Текст книги "Ужин с аристократом"

Автор книги: Андрей Анисимов

сообщить о нарушении

Текущая страница: 6 (всего у книги 13 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]

– Они уже взрослые, самостоятельные люди. Я им теперь нужен не как отец, а как менеджер. А это уже совсем другая профессия.

Она поцеловала его и возразила:

– Ты не прав. Ты им нужен как пример. Они все стараются тебе подражать. Ты не замечаешь, а мне со стороны это хорошо видно. Мне иногда так хочется рассмеяться, когда мальчики повторяют твои слова, жесты, даже интонацию. Я слышала, что все это передается детям по наследству, но ты им не родной отец. Выходит, они тебя копируют от восхищения.

– Молодым солдатам нужен командир. Важно, чтобы они переросли своего командира и сами научились командовать. В этом моя задача как их менеджера.

Ира прикрыла ему рот пальцем:

– Не говори это противное слово. Не менеджера, а отца.

– Хорошо, не буду. Спи.

– Какой хитрый, разбудил, получил, а теперь спи. Ты что, не выспался? – Она приподнялась и посмотрела на часы. Стрелки показывали начало четвертого.

– Я не спал.

– Ты притворялся?

– Я думал.

– О чем? О ней?

– Я думал о своем новом противнике. Если начнется война, я должен знать армию и образ мысли полководца.

– Ты можешь ее убить?

– Не уверен. Но наказать должен. Во всяком случае, остановить, – он на минуту задумался: – но если она посмеет тронуть тебя, убью. – И он почувствовал, как Ира задрожала всем телом.

– Что с тобой? Я тебя испугал?

– Я вспомнила твой взгляд после разговора с дедом Пашей.

– Спи.

– А ты опять будешь думать?

– От этого, возможно, зависит наша жизнь.

– Тогда не буду мешать.

Она свернулась калачиком и отодвинулась к стенке. Он поднялся и набросил на себя халат. Она повернула к нему голову:

– Ты куда?

– Пойду, покурю возле камина. Спи.

– Ты обещал не курить…

– Когда все закончится, брошу.

Она затихла. Он спустился на первый этаж, сел в кресло у камина. Рядом лежали дрова, но разводить огонь он не стал. Огонь требовал внимания, его живые язычки имеют особенность притягивать к себе душу. А сейчас ему нужна полная концентрация воли.

Ему было так хорошо с Ирой, что совсем не хотелось уходить в прошлое с его прежней любовницей. Но он заставил себя сосредоточиться. Что-то было, крутилось в подсознании. Это что-то произошло в такой момент, когда он не мог до конца контролировать себя и все вокруг. Это произошло после гибели Тихона. Опять Мака поступила благородно. Она отдала ему бумагу с подписью убийц Тихона. Стоп. В этом месте и щелкнуло что-то в его подсознании. В памяти всплыла церковь, голая любовница рядом со святыми ликами. Он слово за словом вспоминал их беседу. Она тогда так и сказала: “Есть разговор”. Он ответил: “О чем нам говорить?” Она усмехнулась: “У нас много тем для беседы”. Он спросил: – “Например?” Что же она ответила? Задумавшись, он забыл запалить сигарету. Вместе с пламенем зажигалки вспыхнул ее ответ: “Например, тебе нужен Кащеев, я тебе его отдам”. Он засомневался: “Почему я должен тебе верить”? И потом она сказала фразу-ключик, смысл которой ускользал от него столько лет: “У меня есть одна бумага, которую я намерена тебе продать за пол-лимона баксов”. Не та ли это бумага, которую он получил даром после гибели друга? Он тогда ответил: “Я не покупаю ценных бумаг”. “Не купишь сейчас, заплатишь потом вдвое”. Возможно, это были ее пророческие слова. Если это так, он и заплатил страшную цену за свою глупость. Тогда он мог купить у нее признание убийц и, возможно, сохранил бы этим Тихону жизнь! Оставалось предположить – Мака соврала, что случайно нашла признание чиновников. Подписи у них выбил Кащеев. Он сам задумал убрать мэра и страховался, повязав их этой бумагой. Мака получила документ “в наследство” и хранила его до случая. И случай представился. Три чиновника или стали козлами отпущения, или простыми исполнителями ее игры. Смерть они заслужили.

Он даже подумал, что зря переживал за то, что их смерть стала такой легкой. Теперь он понял, если его догадка окажется верной, кровь Тихона на совести Маки. А за кровь близкого друга убийца обязан заплатить своей кровью. Даже если этот убийца носит юбку. Она умрет так же страшно, как и его друг.

Он начинал понимать ее игру. Сейчас она попытается избавиться от компаньонов и завладеть всем капиталом. На очереди он и Нелидов. Олег почувствовал жгучую боль в пальцах. Он не заметил, как докурил сигарету до фильтра. И теперь она жгла ему руку. Он даже не сразу выбросил окурок в камин. Он думал о Нелидове. Компаньон не прилетел в Лондон. Хотя билет и виза у него были. Московский агент Голенева заранее получил заграничный паспорт Алексея Михайловича, оформил визу и взял ему билет. Олег вскочил с кресла, побежал в кабинет и бросился к телефону. В Москве трубку долго не брали. Затем прозвучал хриплый со сна голос агента:

– Какого черта!? Пять часов утра!

– Прости, Костя. Это звонит Коленев из Англии.

– Извините, Олег Николаевич, спал, не сдержался…

– Ничего. Скажи, почему Нелидов не вылетел в Лондон? Ты ведь взял ему билет?

– Конечно. Я и номер рейса вам сообщил. Сам ничего не понимаю. Я его прождал три часа в зале вылетов Шереметьево. Он так и не появился. Паспорт и билет у меня. Можете проверить.

– Зачем, я тебе и без них верю.

– А вы ему позвоните.

– Звонил, телефон отключен.

– И вы не знаете, почему он так поступил?

– Боюсь, что знаю.

Голенев положил трубку, прошелся по кабинету. Его бесила беспомощность. Что реально он может сделать отсюда? Он снова схватил трубку, бросил ее, вытащил из ящика стола записную книжку. Посмотрел на часы и все же позвонил в Бирюзовск. Еще не закончился первый гудок, как он услышал взволнованный женский голос:

– Толя, где ты? Что случилось?! Мы с Васей всю ночь не спим…

Голенев не смог говорить и дал отбой. Жена Толи Рогова не спала и очень волновалась. Значит, и Рогов не вернулся домой. Теперь он уже не сомневался, что с его друзьями несчастье. На всякий случай он мог еще позвонить Нине Петровне. Но что подумает женщина, если ее поднять с постели в такую рань, да еще вопросом, где муж? А она ждет из Англии звонка самого Нелидова… Естественно, если бы Алексей Михайлович из каких-то соображений вернулся в Бирюзовск, он бы давно позвонил сам. Бывший подводник дорожил честью морского офицера и никогда бы ни стал хамом. Он же понимает, что Голенев поехал за двести километров его встречать. “Понимает” или “понимал”? Вдруг подумал Олег. И снова мысленно услышал взволнованный голос из квартиры Толи Рогова.

Голенев теперь знал, что война началась. Сорваться с места и бежать в лобовую атаку было глупо. Ему предстояло собрать свою армию, подготовить план и, в первую очередь, начать разведку. Он должен знать, кто стоит за Макой, какими силами она располагает. И он сделал еще один звонок в Россию.

Павел не спал, словно ждал, что Олег ему позвонит.

– Паша, кажется, она начала действовать. Нелидов не вылетел из Москвы в Лондон. Толя Рогов не вернулся в Бирюзовск. – Проговорил он, словно продолжал прерванную на минуту беседу.

Павел сразу его понял:

– Думаешь, ее рук дело?

– Вполне возможно. Алексей Михайлович не вынимал своих денег из оборота компании, и теперь она их легко прихватит. Но я звоню не за этим. Попроси Дениса найти ее в Москве и пронюхать о ней как можно больше. Он мужик шустрый. Пусть разберется на месте. Мака купила себе квартиру. Надо адрес разыскать. Я хочу знать каждый ее шаг.

– Не волнуйся, Олег. Все сделаю. Денис Маку ненавидит, как все, что связано с Кащеевым. Тот убил его брата.

– Помню. Пусть действует. Деньги сейчас перешлю через Интернет на твой счет. Выдай ему тысяч десять на расходы в Москве. Остальные пока придержи. Мало ли что понадобится. – Закончив разговор с Павлом, Голенев ощутил облегчение. Но успокаиваться было рано. Оставался Бирюзовск. Сергей Скворцов к телефону не подходил долго. Когда подошел, по голосу начальника летучего отряда Олег догадался, что тот спал крепко.

– Сережа, это я. Голенев. Слушай меня внимательно. Я предполагаю, что Толя Рогов в Бирюзовск не вернется.

– Подожди, капитан, я еще сплю. – Взмолился Сергей: – Давай сначала. – Олег повторил. Скворцов долго молчал: – Ты приказал ему сопровождать Нелидова до Лондона?

– Опять не врубился. Проснись, наконец! Думаю, что Рогов погиб.

– Так, давай по порядку? Где, когда? Выкладывай факты.

– Факты у нас такие: Нелидов в Лондон не прилетел. Рогов в Бирюзовск не вернулся. У меня есть подозрения, что Мака начала убирать компаньонов.

– С чего ты взял?

– Сережа, я женился на другой женщине. У Маки развязаны руки.

– Доигрался, капитан? А мы тебя предупреждали.

– Сейчас не время для разборок.

– Что я должен делать?

– Первым делом расследуй, что случилось с Алексей Михайловичем и Толей. Найди их живыми или мертвыми.

– Это я уже в башку положил. Дальше?

– Кто теперь за директора у нас на фирме?

– Андрей Никулин.

– Я его не знаю.

– Нормальный парень.

– Хорошо, предупреди его, чтобы открыл новый счет в банке и переводил деньги только туда. Реквизиты, кроме него и бухгалтера Фаи, никто знать не должен.

– Подожди, это не по моему профилю. Я должен записать.

– Записывай. Предупреди обоих, до моего появления прежний счет замораживается. С работниками расплачиваться только наличкой. Это касается и выручки с отелей. Она может попытаться отели продать. Никаких операций до моего приезда. Вплоть до временной приостановки деятельности всей компании. Наши общие счета я проверю, но думаю, на них уже пусто. Если Мака появится в городе, пусть Андрей скажет, что деятельность фирмы остановлена до собрания акционеров. Без меня и Нелидова собрание состояться не может.

– Что еще?

– Позвони Павлу в Глухов. Он тебе все скажет, и готовь ребят в Москву.

– Понял, капитан.

– Тогда до связи, майор. – Голенев положил трубку, быстро оделся и спустился в гараж. Когда он подъезжал к университету, небо на востоке только начинало светлеть.

В студенческом пабе всю ночь выступал университетский ансамбль “Белая лошадь”. Два гитариста, ударник, клавишник и певица Жанна Смит давали последний концерт в этом сезоне. На лето студенты разъедутся, и играть будет некому. Да и сами музыканты проведут каникулы кто где. Одна Жанна пока не решила, как поступить. Девушка в прошлом году защитила диплом, но ансамбль не бросала. Кто знал певицу поближе, догадывались, что не только любовь к музыке удерживает ее рядом с университетом. Жанну часто видели в обществе русского парня Лени Коленева. Она и сейчас, исполняя очередную песню в стиле “Нирвана”, поглядывала на дальний столик, где сидели русские. К огорчению певицы, все пятеро давно о чем-то беседовали, не обращая внимания на ее вокал. Остальные или слушали, или спали на стульях. Некоторые заснули с кружками в руках.

Русским студентам и вправду было не до музыки. Они и столик выбрали подальше, чтобы не мешать поклонникам ансамбля своим трепом. Сыновья Голенева собрались для серьезного разговора с Юликом Постниковым. Тот несколько дней избегал братьев, и они решили, что пора с ним объясниться.

Сейчас говорил Саша:

– Ты, парень, не прав. Конечно, мы понимаем, что тебе не сладко. Но ты же мужик? Отец, может быть, и не знал про твои чувства.

Юлик смотрел в кружку с нетронутым пивом и молчал. Он не хотел спорить с Сашей на эту тему. Он вообще не хотел с ними обсуждать свою личную жизнь. Но многолетняя дружба этот разговор как бы узаконивала. Все предыдущие годы они друг от друга секретов не держали. Еще на первом курсе договорились – любые обиды высказывать в глаза. Из России они здесь одни, и нужно держаться вместе.

– Ну, чего ты молчишь? – Спросил Митя: – Сашка прав, надо быть мужиком. Что делать, если Ирка теперь с отцом. Нам тоже это не в жилу. Она стала нам вроде матушки. Смех один. Но если у них любовь? Вон Жанна поет и в Леньку глазками стреляет, а по ней давно профессор Кранст сохнет. Что теперь делать? Ему не повезло. Повезло Леньке. Любовь это рулетка…

– При чем тут я? – Обозлился удачливый любовник: – Смит сама на меня глаз положила. Захочет замуж за профессора, я стреляться не буду. Красивых девок много. А ты, Юлик, не должен на нас обижаться. Хочешь, вызови отца на дуэль. Он тебе ухо отстрелит.

– Дурак ты, Ленька. – Наконец подал голос Постников, и его мрачное выражение несколько подобрело: – При чем тут дуэль? Я же с Иркой поговорил. Дядя Олег ей даже сам предлагал со мной быть. Расхваливал мои таланты. Но самое главное, я ее глаза видел. Когда у девушки, которую ты любишь, так горят глаза при имени другого, ловить нечего. Нет, я вызывать дядю Олега не собираюсь. Завербуюсь куда-нибудь в Африку. Может, там забуду Ирку.

Тема допил пиво, испачкав пеной пушок над верхней губой, и громко приложил пустую кружку донышком об стол. На него оглянулись с соседних столиков и зашикали. Тема забыл, что идет концерт. Прижав руку к сердцу, поклоном извинился перед публикой и только потом вступил в разговор:

– Сам ты, дурак, Юлик! Ты даже не дурак, ты псих. Какая Африка?! Нам надо вернуться домой и работать. Ты понимаешь, что несешь? Это настоящее предательство. Отец хочет, чтобы ты стал мэром города. Конечно, ты еще сопляк, но талант возраст компенсирует. Представляешь, мэр города в двадцать три года! Люди помнят твоего отца и тебя выберут. Я в этом уверен.

– Точно выберут. – Поддержал брата Саша: – Мы тебе поможем. Леньке надо в милицию идти. Там порядок наводить. Я банковской системой займусь, Тема городским хозяйством. Мите культуру отдадим. Зря что ли стихи пишет. Да и диплом у него об этом.

Но Юлика перспектива возвращение в Глухов не радовала:

– Зачем мне эта пытка? Каждый день видеть счастливую Ирку с дядей Олегом под ручку. Не хочу. Не обижайтесь, ребята, но я в Россию не вернусь. А вас я люблю. Я не от вас прятался. Одному охота побыть. Понимаете, если бы хоть занятия продолжались. А тут диплом защитил, и только Ирка в голове. Хоть в омут…

Парни замолчали и в возникшей тишине, наконец, услышали голос певицы. Жанна допевала последний куплет. Но ребята думали о другом. Все помнили, как ушел из жизни отец Юлика, Тихон Иннокентьевич, и слова сына “хоть в омут” их озадачили.

Юлик сообразил, о чем молчат друзья, и хотел было ответить, что топиться не собирается, но вдруг уставился на дверь паба. Братья разом повернули головы. К ним строевым шагом приближался Олег Голенев. Подойдя к столу, приказал:

– Кончаем гулянку и быстро за мной. – Сыновья поднялись сразу. Юлик продолжал сидеть. – К тебе это тоже относится. – Бросил ему Голенев и пошел к двери. Юлик нехотя последовал за друзьями. Жанна с эстрады обиженным взглядом проводила спину своего приятеля. Уже в дверях Леня оглянулся и помахал ей рукой.

Четверо сынков уселись в “Ягуар” родителя. Юлик в свою японскую малолитражку. Машину Олег ему подарил на третьем курсе за первое место в университетской олимпиаде. Своих сыновей он баловал меньше. Те обычно передвигались на велосипедах. Через пятнадцать минут подъехали к дому. Свет горел только в гостиной, где Голенев бдел у камина. Запустив ребят внутрь, Олег положил руку на плечо Саше:

– Тебе, сынок, придется поработать. Остальным спать. И повел Сашу к себе в кабинет. Только теперь молодые люди поняли, что валятся с ног от усталости и уже спят на ходу. Каждый тут же, в каминной, и устроился. Тема и Ленька развалились в огромных креслах. Юлик облюбовал тахту, а Митя повалился прямо на ковер, предварительно скинув с кресла кожаную подушку. Через пять минут все крепко спали.

У Саши глаза тоже слипались, но пока он включал компьютер, отец принес ему кружку крепкого черного кофе. Напиток подействовал. Саша проснулся и моментально открыл все банковские счета Голенева. Опасения Олега подтвердились. Их общий счет в Бирюзовске Мака уже изменила, и он доступа к нему не имел. То же самое произошло в лондонском отделении, куда перечислялась прибыль от деятельности предприятий Глухова. До личных счетов Олега, к его удовольствию, Мака пока не добралась.

– Ты знаешь, отец, что ваша фирма в Бирюзовске – совместное предприятие? – Поинтересовался молодой человек, продолжая колдовать с компьютером.

– Понятия не имею.

– Основной ваш капитал на Кипре, и снять без санкции генерального директора я ничего не могу.

– Но наш генеральный директор Нелидов.

– Нет, отец, генеральный директор компании Дэн Вайтли.

– Знакомая фамилия, – удивился Голенев.

– Дэн Вайтли – сын нашего ректора. Он один из преподавателей на кафедре Слоуна.

– Я его не знаю.

– Зато ты знаешь его жену. Светлану.

– Таторину?

– Она Таторина-Вайтли.

– Вот в чем дело! – Олег тут же вспомнил молодую женщину, которая в последнее время стала довольно часто попадаться ему на глаза. “Теперь ясно, откуда Мака берет информацию”, – догадался Голенев: – Разберемся. А пока сделай, что можешь.

Саша виртуозно перевел все средства на один счет отца, кодов которого, кроме Голенева, не знал никто. Получилось около восьмисот тысяч фунтов. Три четверти своего капитала Олег уже потерял. Он попросил Сашу перевести пятьдесят тысяч на счет Павла Вислоухова, и пожал сыну руку:

– Спасибо, сынок. Кажется, тебя не зря учили. Скоро тебе придется показать все свое мастерство. Я начинаю войну в России, а ты будешь отсюда меня финансировать.

– Разве после вручения дипломов мы не едем домой? – Удивился молодой банкир.

– Нет, сынок. Вы пока никуда не едете. Я поеду один. Если выиграю войну, вернусь за вами. Проиграю – придется вам стать англичанами. А пока ложись здесь на диван и спи.

Оставив сына в кабинете, Олег вернулся в спальню, тихо разделся и лег в постель. Ира сонно спросила:

– Ты уже покурил?

– Да, покурил, моя хорошая. Еще очень рано. Завтра у меня тяжелый день, попробуем немного поспать. – Ответил Голенев и взглянул в окно. Над графством Уэльс поднимался пасмурный английский рассвет, и он понял – завтра уже наступило.

Профессор Пучкова только закончила обход и, вернувшись в свой кабинет, включила чайник. Она сегодня проспала будильник, позавтракать не успела и, проведя обход, поняла, что ужасно хочет есть.

“Импульс голода как реакция организма на чрезмерное напряжение”, – отметила Мария Васильевна свое ощущение, поскольку профессионально наблюдала не только за поведением больных, но и за собственной персоной.

Чрезмерное напряжение вызвал у нее осмотр Елены Ивановны Ситенковой-Мараконовой, ее бывшей пациентки, недавно поступившей в отделение с рецидивом странной формы болезни Альцгеймера. Женщина второй раз полностью забывала реальные события, вплоть до собственного имени. Профессор пыталась напомнить больной некоторые эпизоды из их прошлого общения, но реакции не добилась. Та спокойно, даже немного застенчиво, на все вопросы отвечала двумя словами “не помню” или “не знаю”. Мария Васильевна попробовала громко произносить имена близких для больной людей. Но та смотрела на нее невозмутимым взглядом, и даже имя дочери воспринимала как пустой звук. Доктор знала, что рецидив, как и прошлый случай, последовал в результате тяжелого стресса. Вдова летчика-афганца потеряла второго мужа. Пучкова глубоко сочувствовала больной не только, даже не столько как врач, а как прожившая нелегкую жизнь женщина может сочувствовать еще более тяжкой женской доле. Профессор тоже не так давно овдовела. Но хоть ее муж не сгорел от белой горячки, не покончил с собой и не скончался от ран моджахедов, а умер от тяжелой неизлечимой болезни, свою порцию “афганского синдрома” Мария Васильевна все же получила.

Во времена развитого социализма при добром и гуманном Генеральном Секретаре врагов народа не расстреливали, а, назвав их диссидентами, упрятывали в психушки. В отделение тогда еще доктора Пучковой (профессором она стала позже) привезли одного из таких “больных”.

Это был немолодой литератор-публицист, посмевший усомниться в необходимости ввода “ограниченного контингента” в соседнее суверенное государство. Его сначала отстранили от руководства отделом крупной газеты, а потом, побаиваясь острого пера, решили принудительно подлечить. Лечение подобных “душевнобольных” проводилось строго по утвержденной схеме. Пациенту вкалывали инсулин. Препарат использовали и для настоящих больных, но только в том случае, если все другие средства помочь уже не могли. Подобные инъекции приводили к тяжелому шоку. Здорового человека этот шок мог превратить в законченного идиота. Пучкова на свой страх и риск отменила предписанный главным врачом метод лечения и постаралась в тайне от начальства уберечь психику диссидента. Ее уволили с работы и в течение пяти лет не брали даже на должность медсестры. С трудом устроившись дворником в автобусный парк, она днем убирала огромную территорию, а по ночам писала диссертацию.

Свое изгнание профессор вспоминала с юмором, но сострадать чужому горю с тех пор стала еще острее.

Чайник давно вскипел и отключился, а Мария Васильевна, задумавшись, продолжала неподвижно сидеть за столом. К реальности вернул стук в дверь.

– Войдите, – разрешила заведующая отделением. На пороге стояла нянечка из приемного покоя, держа перед собой мятый листок бумаги.

– Я вот тут нашла… – робко начала женщина.

– Маша, что вы мнетесь на пороге? Я же не кусаюсь, – ободрила ее Пучкова: – Заходите в кабинет. Что вы там нашли?

Маша подошла к столу и протянула листок профессору:

– Может, я дура неграмотная, но здесь что-то о смерти. Подумала, вдруг вас заинтересует.

Мария Васильевна взяла бумагу. Разгладив ее на столе, увидела лист, исписанный колючим неровным почерком и забрызганный мелкими бурыми пятнами. Пучкова без очков не могла разобрать текст, но почерк ее заинтересовал. Она сразу поняла – автор записки находился в состоянии тяжелого психоза с наложением сильного алкогольного опьянения.

– Маша, где ты это нашла? – Спросила она у нянечки.

– Убирала в шкапчик вещи пациентки. Это у нее в лифе было.

– Какой пациентки? Из нашего отделения?

– Той, что давеча поступила в беспамятстве.

– Спасибо, Маша, иди.

Не дожидаясь, пока нянечка удалится, Пучкова достала из ящика очки и углубилась в чтение. Дочитав до конца, вытащила из ящика лупу и перечитала еще раз в десятикратном увеличении. Сомнений у нее уже не осталось. Она держала в руках предсмертную записку мужа Елены Ивановны. В ней мэр города Глухова и муж пациентки Пучковой признавался жене, что скрывал информацию о страшном преступлении, совершенном в городе много лет назад. Из содержания записки следовало, что он неоднократно порывался рассказать супруге об этом, но всякий раз, опасаясь ее реакции, признание откладывал. Письмо заканчивалось словами: “Теперь, Ленуля, ты знаешь все. Понимаю, что никогда меня не простишь, а существовать без тебя я не смогу. Ставлю точку в своей жизни и нашей любви. Твой Трофим”.

Мария Васильевна знала, что муж Елены Ивановны сильно пил, с каждым разом все тяжелее выходя из запоев и в конце концов застрелился. Разглядывая листок, доктор поняла, что бурые пятна на бумаге не что иное, как кровь самоубийцы. Она осторожно, двумя пальцами отложила страшный документ и стала напряженно размышлять, как с ним поступить. В качестве законопослушного гражданина она обязана сдать его следственным органам. В нем говорится об убийстве человека, а у таких преступлений нет срока давности. С другой стороны, эта бумага может послужить действенным лекарством для ее пациентки. Если учесть, что преступники столько лет разгуливали на свободе, несколько дней ничего не изменят.

Профессор Пучкова легко восстановила порядок событий. Елена перенесла стресс вовсе не от того, что увидела кровь самоубийцы. Она успела прочитать его послание, перенесла шок, и он привел к рецидиву болезни. Если бы Лена потеряла рассудок при виде покойника, она бы не стала засовывать записку под лифчик. Она успела прочитать ее и, возможно, в последнем сознательном порыве спрятала страшный документ у себя на груди.

Профессор Мария Васильевна Пучкова убрала листок в папку с историей болезни Елены Ивановны Ситенковой-Мараконовой, потрогала остывший чайник, снова включила его и, достав из холодильника картонный стаканчик с “домашним” творогом, поняла, что есть уже не хочет. Предстоящая возможность использовать находку нянечки Маши для уникального медицинского эксперимента “импульс голода” в организме доктора притупила.

Когда обер-лейтенант четвертой мотострелковой дивизии доблестного маршала Паулса замер в приволжских степях на окрик “хенде хох” и, бросив автомат в снег, стоял, дожидаясь пленения, ему и в страшном сне не могло присниться, что его новорожденный сын Отто через пол-века с небольшим окажется в русской глубинке по собственному желанию. И не просто окажется, а найдет там себе жену, работу, весьма далекую от его профиля, и поселится на вечное жительство на берегу тихой русской реки с символическим названием Глуша. Но все в жизни его сына случилось именно так. Сам Отто, вылетая в Москву, не только не предполагал, что задержится в России больше недели, а был уверен, что через десять дней уже успеет вернуться домой в родной Дормаген, чтобы вылететь в очередную командировку. Но все произошло вовсе не так, как планировал пунктуальный и добропорядочный немецкий инженер. Прибыв в Москву, он был неприятно удивлен отсутствием встречающих. Из предварительной переписки русских с его начальством Отто Вербер уяснил, что в московском аэропорту его встретят представители завода и отвезут в небольшой провинциальный город на служебном автомобиле. Город Глухов, куда его послало начальство, располагался где-то в медвежьем углу таинственной России, и попасть туда немцу самостоятельно казалось невозможным. Но поскольку его не встретили, а Отто немного говорил по-русски, он нашел автовокзал в Москве и до Глухова все же добрался. Но путешествие в провинциальный город стало только началом его приключений. Еще в автобусе он услышал от пассажиров, что мэр города, по личному приглашению которого он и прибыл в командировку, накануне утоп и лежит в гробу. На безлюдном цементном заводе командировочного встретил охранник, который предложил помянуть мэра. Затем поминки продолжились в квартире директора завода, Андрея Макаровича Телкина, как потом выяснил Отто, бывшего вожака местных коммунистов. Андрей Макарович оказался не только радушным хозяином, но и тонким психологом. Немецкого инженера он в гостиницу так и не отпустил. Отто жил у него всю неделю, пока руководил сборкой фильтра на цементном заводе. За это время Телкин сумел уговорить немца стать его заместителем и остаться в России. Приманкой послужило не столько высокое жалование, предложенное инженеру, сколько племянница Телкина, сорокадвухлетняя Марфа Григорьевна, несколько лет назад схоронившая мужа. Молодая вдова, а для шестидесятитрехлетнего инженера Марфа могла сойти за девушку, сразу покорила сердце закоренелого холостяка, и он отправил на завод в Кельн, где прослужил почти тридцать лет, заявление с просьбой освободить его от должности. Для своего возраста Отто оставался живчиком, способным работать по двенадцать часов в сутки. Он быстро разобрался с “российской спецификой” и через три месяца наладил производство и сбыт цемента в полном объеме. Через два года Андрей Макарович Телкин собрался на пенсию и передал директорство Верберу. Но и на этом приключения немца не закончились. Проработав год на государственном предприятии, он попал под приватизацию завода и оказался служащим частной компании. Хозяев у него появилось двое. Один жил где-то в Англии, и Отто Вербер его никогда не видел. Зато постоянно встречался с молодой дамой, владевшей другой половиной акций. Хозяйка часто приезжала на завод, подолгу беседовала с немцем, вникая во всевозможные тонкости дела, а затем сделала ему неожиданное предложение. Мака Соловьева, а именно о ней идет речь, сровняла с землей все, что находилось на территории бывшего кащеевского кооператива, сохранив лишь церковь и его коттедж. В коттедже она поселила священника, а на месте бывших строительных магазинчиков, авторемонтных мастерских и кафе “Какманду” задумала построить гигантский супермаркет, способный обеспечить всем необходимым не только Глухов и его окрестности, но и чуть ли ни всю область. Помимо этого она прикупила участок рядом с цементным заводом с целью построить там фабрику по производству высококачественного красного кирпича. Немецкому инженеру она предложила возглавить руководство всем комплексом работ. Помимо космической зарплаты в двадцать пять тысяч долларов, он получал бесплатно коттедж на берегу Глуши и вертолет для личного пользования. Отказаться от такого предложения Отто не смог, а сообразительная работодатель заполучила работника, генетически не способного к воровству, чем экономила себе суммы во много раз превышающие оклад немца.

Пока шла стройка, Отто Вербер спал по три часа в сутки. Он похудел, пищу принимал стоя и едва находил раз в неделю силы и время для любимой Марфы. Но жена не роптала. Русская женщина стала ему тем спутником жизни, о котором Вербер мог только мечтать. Она не требовала воскресных походов в церковь, обходилась скромным гардеробом и содержала дом и сад в чистоте и порядке. В свою очередь, Марфа не могла нарадоваться на мужа. Она забыла, что такое нехватка денег, ее окружали дорогие и солидные вещи, но самое главное, супруг за одиннадцать лет их совместной жизни ни разу не напился до скотского состояния. Ее первый муж хоть и работал инструктором райкома партии, каждую неделю завершал тяжелым загулом, что и привело к его преждевременной кончине.

Закончив стройку, Вербер имел право уйти на пенсию, но Мака уговорила его остаться на службе в качестве ее заместителя во всех глуховских проектах. Теперь он обходился без вертолета. В девять утра темно-серый Крайслер подкатывал к коттеджу немца и отвозил его в офис из бетона и стекла, возникший рядом с гигантским супермаркетом. Здесь, в просторном кабинете, Отто Вербер принимал доклады и корректировал работу предприятий Соловьевой. С хозяйкой Вербер встречался раз в две недели. Либо она сама приезжала в Глухов, где проводила пару дней в своем особняке над речным омутом, либо Отто для доклада ехал к ней в Москву. Занятый цифрами доходов и затрат империи хозяйки, он мало что замечал вокруг. Не заметил пожилой немец и появившейся несколько дней назад напротив его коттеджа старенькой легковушки. Машина дожидалась, пока он сядет в “Крайслер”, и на почтительном расстоянии сопровождала его до места работы. Там невзрачный автомобиль парковался на просторной стоянке супермаркета и, пока Вербер не выходил из офиса, оставался на месте. Если же немцу приходилось выезжать на предприятия, старенький автомобиль снова ненавязчиво его сопровождал. Слежка велась настолько грамотно, что даже бдительная служба безопасности Маки, созданная все из тех же бывших уголовников Кащеева, ничего не заметила. Пришел день доклада. К коттеджу Вербера, как обычно, утром подкатил темно-серый Крайслер, и старик уселся на заднее сидение. Но на сей раз водитель не повез его в офис, а, выкатив на шоссе, ведущее к столице, помчал в сторону Москвы. Старенький “Жигуленок”, при всем желании, так быстро ехать не мог. И если бы не железнодорожные переезды с вечно закрытыми шлагбаумами и безобразные участки дороги с искореженным асфальтом, водитель старенькой легковушки безнадежно бы отстал. Но, по указанным причинам, ему удалось сохранить объект в поле своего зрения до самой Москвы. В столице, с ее забитыми автотранспортом улицами, преимущество мощного двигателя “Крайслера” терялось, и “Жигуленок” легко повис у него на хвосте. Прокатив по Садовому кольцу до Смоленской площади, американский лимузин миновал высотку МИДа, переехал Старый Арбат и свернул в переулок за метро Смоленская. У солидного “сталинского” дома он плавно подкатил к подъезду и остановился. Из дверей тут же выскочили три крепких парня с бритыми затылками и помогли Верберу выбраться из салона.