, когда вы соиз-волите привести себя в чувства свойственные нормальному, трезвому человеку; ну, а где и кем вы работаете – мне, если честно, – совершенно по барабану: так-с...– профессио-нальная привычка знать, так сказать, всю подноготную подопечного.

Володя всегда (и в целом – заслуженно) считал себя человеком достаточно разумным, почти практичным: отчего, не смотря на вышеупомянутые проблемы связанные исключи-тельно с локальной необузданностью собственного характера, безошибочно обходил рас-ставленные расплодившимися в неимоверном количестве жуликоватыми дельцами жи-тейские капканы вроде всевозможных бесплатных лотерей, распродаж и т.п. Опора на здравый смысл, подкреплённая пусть и не плотно систематизированными, но обильными знаниями, почёрпнутые из родительской библиотеки позволяли ему почти всегда избегать бытовых пробоин с этой стороны бытия, в том числе и для и так бесконечно дырявого и тощего кошелька. И когда он что-то не понимал, то прежде чем принять решение или выразить своё мнение по тому или иному вопросу во главу угла ставился принцип отточенный народом веками на собственной шкуре: "Семь раз отмерь – один раз отрежь". Но сегодня от неожиданности и необычайности происходящего он, что называется: выпал в осадок, и начал медленно, как ему тогда показалось, сходить с ума...

"Да кто вы, чёрт меня задери, такой! Как сюда проникли?! И, наконец, по какому пра-ву вы лезете в чужые мысли?! Я вот сейчас глаза открою, встану и покажу вам, где раки зимуют!" – попытался, было, возмутится на не известного, не званого и крайне самоуверенного гостя Уклейкин. Но наглухо слипшаяся за сутки молчания после свадебных изобилий глотка, лишь еле слышно, совершенно неразборчиво и безобидно рыкнула чем-то среднем между писком нечаянно раздавленного слоном мышонка и хрипом подавившегося огромной сосиской щенка.

– Как кто? Вы что же еще не поняли? – вновь искренне изумился незнакомый прохлад-ный голос, – напрасно тогда я вас, Володенька, похвалил, напрасно... – И, умоляю, вас, на правах, хотя бы, гораздо как старшего... э... скажем... разумного существа: не стоит меня пугать какими-то там раками. Ибо, после вчерашней, развязанной вами же, на свадьбе друга драки даже без учёта смертельного количества выпитого – вам минимум пару дней отлёжаться надобно, а не кулачками размахивать; да и бесполезно это по от-ношению ко мне – в принципе. И потом, не всё ли вам равно: как я проник к вам в комнату, если именно вы меня и позвали? Для меня и нашего брата не возможного – нет, – как мо-лотом по наковальне продолжал печатать каждый слог голос незнакомца. – Сначала приглашают, а потом чураются: что за люди пошли – прям, возьми и всё разжуй им: со-всем думать разучились, – несколько раздражённо заключил он.

"Не несите чушь! Никого я не звал и загадки ваши разгадывать – не намерен! Оставьте меня в покое и немедленно покиньте комнату от греха подальше", – всё более раздражал-ся Володя, в отчаянии сетуя про себя, что в действительности не может не только при-встать, но даже и произнести членораздельно, в голос свой нарастающий по всему фронту возмущённый протест.

– Как же-с... не звали... – как бы передразнивая, немного обидчиво, но всё также уве-ренно и прохладно возразил голос, – сами же изволили чертыхаться почём зря – вот я и явился.

"Погодите..., погодите...", – вдруг, после секундной паузы, в течение которой, ошара-шенный уже откровенным признанием незнакомца мозг Уклейкина лихорадочно анализировал смысл услышанного, и откровенно побаиваясь признаться самому себе о страшной разгадке, с еле скрываемым разочарованием, беззвучно выдавил из взмокшего от напряжения сознания: "Вы, это...чёрт что ли?"

– Что ж: забираю свои слова, по поводу вашей не сообразительности обратно и по-звольте ещё раз представиться: Авов Никйелку – по роду деятельности и, по сути – чёрт... и ваш, как бы это точнее, выразится... – куратор с тёмной стороны света что ли, ну или опекун, если вам так больше понравится!

"Час от часу не легче, – действительно пора завязывать... или уже поздно?.. Вот она – белая горячка, во всей, блин, красе – дожил, с чёртом лясы точу", – пытался ещё раз сам от себя безуспешно скрыть страшную догадку Володя от чего обескураженный организм его стал вновь обильно выделять пот, но уже на нервной, около истерической почве.

– Да не переживайте вы так раньше времени: я уже сказал, что недуг о котором вы так малодушно подумали про себя и страх которого пытаетесь безуспешно скрыть от меня может произойти, если только пить без меры продолжите. Так что свыкнитесь с тем, что всё это никакой не сон и не болезнь. И не тешьте себя напрасно бессмыслен-ными иллюзорными надеждами, – словно доктор успокаивающе молвил голос, дав окон-чательно и бесповоротно понять Володе, что сделанный им вывод о том, что голос не-знакомца исходит именно от некоего, пока невидимого им чёрта, носящего его имя на-оборот.

"То есть, вы и вправду что ли чёрт?" – обречённо и скорее не произвольно вырвался из Уклейкина импульс вопрошающей мысли, падающий со скоростью света в бездну от-чаянья и с бесконечно малой вероятностью, но, всё же каким-то чудом надеясь услышать отрицательный ответ.

– Нет в кривду! Опять двадцать пять! Не разочаровывайте меня снова, прям какой-то Фома не верующий, – послышались первые нотки раздражения в стальном голосе, весьма убедительно доказывающем, что он принадлежит именно чёрту. – С вами, рус-скими, совершенно невыносимо работать: вечно вы начинаете во всём сомневаться и ко-паться пока сами себя и окружающих не изведёте до полного изнеможения. То ли дело Европа, а ещё лучше – Америка – одна приятность дело иметь: лишних вопросов не зада-ют, что не скажешь им, сразу верят, – продолжал он, добавив тембр упоительной меч-тательности, словно вспоминал о лучших годах своей жизни... – Впрочем, ближе к делу, – тут же резко одёрнул голос сам себя по причине дефицита времени. – Так вот, Владимир Николаевич, поскольку, вы, чертыхались всю жизнь сверх меры, то я по роду своей дея-тельности и явился, дабы предупредить, что если и впредь будете этим злоупотреблять, то большие неприятности в самом ближайшем будущем вам гарантированы.

"То есть вы хотите сказать, что ко всякому сквернословящему человеку чёрт, что ль являться должен? В таком разе вы, наверное, с грузчиков и прапорщиков вообще никогда не слезаете?" – то ли от безысходности, то ли по причине, разом схлынувшего от него вдруг страха в связи постепенным выхода из оцепенения, съязвил, Вова. Он вновь вошёл в редкое, но весьма глубокое русло своего вспыльчивого характера, прорывавшегося в подобных ситуациях наружу мощным фонтанирующим гейзером.

– Во-первых, – я ничего и никому не должен. Во-вторых, – это вы, люди, решили, что чёрт – ругательное слово. Но, согласитесь, любезнейший Владимир Николаевич, что это лишь дело вкуса и привычки, ибо, стоит дать вам любое иное имя для хулы, – вы также будете поносить им всё и вся. И, наконец, – не ко всем мы являемся, а только к тем, кто перебрал опредёлённый лимит упоминания нас по любому поводу в строгом соответст-вии со своим социальным статусом. Последнее, кстати, сродни одному известному среди верующих Ему людей изречению: не поминай всуе Имя... далее я, надеюсь, вы, как человек начитанный и, не атеистический, – знаете, – жестко, как по стеклу железом, резанул голос.

"Ну, допустим, что всё, что вы мне тут нагородили, правда. Дальше то что?! Мне и так хреново, что хуже уж и некуда...", – несколько устало и вызывающе мысленно ответил Уклейкин.

– Опять "допустим"! Да что же это такое! Всё! Больше в Россию, а тем более в Мо-скву – ни хвостом, ни копытом: достали эти пьянствующие полу интеллигенты! – еще более раздражаясь, повышая чугунный голос, извергнул на Уклейкина поток искреннего возмущения фантомный чёрт. "Этот вызов отработаю, а потом – шиш с маслом: на-чальству всё равно – оно вечное, а у меня нервы не железные", – уже про себя в расстрой-стве чувств добавил он. – Зря вы так, Володя, пренебрежительно к нам, чертям, в моём лице относитесь, мы ж не ангелы какие – и осерчать можем, ежели что не так, не по-нашему. Вы что ж думаете мне охота с вами тут нервы мотать, у меня, знаете ли, сво-их забот хватает. А насчёт "хреново", как вы изволили выразиться, со всей ответст-венностью замечу, что хуже, чем есть, – уж поверьте мне – всегда есть куда худшее по-ложение, – попытался было поставить на место постепенно приходящего в себя Уклей-кина некто, назвавший себя чёртом.

Но было уже поздно. Вова, словно двигатель самого мощного в мире русского истре-бителя "Су-35" завёлся с пол оборота и со свойственной ему прямотой, скоростью, неуяз-вимостью, безупречно маневрируя логикой, был неудержим и по-хорошему дерзок:

"Ну, так и убирались бы восвояси, к своей чертовой матери раз дел полно. Ещё пуга-ет... – глюк похмельный... Я вот, блин, до сих пор не уверен – жив или мёртв, а ты уже весь мозг мой выел!"

– Ну, знаете ли, это переходит все разумные границы приличия. Мало того, что вы, даже не соизволили, извинится за то, что своим частым поминанием нас по поводу и без – вынудили меня, бросив всё, явиться согласно инструкции к вам же на разбор полётов для вынесения должного предупреждения, так и постоянно меня перебиваете и фактически хамите. Из чего я заключаю, что вы, батенька, ко всему ещё и не воспитаны, как следу-ет! А ещё коренной москвич, корреспондент, писатель-неудачник – позор! Теперь я не удивлён тому, что вы в таком разе сочиняете у себя в газетке! А потом, главное, удивляются: от чего это культурный уровень населения упал ниже плинтуса... Мы, что с вами на брудершафт пили, что бы на "ты" переходить?! Впрочем, изволь – может так до тебя, Вова, быстрее дойдет, во что ты можешь вляпаться, если сию минуту не захочешь по-хорошему договориться!..

"А по-хорошему, это как?! Душу, что ли заложить?! Читали, знаем: нас на мякине не проведёшь, тёртые калачи!" – ощетинившись, парировал нравоучительную реплику чёрта Уклейкин, вконец вымотанный полу телепатическим диалогом и минувшими сутками, твердо, про себя решив, как можно скорее прервать бессмысленную неопределённость своего положения и к тому же задетый за живое упоминанием о своей никчёмной работе в газете.

– Ну, всё! Моё терпение лопнуло! Значит так... Вова Уклейкин. Дабы впредь, ты, нас, чертей, лишний раз не поминал, – то будешь, как и все подобные тебе постоянно иметь в грядущем дополнительные по жизни проблемы со сто процентной вероятностью! И не прервётся чреда неудач твоих до тех пор, пока не осознаешь вину свою и не покаешься любому из нас в содеянном ругательстве. Можешь и заочно: лишний раз видеть тебя – много чести! И запомни, щелкопер: мы, черти, – не особливо гордые, но уважение к себе имеем, и считаться с этим заставим любого, а уж тебя, неврастеника, тем паче!..

– Да пошёл ты, к едрене фени! Дожили, блин! Мало того, что всякие залётные, да ещё, похоже, виртуальные чёрти угрожают, так они ещё и морали читают! – вдруг, впервые за сутки глухим и хриплым полу басом, с горем пополам прорезался Володин голос. – Тоже мне пророк рогатый, людей честных пугать вздумал. Сейчас я только глаза как-нибудь открою и покажу тебе, нечисть, где раки всё же зимуют! – уже близким к своему нор-мальному тембру голосом продолжал угрожать он голосу. – Господи! Да я ж крещённый! – вдруг осенило Уклейкина. – Ну, теперь точно вешайся бесовское отродье!!! – победо-носно вскрикнул он, и вслепую, превозмогая боль, рукою окрестил место, из которого предположительно исходили угрозы.

"Ну, ну! Попомнишь ты ещё меня...", – последнее, что уловили слуховые рецепторы Вовы перед тем, когда он, наконец, вновь осознанно узрел свет Божий. Но, со злостью и даже неким остервенением собрав в кулак остатки сил, естественным путём отвёрзши свои опухшие веки, пристально и гневно щурясь, с нескрываемым удив-лением вместо предполагаемого и ненавистного чёрта, Вова разглядел сидящего напротив него за столом своего лучшего друга детства – Серёгу Крючкова, который с превеликим удовольствием неспешно потягивал свежее пиво и с пристрастием разбирал на косточки огромную астраханскую воблу

Глава 2

– Ну, слава Богу, очнулся! Я тебя, мил дружок, битый час дожидаюсь! Ты чего же это, на звонки не отвечаешь, оглох что ли? Хорошо Петрович дома, а то и податься не куда: всех наших обзвонил – штабелями отлёживаются и никто не в курсе, – где ты, – чуть укориз-ненно, но искренне радуясь пробуждению друга, улыбнулся Серёга. – Ты чего мобильник посеял? – Похоже...– печально огляделся Уклейкин, – чёрт его знает, куда я его девал... как те-перь работать – у меня ж там все контакты... – Ладно... не грусти, найдётся пропажа – не иголка, – утешал друга Крючков, с явным не терпением переходя к главной, по его мнению, теме. – Лучше скажи, Джордано Бруно из Лефортово: ты хоть помнишь, что вчера учудил на моей свадьбе...красавец! Где у тебя зеркало-то? Впрочем: ну его к дьяволу – лучше тебе себя не видеть... – Да вроде помню... местами, – виновато буркнул Вова, одновременно озираясь по сто-ронам, будто ещё кого-то жадно искал взглядом, – извини, сорвался... ты ж знаешь – ха-рактер ни к чёрту, – нарочито отчётливо и с ударением на последнем слове пытался оп-равдаться Уклейкин. – А я всегда говорил тебе, Володька, – закусывай и меньше спорь с молодёжью, сам же знаешь какие они нынче деревянные, одно слово – пепси-кольное поколение. Эх... знал бы ты, как потом Светкина мамаша меня пилила! И это в первый-то день брака! Что же потом-то будет? – теперь я понимаю, отчего столько анекдотов про тёщ. Одно утешает, что у них такие дочки-цветочки. Кстати, вот прими и вкушай: тут пирожки, салаты, бутерброды всякие: супружница моя собрала, – не без гордости заявил Крючков. – Говорит, мол, отнеси это всё бузотёру Уклейкину: пусть подкрепится, какой-никакой, а – твой лучший друг, кто ему сердечному ещё поможет, один одинёшенек. А я про себя молчу – хихикаю: "ему сейчас, болезному, пивка да чекушу, а не чай с ватрушкой". Вот по дороге и зацепил микстур соответствующих: глянь, натюрморт какой, – Петров-Водкин – отдыхает. Действительно, на небольшом журнальном столике находчивый и верный друг полу-кругом расположил с десяток бутылок Жигулёвского, а внутри его, как стела, возвыша-лась запотевшая со слезой 0,7 литровая 'Завалинка' по бокам которой, как гордые, строй-ные и бесстрастные, караульные, стояли, преломляя собой свет в радужный спектр, две хрустальные 50-ти граммовые стопочки. Чуть ближе к переднему фронту столика, как бы замыкая стеклянную часть композиции, величаво и даже солидно, но также симметрично, разместилась пузатая пара полулитровых пивных кружек, одна из которых была на поло-вину отпита автором сервировки. Обрамляла же всё это импровизированное произведение угарного андеграунда, вышеупомянутая и паровозиком разложенная, оставшаяся со свадьбы часть дорогой снеди. Наконец, венцом шедевра, явился янтарно-жёлтый лимончик, как штандарт, искусно прикреплённый надрезом к пробке 'Завалинки', невольно притягивающий своей вызывающей пестротой даже абсолютно равнодушный взгляд убеждённого трезвенника. Вообще, Крючков ещё с детства любил устраивать разнообразные эффектные штуки и если вначале 'карьеры' он это делал нарочно, что бы привлечь к себе, таким образом, внимание окружающих, то со временем он настолько с этим свыкся, что практически лю-бое будничное действо его непроизвольно становилось неким маленьким произведением 'искусства'. – Нда... впечатляет, – впервые за сутки неловко улыбнулся Володя, глядя на журналь-ный столик и едва сдерживая мгновенно и обильно выделившуюся слюну, несмотря на пересохшее, как обезвоженный арык в пустыне, горло. – Ты, это...Серёга, прости меня, если, я там разбил чего или поломал: с гонорара верну, если Сатановский не задержит. Ну, и спасибо, конечно, что зашёл – ты настоящий друг... 'не то, что некоторые...', – подражая ослику Иа из чудесного советского мультфильма про Винни-Пуха, снова грустно буркнул Уклейкин. – Ладно, – проехали, чуть смутился Крючков. – Все живы, здоровы и, слава Богу. А по-суда... – да хрен с ней, как говорится, – на счастье. На то и свадьба – будет хоть что вспомнить. Давай-ка лучше, дружище, присаживайся и похмеляйся, а то на тебя смотреть больно. Уклейкин, словно на выросших крыльях, не смотря на очевидные физические и душев-ные травмы и изрядный упадок сил, помятой бабочкой всё же относительно ловко вспорхнул к столу и в два огромных глотка опустошил бутылку прохладного "Жигулев-ского". И впервые за сутки, он тут же всем существом своим почувствовал блаженствую-щее облегчение, ибо буквально каждая клеточка его организма, получив, наконец, долго-жданную толику необходимого вспоможения, впитав его, налилась энергией возрождения. Глаза Вовы, не смотря на известные физические препятствия, излучали ту редкую, ничем не поддельную радость вновь обретённого счастья бытия, что если бы, случайно оказавшийся рядом, фотограф запечатлел, сей ракурс, то оное произведение, несомненно, заняло бы достойнейшее место в мировой галерее искусств, как шедевр сурового реализма начала XXI века России. Но, увы, человечество так никогда и не оценит по достоинству несостоявшийся уни-кальный снимок Уклейкина, как некий собирательный образ короткого, пусть отчасти и мнимого, счастья весомой части наших соотечественников всё чаще попадавших в затяги-вающую трясину житейских неприятностей в те непростые смутные времена перемен. – Слушай, Вов, а ты это кого во сне так поносил, почти по матушке? – прервал затянув-шуюся паузу Крючков. – Да, я, откровенно говоря, и сам толком не понял, – вновь растерянно и напряжённо ответил Уклейкин, непроизвольно озираясь по сторонам, – ерунда какая-то снилась: пред-ставляешь, чёрт какой-то явился и давай мне морали читать да стращать за то, что я, мол, чертыхаюсь много. – Что есть, то есть – это он, верно, подметил – есть за тобой такой грешок. А чёрт-то страшенный был или так себе... как, клоун ряженый, у Гоголя в 'Вечерах на хуторе...'? – попытался подзадорить друга Крючков. – Да я его и не видел вовсе, но голос такой натуральный был: ну прям как... у тебя сей-час: ты их, что коллекционируешь – 'страшенных' или ещё каких?! – беззлобно фыркнул, Володя на друга, слегка обидевшись. – Да будет тебе дуться. Уж и пошутить нельзя. С кем не бывает. Мне однажды, после Светкиного дня рождения – помнишь, когда люстру разбили, изображая пьяных Карлсо-нов, – вообще приснилось, что я в лотерее миллион выиграю. Да всё так явно привиделось, что на утро, не смотря на почти такое же как у тебя похмелье, побежал с дрожащими руками билеты покупать. Ладно бы ещё на свои бабки, так ещё у всех подряд денег занял... идиот, блин, малахольный! И, что ты думаешь?.. – пролетел как фанера над Парижем, даже рубля не выиграл: веришь ли, с месяц отойти не мог – аж трясло со злости на себя – до сих пор до соплей обидно: как последний дурак на какой-то сон повёлся... Так что с тех пор, во всякие знамения, якобы вещие сны и прочую ерунду – окончательно не верю и тебе не советую, плюнь и забудь, если не хочешь по собственной глупости иметь неприятности. – Ишь ты, – занятно, хоть рассказ пиши, – снова непроизвольно, но абсолютно без тени насмешки и тепло улыбнулся Уклейкин поучительной истории товарища. – Гм... теперь понятно, отчего ты всю зиму как в воду опущенный ходил – стыдно, стало быть, было; мог бы и поделится горюшком – глядишь и полегчало бы – я ж тебе, Крючков, всё-таки друг, а не налоговый инспектор. Впрочем, после такого количества выпитого – всё что угодно приснится. – Это точно... – тяжело вздохнул Серёга, с немым упрёком глядя на стоящие перед но-сом бутылки с алкоголем. – Кстати, – впрочем, тут же оживился он, – знаешь, сколько мы вчера на свадьбе осушили? – очумеешь! Я специально прикинул с утра от нечего делать. Так вот: если брать только водку, то, на всех включая баб по 1,5 (полтора) литра на нос вышло: во как гульнули!.. – Ну и чему тут, хвастаться, – вдруг нахмурился Уклейкин, – видишь в итоге, куда всё выливается, – вновь угрюмо и натужно выдавил он из себя печально-покаянные слова, стыдливо указывая перстом на свои полыхающие заливным багрянцем веки. – Опять захандрил... – участливо забеспокоился Крючков, продолжая подбадривать Во-лодю. – Зря, дружище, – на то и свадьба: вон у Петьки Лоханкина – вообще, как оказалось, челюсть треснула и то ничего – радуется, что, мол, могло быть и хуже – учись философ-скому взгляду на прозу жизни. Кстати, не твоя ли работа? – Да брось ты, и так тошно... там такая куча мала была, что чёрт ногу сломит, я вон то-же, как видишь, что светофор отсвечиваю, – досадливо бросил Уклейкин, невольно вновь осмотревшись по углам комнаты. – Ну, ладно, давай по стопочке, а то одним пивом реально здоровье не поправишь, да и через пол часика мне надо к дому двигать. Сам понимаешь: я теперь человек семейный – особо не загуляешь как прежде: как там говаривал старик Сент-Экзюпери: нет, мол, в ми-ре совершенства... – как прав... лётчик... как прав... Они выпили. Помолчали. Крючков закурил, глядя на друга как, опытный доктор, на несчастного пациента. А Вова, тем временем буквально всеми фибрами души, ощущал вторую живительную волну, накатившую на организм с новой, упругою целительной силой, которая тщательно вымывала из его внутренностей не тронутые свежим пивом остатки изгаженных токсикозом шлаков. Мозг Уклейкина ещё более взбодрился. – Ну, как? Прижилось? – весело спросил Серёга, видя, как его товарищ на глазах преоб-ражался из раздавленного вчерашним катком обстоятельств субъекта во вполне узнавае-мую человеческую особь. – Не то слово, – бальзам. Спасибо тебе, дружище, ещё раз – выручил. А то я и не знал что делать: сам, видишь, еле двигаюсь, а если ещё и Петрович заначку из моего холодильника сцедил, то думал всё – каюк, до магазина не доползу. – Не стоит благодарностей – ты меня больше выручал. Я ж тебе сто раз по гроб обязан. Помнишь, например, как в седьмом классе, когда за тиристорами для цветомузыки на свалку радиозавода лазили в Чертаново, меня хламом завалило, и ты до ночи меня выко-выривал?!.. – Да уж угораздило тебя тогда по самое некуда: я уж думал, если, дотемна не успею, то придётся за помощью звать. А кого? – кругом ни души: один сторож и тот в хлам в будке валяется. – А я то, как натерпелся, аж, пардон, чуть не обмочился со страху, едва не помер – хо-рошо не песком, а радио платами всякими бракованными засыпало, хоть колются и ре-жутся, собаки, да всё ж воздух проходит. Друзья вновь замолчали, ибо на каждого вдруг нахлынули, те яркие и светлые, более уже неповторимые, а потому никогда не забываемые воспоминания детства, которые каждый человек свято и бережно, как, едва ли, не самое дорогое в жизни, хранит до конца дней своих. – Вот ведь, блин, жизнь была – ни забот, ни хлопот! – первым не выдержал пресс нос-тальгии Сергей. – Пионерлагерь, кружки, на деревню к бабушке, рыбалка, грибы, футбол до упада, казаки-разбойники... А сейчас: сидишь эдаким офисным планктонным дурнем с умным выражением лица, улыбаясь как китайский болванчик и втюхиваешь втридорога снобирующим лопоухим клиентам, то чего нормальный человек даром не возьмёт. А жизнь-то мимо проходит... Ты только, Вовка, вспомни, о чём мы мечтали: о покорении Арктики, Космоса, о великой русской культуре и истории, о прогрессе, о том, как мы ско-ро вырастим и приложим тогда все наши силы, знания и таланты на том, или ином по-прище во благо родины и человечества... эх!.. – Ни трави, Крючков, душу – наливай лучше по второй, – зло рыкнул Уклейкин. – Ты думаешь, мне приятно писать всякую чушь о том, что, дескать, в кремлёвских подвалах, в очередной раз в неожиданно найденной библиотеке Ивана Грозного обнаружены откровения неизвестной любовницы Нострадамуса, в коих последняя предрекает очередной конец света в таком-то году и, встречать оный, дабы избежать неминуемых фатальных последствий надобно исключительно в максимально длинном красном шёлковом платье от Versace, с головы до пят, облившись французскими духами, в изумрудном ожерелье и золотом кулоне весом от 100 грамм; или, мол, где-то за Уралом, у деревни Михрюткино некоему деду Ипату Беспробудному в наглухо дремучем лесу вдруг повстречались невиданные ранее никем на Земле маленькие зелёные существа о четырёх конечностях и двух головах, и передали ему запечатанную сургучом бутыль с посланием всему человечеству, которую он со страху выпил и от чего собственно до сих пор светится днём, как люминесцентная лампочка, потеряв, через три дня навсегда дар речи. – А что, правда? – притворно оживившись, глупо ляпнул Крючков, тут же сконфузив-шись, ибо мгновенно осознал, что невольно задел друга за живое. – Кривда... не ёрничай, – тут же почувствовав неловкость друга, смягчил ответ Уклей-кин. – Я ж, блин, тысячу раз тебе говорил, что подобные байки я вынужден сочинять, ибо ненасытному редактору нужны тиражи, а мне соответственно хоть какие-то гонорары, ибо, банально плоть свою нужно кормить, а я, как ты знаешь, кроме как писать ничего иного толком делать-то не умею. Да такой степени, блин, маразма мы доперестраивались в так называемый свободный рынок, что треклятые деньги стали смыслом и целью жизни подавляющего большинства людей! Так-таки нагнули банкстеры Россию ниц "золотому" тельцу – этому дьявольскому символу мерзкого, всё разлагающего стяжательства... Вот скажи мне, Серёга: какого спрашивается чёрта (в порыве нахлынувших чувств Уклейкин, уже не озирался по сторонам) мы заканчивали с отличием университеты?! Что бы как ты – стать безликим винтиком в чреде миллионов рядовых, серых, торгашей в посредниче-ской конторе коих вместо заводов и НИИ развелось тьма тьмущая, расшаркивающихся пред первым встречным покупателем с рабской улыбочкой "чего, мол, изволите?"... Про-сти, брат, я не про тебя лично... – Да ладно, чего уж там... так и есть... чуть не в пояс кланяемся клиентам, что б хоть что-нибудь купили, – с горечью, но без обиды на друга согласился Серёга. – А я во что превратился?! – продолжал гневную по себе отповедь Уклейкин. – Если уж говорить на чистоту: продажный, жёлтый и жалкий журналюга, ведущий бессмысленную колонку в газете, которую, как правило, читают только выжившие из ума старухи и ещё не наживший оного молодой офисный планктон, жаждущий вышеупомянутых псевдо сенсаций, что бы было что, как бы обсудить на досуге вне скучных рабочих стен за беско-нечным пивом, ибо, увы, ему ничего иного кроме денег и карьеры ради барышей, – не ин-тересно в принципе; и я невольно отвлекая всех их от реальных, насущных проблем в стране и мире, в довесок скрыто, а зачастую – открыто, в наглую рекламирую всякую ерунду, за которую нам в итоге и платит заказчик сего бреда!.. "А ведь прав был давеш-ний фантомный чёрт на мой счёт – что б ему икалось не переикалось", – вдруг, совершенно неожиданно сверкнула уничижительной молнией и мгновенно исчезла в потёмках метущейся души Уклейкина кране неприятная мысль. – Факт, Владимир Николаевич, никаких обид, всё правильно ты жжёшь глаголом: хо-мутали нас, гниды, – не дёрнешься – тут же плетью по загривку схлопочешь! Знаешь, на мне, сколько кредитов висит?.. жуть... А ты думаешь, на что свадьбу отгрохали, мебель новую, ремонт в квартире? – хочется ведь, чтоб всё было как у людей, чтоб Светка горя не знала хотя бы в бытовом плане: в конце-то концов, – один раз живём... Но если, ты дума-ешь, что эти буржуи доморощенные меня с потрохами купили и кредитами в рабство за-ковали, то уверяю, брат – это не так: пусть не надеются – я им, бляха муха, за деньги сапо-ги лизать не стану – хрен им по сытой морде – не дождутся! – горячо подхватил завод то-варища Крючков. Вот только расквитаюсь с долгами и всё: шиш им с маслом... хотя... кровушки моей, ироды, выпьют – к гадалке не ходи... видимо, – это неизбежная плата за нашу наивность и глупость... И тут же не сговариваясь, они синхронно опрокинули, пузатые стопочки внутрь себя, дабы вначале остудить, а затем поднять градус внезапно разгоревшегося разговора за жизнь. Они снова, но уже гораздо мрачней помолчали. На сей раз, первым прервал тяжё-лую паузу Уклейкин. – А ведь у меня, Серый, давно роман задуман – никому не говорил – ты первый. Ниче-го, впрочем, эдакого. Но от души хочу пропесочить весь этот адский беспредел, куда мы вляпались, поверив в шикарный глянец модных буржуйских журналов и сверкающие ложным изобилием витрины Западного "рая", где, как оказалось, человек человеку не друг, товарищ и брат, а ненасытный серый волк, постоянно алчущий мяса своих же соплеменников, при этом трусливо спрятавшись за пустой дежурной улыбкой. – Ну и что...написал?! не томи!? ...– уже по-настоящему возбудился, вскочив, как ужа-ленный дикой пчелой, от неожиданного откровения друга, Крючков. – Да в том-то и дело что ничего...– сокрушённо ответил ещё более помрачневший Воло-дя. – Я, блин, за два года даже трёх глав не написал! – то одно, то другое. Занимаешься всё какими-то второстепенными, пустыми делишками... Думаешь: 'потом', 'после', 'вот только чуть разгребу' и возьмёшься, наконец, за главное. Распыляешься эдак год за годом по мелочам: а к истинному, сокровенному, для чего, быть может, по Божьему провидению и рождён был на свет всё никак не приближаешься. Порой лежишь прокисшим студнем на диване и в тысячный раз мусолишь сюжет, диалоги, мысли, гиперболы и прочую атрибутику текста, а где-то в самой глубине рабской душонки червячок неуверенности, сомнений, и чуть ли не страха, всё точит, собака, и точит: как, мол, на это посмотрят – те, что возразят другие. И снова всё переносишь на потом и потом... А надобно, Серёга, писать правду, так как ты и только ты её понимаешь, ибо истина никому из смертных не ведома. А, правда, как известно, у каждого своя и настоящий писатель, как, впрочем, и обыкновенный честный человек, не должен боятся сторонних 'правильных' и соответствующие текущему моменту конъюнктурных 'мнений', если он искренен в своих пусть и пока тщетных попытках излить людям боль своего сердца от творящихся вокруг несправедливости и пороков; и, проанализировав причины происходящего, – докричаться, разбудить, предостеречь их о грядущих драматических последствиях, если всем миром мы не исправим ситуацию к лучшему, и изложение его основано на 'здравом смысле и жизненной опытности', как говаривал Булгаков устами Преображенского плюс, возможно, на некой толике интуиции и таланта... А я... как 'тварь дрожащая': в том смысле, что, имея не плохое образование, накопленные годами переживаний, размышлений чувства и мысли, и не исключаю, что даже и малую искорку дара Божьего – всё не решусь, возможно, на самое главное в своей по сути никчёмной жизни. Помнишь, у Шекспира ' ...так гибнут замыслы с размахом, вначале обещавшие успех, от бесконечных отлагательств...' – в яблочко, точнее и не ска-жешь... Стыдно, брат, ох стыдно... и тяжело вот так пустырником существовать и чахнуть – хоть вой от тоски и безысходности... даже семьи не завёл, а ведь почти тридцать пять – почитай полжизни коту под хвост, если завтра как-нибудь коньки не отброшу после подобно давешнему самобичеванием чёртовым алкоголем. А более всего противно, Серёга, то, что, понимая причины и, не дай Бог, ужасные последствия нашего трагического настоящего – осознавать, что ты, лично ты, даже пальцем не пошевелил, что бы хоть на самую малость попытаться изменить этот скупленный под корень глобальными барыгами мир. Да что там – мир: в себе самом – ничего изменить не могу к лучшему, – на одном дыхании, словно давно заученный текст, исповедался Володя другу, как священнику; и в изнеможении плавно переходящем в облегчение, словно от сброшенного, наконец, в пропасть откровения, носимого на душе мучившего его совесть камня, откинулся на спинку стула. Крючков, не смотря на то что, казалось, знал друга как облупленного ещё с детского сада, тем не менее, был до глубины души поражён его криком души. За долгие годы на-стоящей дружбы ими было переговорено бесчисленное количество тем, включая и эту, но в последнее время встречи становились реже и не такими длительными и откровенными как раньше. Может от этого Сергей, который всегда отдавал должное интеллекту друга и считал Володю, если не умнее себя, то образованней – уж точно, хотя мало практичным в обыденной жизни, поначалу даже не нашёлся что ответить и, осмысливая услышанное, взволновано закурил ещё одну сигарету взамен только что потушенной: – ...Да уж прищучили нас, дружище, торгаши властвующие по всем фронтам: почти всё и всех скупили, суки, одни души остались, да и те разлагают до не возможности через ду-роскоп и прочие продажные СМИ. Извини, брат, – это я не о тебе, разумеется. Нас-то им уже не околпачить: тёртые перцы – советское образование хоть и идеалогизировано из-рядно было, но во всём остальном: от глубины до мозаичности познания – равных ему в мире до сих пор нет, и боюсь: ещё долго не будет. А молодёжь действительно жалко, нынче её так окучивают, что мама не горюй. Ещё двум-трём поколениям последние моз-говые извилины выправят в бампер всякими ЕГЭ и пиши – пропало: вырастут такие же овощи одноклеточные как на Западе, смысл жизни которых – пожрать, поспать, пардон – трахнуться, обколоться и настучать на того, кто хоть на йоту попытается отойти от по су-ти тюремного шаблона их 'прогрессивного' общества. И что с этим делать, я, откровенно говоря, – не знаю. Обложили, флажками – рта не открыть, а если и откроешь, то кто услы-шит – все рупоры опять-таки на корню скуплены. Народ, которого низвели до электората – вон... даже словечко импортное воткнули – в подавляющей массе своей занят сведением концов с концами; и на протест и прозрение уже, наверное, нет у него сил, разве что так припрёт безнадёга к стене – что просто край. Одним словом: поколения романтиков сме-няет поколения скучных прагматиков – стяжателей денежных знаков и пошлых зрелищ, – также, словно из гаубицы выпалил Серёга, полностью солидаризируясь с Уклейкиным. Они вновь строго и даже зло помолчали, пряча глаза, друг от друга за мутнеющим стек-лом пивных кружек, из которых рваными и нервными глотками, заливая вспыхнувший пожар внутреннего протеста, негодования и стыда. Отдышавшись, опять закурили. Крюч-ков уже вновь было открыл рот, что бы развернуть мысль глубже, как, вдруг, чудесная по нежности, грусти и любви мелодия 'Миленький ты мой, возьми меня с собой...' хру-стальной трелью начала распространилась по комнате из его мобильника, на дисплее ко-торого светилось и подмигивало дорогое сердцу имя – 'СВЕТА', что и вынудило его от-менить почти выстроенное предложение. – Супруга... – вновь с некоторой гордостью от новости своего положения и с нескры-ваемым сожалением, что придётся прервать, столь острую и откровенную беседу, конста-тировал Крючков. – Извини, Володь... обещал ей, что не долго – вот ведь, блин, как не во-время... – замялся он, разрываясь между двумя противоположными желаниями. – Да, не грузись ты – иди уже, муженёк, раз обещал: и так со мной почитай полдня по-терял: только не забудь передать Светлане Андреевне мою искреннюю благодарность – эх... редкой всё-таки чуткости по нынешним временам человек... Это я тебе как настоя-щий друг и некоторым образом горе-писатель говорю: не огорчай её, Серёга, по поводу и тем более – без оного, – искренне и корректно пожелал Крючкову на прощанье всего наи-лучшего Володя, где-то в самой глубине душе по белому завидуя тому, что безусловная умница и красавица Света Колокольцева выбрала Крючкова, а не его. – Да ты что... я ж люблю её, как можно... – чистосердечно оправдывался и как бы клялся другу Сергей. – Просто не привычно как-то: ухаживал, ухаживал, а тут: бац – поженились и конец мечте: начались счастливые, и в том числе, как я предполагаю – суровые будни совместной жизни. Ну, всё, дружище, – давай хлопнем на ход ноги и я полечу, – заторо-пился Крючков, поглядывая на часы. – Давай, брат, в следующие выходные как-нибудь соберемся, только обязательно – хоть у меня, но желательно строго вдвоём: тёща не пой-мёт, а Светик – обидится, дескать, внимание ей не уделяем, – завёл ты меня сегодня до невозможности. – Ладно, наливай уже и дуй к своей реализовавшейся мечте, женатик... потолкуем ещё, какие наши годы, – как-то заговорщицки одобрил сумбурные слова друга Володя. – Ага! Сей момент. По граммульке и алес, – моментально откликнулся действием Серё-га, спешно разливая пиво и водку. – Слушай, Вовка, а ты дашь хоть отрывки почитать? – меня аж распирает всего от любопытства... – Допишу, тогда дам! – твёрдо отрезал Володя, решительно опрокинув очередную рюм-ку, и для пущей убедительности даже умудрился подмигнуть затёкшим глазом, несмотря на тут же вновь прорезавшуюся резкую боль. – Не вопрос, договорились! – также жизнеутверждающе ответил Серёга и сияющей трас-сирующей пулей вылетел на встречу со своей официальной любовью.